Фонтейнские каникулы, или невеста для Кавеха

Вечерний аперитив в саду особняка проходил под нежные переливы фонтанов и аромат цветущего жасмина. Воздух был теплым и сладким, а стол ломился от изысканных фонтейнских закусок и легкого игристого вина. Обстановка была столь же безупречной и утонченной, как и платье хозяйки дома. Мисс Мадлен, подруга Фаранак, оказалась оживленной дамой с острым язычком и цепким взглядом. Ее дочь, Клотильда, действительно была мила — скромная, вежливая девушка с умными глазами. К удивлению Кавеха, они легко нашли общие темы. — Вы говорите, изучали влияние света на восприятие пространства в архитектуре? — оживилась Клотильда, откладывая вилку. — Это удивительно перекликается с работой с тканями! Игра фактуры, оттенков под разным освещением… — Именно! — Кавех почувствовал настоящий интерес. — Вот, например, в главном читальном зале Академии мы… Он с упоением рассказывал о своем проекте, а девушка внимательно слушала, задавая уточняющие вопросы. Кавех начал расслабляться. Все было… приятно. Он почти не обращал внимания на мать, пока та не начала вставлять реплики. — Ах, мой Кавех всегда был таким талантливым! — сладко произнесла Фаранак, обводя взглядом гостей. — И такой ответственный. Я всегда знала, что он построит блестящую карьеру. Теперь бы и о личной жизни подумать… Не правда ли, Мадлен? Таким молодым людям пора осесть, завести семью. —О, без сомнений! — поддержала подруга, бросая на Кавеха оценивающий взгляд. — Устойчивость в жизни так важна. А где, как не в браке, найти ту самую опору? Кавех промолчал, лишь вежливо улыбнулся. Но краем глаза он уловил быстрый, понимающий взгляд, которым мать обменялась с мисс Мадлен. Молчаливый, полный тайного смысла кивок Люсьену, который, казалось, был полностью поглощен дегустацией нового сыра и лишь одобрительно хмыкнул в ответ. В воздухе повисло нечто невысказанное, от чего по спине Кавеха пробежал легкий холодок. Но он списал это на вечернюю прохладу и свое воображение. ... Следующие несколько дней пролетели в вихре экскурсий. Фаранак с упоением играла роль гида, показывая сыну роскошные достопримечательности Кур-де-Фонтейна. Они обедали в модных ресторанах с видом на ярко сверкающее море, пили чай в тенистых садах у озера и посещали выставки. Мать с искренним интересом расспрашивала о его работе, и Кавех, распаляясь, рассказывал о проектах, чертежах и своих победах. Но время от времени в его монолог вплетались странные, будто бы невзначай брошенные вопросы. — Ты так много работаешь, сынок, — начинала Фаранак, поправляя шляпку. — А на личную жизнь время остается? Всё в порядке? — Мама, — вздыхал Кавех, — у меня всё хорошо. Не беспокойся. — Но ты уже взрослый, состоявшийся мужчина, — не унималась она позже, за десертом. — Как насчет того, чтобы остепениться? Завести семью? Я в твои годы уже… — Мама, еще рано об этом, — отмахивался он, чувствуя, как внутри всё сжимается. — …А ведь имя ее уже есть? — как-то раз спросила она самым невинным тоном, глядя куда-то в сторону фонтанов. — Та особа, что смогла покорить сердце моего непокорного сына? Вопрос повис в воздухе. Кавех замер с бокалом в руке. Он почувствовал, как по его щекам разливается краска. Сказать правду? Произнести вслух имя Аль-Хайтама здесь, в этом идеальном фонтейнском саду, под пристальным взглядом матери, которая ждала ответа с сладкой, но непреклонной улыбкой? Он видел это в ее глазах — она не верила ему. Она была уверена, что он одинок, что все его отговорки — лишь детские попытки избежать серьезного разговора о будущем. И эта ее уверенность ранила гораздо сильнее, чем прямое неодобрение. — Мама, — сказал он тихо, отводя взгляд. — Я же сказал… Всё сложно. Давай не будем. Фаранак вздохнула с театральной скорбью, но отступила. Однако в ее глазах Кавех прочитал не понимание, а лишь твердую решимость — решимость докопаться до истины и устроить его жизнь так, как она, а не он, считала нужным. Сеть тихо опутывала его, и он, поглощенный попытками быть вежливым и не ранить ее чувства, даже не заметил, как плотно уже затянулись ее петли.