The Crown of Bohemia

ФЛЕШБЭК — Господин, прошу вас, проснитесь! У нас срочные новости! — стучит стражник в дверь уже в третий или четвёртый раз. Рацек трёт глаза. Туман от вчерашнего празднования ещё не рассеялся. Рядом лежит девушка из купален, имя которой он не может вспомнить. Голова гудит. Рацек поднимается и начинает движение в направление двери. Стражник снова барабанит в дверь. Рацек резко открывает её. — Пан, в лесу у Колиц нашли ещё один труп. Рацек замирает в дверном проёме. Стражник продолжает: — Мальчик, лет двенадцати. Пока не опознали… Рацек сглатывает. — Я скоро буду. Подготовь лошадей. Рацек быстро одевается и выбегает из комнаты, даже не попрощавшись с девушкой и полностью о ней забыв. По дороге он молится про себя, чтобы найденный ребёнок не оказался Индро. Рацек старается сохранять спокойствие, убеждая себя, что отцом мальчика является Мартин. Он — для мальчика пан, и только. Более десяти лет он повторяет эту мысль как молитву. Но. Иногда.... напившись, как вчера, он впадает в мечты о том, как они с мальчиком живут как семья и проводят время вместе. Каждый раз в такие дни перед сном Рацек говорит себе, что мог бы стать неплохим отцом, определённо не хуже Мартина. И что утром он постарается стать отцом для мальчика. Но. Но на следующее утро, с ясной головой, реальность вносит свои корректировки. Через четыре часа они прибывают на место в безлюдном лесу. Рацек замедляет шаг, приближаясь к месту преступления. Он смотрит на труп, готовясь, и с облегчением выдыхает когда подручный убирает полотно, а Рацек видит светлые волосы жертвы. К счастью, это не Индро, хотя мальчик того же возраста. Рацек медленно обходит труп, внимательно изучая детали. Он приседает на корточки, рассматривая тело. Мальчик голый, худощавый, с резко выступающими рёбрами. Кожа неестественно бледная, почти белая, но без синевы, которая обычно появляется при разложении. Рацек протягивает руку и касается плеча мальчика. Его палец покрывается белым порошком. Он нюхает его, запах странный, не похожий на запах разложения. Пахнет смолой, а белый цвет напоминает измельчённый известняк или муку. Его взгляд пробегает по телу, фиксируя синяки и ссадины. На шее особенно выделяются несколько крупных. Мальчика, очевидно, задушили. Рацек отходит в сторону, подавляя приступ рвоты. Через пятнадцать минут к нему подходит пристав. — Я почти уверен, что все случаи дело рук одного и того же человека, пан Рацек,— произносит он, делая довольно очевидное заявление. Рацек подавляет раздражение. — Мы собираемся сейчас поехать к ловчему, чтобы выяснить детали... именно он нашёл тело. — Я поеду с вами. — В этом нет необходимости, пан. Доверьте это нам. Рацек переводит взгляд с тела мальчика на пристава, физически ощущая, как кровь приливает к лицу. Он приближается, вытягивая шею, когда говорит: — Это четвёртое тело за год, седьмое за два года... и вы всё ещё предлагаете мне оставить это вам? Пристав слегка бледнеет, его губы едва шевелятся, но Рацек уже хватает его за грудки, вжимая в ствол дерева, чтобы тот не мог увернуться. — Я не потерплю ещё одной смерти! — его голос становится хриплым. — Найдите убийцу, или я повешу вас на этом месте! Пристав хаотично кивает головой. Рацек отступает. Он видит в нём хитрого гнилого пройдоху, навязанного свыше. Пристав уже который год ходит по Сазаве и ищет следы. Безрезультатно. Рацек чувствует, что если оставить дело на нём, ничего не изменится... Через несколько часов Рацек возвращается в Скалицу. Проходя мимо кузницы, он замечает, что Индро отсутствует во дворе, хотя Мартин уже работает. — Как дела, Мартин? — спрашивает он, слегка наклонив голову. — Всё хорошо, пан Рацек. Работа идёт, — отвечает кузнец, кланяясь. Голос спокойный. — Мартин, а где Индро? — спрашивает Рацек. Глаза Мартина слегка расширяются от удивления, затем на его лбу проступает складка. — Он что-то натворил, пан? — с тревогой произносит он, вызывая в Рацеке неприятное ощущение. — Я этого не говорил, — отрезает тот. — Он ушёл гулять с друзьями в лес за церковь. Рацек делает полшага назад. Он, видимо, меняется в лице, потому что Мартин замечает это. — Всё в порядке? — Когда он ушёл? Сколько времени прошло? — Примерно три часа назад, пан. Он должен вернуться в ближайшее время. Мартин смотрит вниз, на склон, и вскоре из-за домов появляется мальчик лет двенадцати с голубыми глазами и тёмно-русыми волосами. Рацек выдыхает и говорит Мартину: — Не позволяй ему ходить в лес пока. В округе всё ещё бродит убийца. — Ещё одного...? — Рацек кивает. Мартин мрачнеет. — Я надеялся, что всё это уже позади. Индро подходит ближе и, заметив их, неуклюже кланяется. — Где был? — спрашивает Мартин. — Гулял, — отвечает Индро. Рацек встречается глазами с Мартином и кивает ему. Тот отходит, оставив их наедине. — Не переживай, я просто хочу задать пару вопросов, — мягко говорит Рацек. — Я не переживаю… пан, — молниеносно отвечает Индро. Рацек немного улыбается. — Ты один выходил на прогулку? — С друзьями. — Где именно? — За церковью. — В лес заходили? — Да. — Видели что-то необычное? — Нет, пан. Радциг прочищает горло. — А может, твои друзья видели что-то странное и рассказали тебе об этом? — Нет, пан. Разговор не складывается. Рацек на мгновение замолкает. Ответы мальчика слишком лаконичные. Обычно дети говорят без остановки. Рацек вспоминает племянника своего друга, ровесника Индро. Того сложно заставить молчать… — Индро, — пробует ещё раз Рацек, — ты уверен, что ничего не заметил? Индро на мгновение задумывается, его взгляд устремляется к лесу. — Нет, пан. Мы просто гуляли. Рацек проводит рукой по волосам. Он уже собирается отпустить мальчика, когда замечает синяки на его шее с правой стороны. — Индро… откуда у тебя эти синяки? — Какие?.. — отвечает мальчик, потянувшись руками поправить воротник, но случайно обнажив синяки и на руках. — А… это… ерунда, подрался с парнями. Он отмахивается. Рацек смотрит на синяки. Потом на лицо мальчика. Он впервые с этим мальчиком, и впервые разговаривает со своим сыном, но вдруг с высокой степенью ясности понимает, что его сын, ему врёт. Рацек хмурится. Что-то горькое поднимается откуда-то из желудка. — Индро, расскажи… В этот момент раздаётся крик снизу. — Пан!! Его поймали!! В лесу у Копытёвок! Это помощник ловчего! Под его кроватью нашли одежду! Это точно он, пан!! Рацек останавливается. Его взгляд перескакивает между стражником и Индро. Он бросает взгляд на Индро, затем на Мартина рядом, и следует вниз по склону. Два часа спустя помощника ловчего вешают. Говорят, что он нанялся к ловчему два года назад, как раз когда начались убийства. В его комнате, под кроватью, нашли мешок с детской одеждой. Когда его ведут к виселице, он изо всех сил кричит о своей невиновности. Перед тем как выбивают бревно, он обделывается от страха. Рацек так и не уверен, что казнят именно того, кого следует. Слишком многое не складывается. Этот помощник славится как пьяница и бабник, его чаще видят в корчмах, чем в лесу. Но доказательства... В крепости решают отпраздновать поимку и казнь преступника. Рацек тоже пьёт, но что-то тревожит его. Продолжает. Он даже подумывает позвать Индро для нового разговора. Но потом решает, что достаточно. Преступник повешен. Улики есть. Завтра он отправится в Кутна-Гору на несколько месяцев, и его ждёт долгая дорога. Но ночью ему снится кошмар. СПУСТЯ ПОЛТОРА ГОДА ПОСЛЕ ОСАДЫ СУХДОЛА (НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ) Рацек трёт лицо руками, словно пытаясь вытеснить из памяти воспоминания. Он стоит на новой стене Скалицкой крепости, и пройдя, очередной раз, вдоль стены, он замечает, что работы по восстановлению практически завершены. Мастер-строитель оказался порядочным человеком. Стены стали прочнее, замок отремонтировали и расширили, добавив несколько новых помещений. Внутри поставили новую мебель, в качестве подарка. И теперь у Рацека есть роскошный дубовый стол и новая кровать. Деревню тоже не оставили без внимания. Там построили множество домов, дороги укрепили, и люди начали активно заселяться. Скалица стала лучше и даже больше, чем была. Сам Рацек же почти полностью восстановил добычу серебра: он расчистил шахты, заваленные Сигизмундом, и теперь Скалицкие рудники снова отправляют серебряную руду в Кутна-Гору, как и прежде. Рацек спускается вниз со стены, подходит к корыту и умывается. Он смотрит на своё отражение. Обычно аккуратно подстриженные волосы отросли и торчат в разные стороны, на лице легкая седеющая щетина, пурпуэн запачкан, а лицо отёкшее. В другое время он бы не позволил себе выглядеть так запущенно, но сейчас ему всё равно. Внезапно к Рацеку подходит стражник. — Пан, к вам пришёл гость. Впустить? Рацек кивает. «Наверняка снова о каком-нибудь шибко важном празднике, в который я должен вложится, дабы вся деревня и окрестности гуляли несколько дней, пили вино и если пироги», — думает он с раздражением. Он ощущает себя старым, пыльным дедушкой, хотя ему ещё не исполнилось и сорока. — Рад вас видеть, пан, — говорит Богута, заметив угрюмый вид Рацека. — Ждёте кого-то? Рацек удивлённо поднимает брови. — Ждал, — хрипло выдавливает он. — Но перестал. Курва мать, Богута... Я был уверен, что ты уже давно кормишь червей в какой-нибудь канаве. Где тебя носили демоны полтора года? За обедом Богута рассказывает Рацеку, что сразу после их расставания в Сухдоле он отправился в Седлецкий монастырь, а там кто-то рассказал церкви, что именно он выдавал себя за кардинала во время ограбления Итальянского двора. Поэтому сначала его посадили в тюрьму на несколько месяцев. Затем его освободили, но потребовали провести ещё год там, чтобы его не отлучили от церкви. Освободили его фактически всего неделю назад. — Надо же, — Рацек неожиданно усмехается, разглядывая Богуту, — а тебе монашеская жизнь пошла на пользу. Выглядишь почти святым. Даже румянец появился. Богута смеётся. — А вам, пан, я смотрю, праздная сельская жизнь на пользу не пошла, — отвечает Богута, разглядывая Рацека с насмешливой заботой. — Выглядите как крестьянин после недельной попойки. Если вас сейчас выставить у ворот, подадут милостыню. Рацек грустно смеётся и невольно проводит рукой по щетине, ощущая её неровность под пальцами. Когда разговор иссякает, повисает тишина. — Есть ли новости об Индро? — спрашивает Богута серьёзно. — Я уже знаю, что он стал пражским бургграфом и что его никто не видел с осады Сухдола. Рацек медленно покачивает головой, его взгляд скользит по новому, гладкому камню стен. — Всё так же... Все его распоряжения на бумаге, с печатью бургграфа. И по-прежнему никто не знает, где он. Но дел он... успел натворить немало. — Каких дел? В хорошем смысле? — спрашивает Богута, не понимая. — Да, в хорошем. С чего начать? — Рацек усмехается и начинает с лёгким энтузиазмом. — За полтора года он перевернул половину Богемии. Восстановил Скалицу, Сухдол, Малешов, Тынец, ещё несколько крепостей и с десяток деревень по всему королевству. Открыл заброшенные рудники в Брно и здесь. Новые тракты к Дрездену, где-то ещё расширяются старые дороги. Ввёл единую клеймёную гирю и «пражский локоть» для всех ярмарок. Купцы и торговцы теперь счастливы. — С каждым следующим перечислением голос становится всё грустнее. — На реке Лабе построил какой-то таможенный склад, там купцы теперь платят пошлину, а караваны идут под охраной до самой границы с Польшей. И, насколько знаю, он остановил набеги на южной границе Богемии. В общем, он строит, мирит, развивает… если верить слухам. Рацек залпом осушает кубок. — Гордишься им? — спрашивает Богута спокойно, как будто между делом. Рацек чуть не опрокидывает кубок, так резко ставит его на стол. Он не сразу находит в себе силы ответить. — Почему, — голос Рацека падает до хриплого шепота, — почему каждая собака считает нужным задать мне этот вопрос? Он вскидывает глаза на священника. Взгляд Богуты лишен осуждения только терпеливое ожидание. — Да, — выплевывает Рацек. — Я им горжусь. Я не слепой идиот. — Тогда почему ты такой... скисший? — Богута тянется к кувшину и невозмутимо подливает вино в оба кубка. — Замок у тебя как новенький. В мошне деньга звенит. Воевать тебе больше не надо, ты больше не гетман. Сиди да радуйся. Рацек молчит долго, глядя в темнеющее вино в кубке. Потом заговаривает, и голос его тихий, но в нём клокочет ярость, которую он едва сдерживает. — Я служил королевству почти двадцать лет, Богута. Двадцать чёртовых лет. — Пальцы сжимают кубок так, что ногти белеют. — Воевал, руководил армиями, собирал людей под знамёна. Убивал людей, когда приказывали. По молодости меня вообще почти не было в Скалице. Всё время — походы, войны, осады. Я отдал всё службе. Всё, что у меня было. Свои деньги, когда казна была пуста. Свою честь, когда нужно было выполнить грязную работу. Свой дом, когда Сигизмунд спалил его дотла. Своих людей, что умирали пачками. И даже семью… Он останавливается, пытаясь совладать с дыханием. Внутри что-то тёмное, мучительное. — Меня не было месяцами, а иногда годами, — его голос становится глуше, ниже. — Мартин растил моего сына как своего. А я? До того как Скалицу сожгли, я видел его только три раза… А потом в один день, когда казалось, что появилась возможность всё исправить, я… я остался ни с чем. И по иронии судьбы мне сейчас помогает именно мой сын, именно Индро, которому я не дал ничего. А не грёбаный король… Его голос становится тихим, почти шёпотом. Рацек прикладывает руку к лицу и усталым взглядом упирается куда-то в пол. Богута допивает вино. Он закрывает лицо ладонью. Оседает в кресле, уставший, раздавленный собственной бесполезностью. — Я понимаю тебя, Рацек, — говорит он наконец, и голос его становится твёрже. — Но знаешь что? Как будто бы тебе пора прекращать себя жалеть. Рацек поднимает голову, в его глазах вспыхивает гнев. — Жалеть? Ты считаешь, я... — Да, — безжалостно обрывает его Богута. — Именно это ты и делаешь. Рацек морщится, словно от удара. — Нам пора собираться, — продолжает священник, вставая со скамьи. — Завтра мы выезжаем в Сухдол. Или ты забыл? Пан Петр из Писека позвал нас на праздник. Сухдол отстроили. — Я... не поеду.... — хрипло отвечает Рацек, не поднимая взгляда. — Ты поедешь, — произносит Богута уверенно. — Если, конечно, хочешь узнать о том, что обнаружил Жижка. (НА ПОЛГОДА РАНЕЕ) Жижка окидывает взглядом разгромленный лагерь. Солнце садится, тени от сосен вытянулись по земле. Дым от догорающих костров смешивается с вечерним туманом. Трое его людей роют могилы на окраине, лопаты с хрустом впиваются в землю. Другие связывают пленников. Бывшие солдаты, превратившиеся в дезертиров или просто разбойники. Уже не важно. Они сидят в грязи. У одного разбит нос, кровь запеклась на подбородке, другой мелко трясётся, обхватив плечи руками. Четверо людей Жижки лежат неподалёку, накрытые забрызганными грязью плащами. Из-под одного торчит неподвижный сапог. — Жижка! — окликают его сзади. Жижка оборачивается. Микеш, молодой крепкий парень с широкими плечами и шрамом на щеке, идёт к нему. Сухие иголки с хрустом ломаются под его подошвами. Он смотрит себе под ноги. Кожаный доспех весь в крови, но не в своей. — Какого дьявола ты творишь? — рычит Жижка. Он делает шаг навстречу, заставляя Микеша остановиться. — Я приказал ждать сигнала! — Я думал, они нас заметили, и... — Ты не думал! — Жижка рывком указывает в сторону убитых. — Мы потеряли четверых! Они мертвы, потому что ты решил поиграть в героя! Микеш сглатывает, его кадык дёргается, но он не отворачивается. — Виноват, Жижка. Я... не рассчитал. — Уже третий раз. — Жижка смеряет его тяжёлым взглядом. Затем отворачивается и сплёвывает вязкую слюну на потухшие угли. — Отведи пленников к рихтаржу в деревню. Получи награду и возвращайся. Надеюсь, с этим ты справишься? — Да. Как прикажешь. Микеш уходит. Жижка садится на поваленное бревно, вытаскивает флягу со шнапсом и делает глоток. Жгучая волна прокатывается по горлу. Он утирает рот тыльной стороной ладони. «С Индро такого бы не случилось.» Жижка смотрит на пустую стоянку. «Индро оценил бы ситуацию, выждал, придумал план.» Жижка делает ещё глоток. За последние месяцы он ловит себя на этом слишком часто, он примеряет каждого человека к Индро. И каждый оказывается хуже. К нему подходит Станек, старый дозорный-ветеран с седой щетиной. Он тяжело дышит, опираясь на древко алебарды. — Пан Жижка, — хрипло произносит он. — Дозорные вернулись. Нашли на опушке заброшенную церковь. Крыша цела, стены стоят. Можно переночевать. Жижка кивает, пряча флягу обратно на пояс. — Хорошо. Собирай людей. Через час выдвигаемся.

***

Церковь показывается из-за деревьев, когда солнце ложится на горизонт. Камни здания кажутся невероятно древними в этом свете. Небольшое строение, обвитое сухим плющом. Створки ворот разбухли от сырости. Станек притаскивает длинную балку. Четверо солдат берутся за неё. Их сапоги скользят по мокрой траве. — На счёт три, — командует Жижка. — Раз, два, три! Балка с глухим стуком ударяется о дверь. Сыплется пыль, ржавые петли скрипят, но дерево не поддаётся. Они бьют ещё дважды. На третий раз засов с треском лопается, и створки распахиваются вовнутрь. Жижка с несколькими солдатами входит. В церкви темно. Узкие лучи закатного солнца бьют сквозь щели в проваленной крыше, в них кружится поднятая пыль. Шесть фигур стоят на коленях перед алтарём. Воздух внутри спёртый. Пахнет застоявшейся сыростью, сухой гнилью и чем-то приторно-сладким. Жижка морщится и прикрывает нос рукавом. — Приветствую вас, добрые люди! — хрипло говорит Станек, делая шаг вперёд. Эхо его голоса отражается от каменных стен. — Мы не причиним вам вреда... Фигуры не двигаются. Томаш подходит ближе. Его сапог задевает край одежды одного из молящихся. Тот даже не вздрагивает. — Матерь Божья... — выдыхает Томаш. Его сапог шаркает по каменным плитам, когда он отшатывается назад. Пальцы судорожно крестят грудь. — Это... мертвецы! Жижка шагает вперёд, отстраняя Томаша плечом, и перехватывает факел другой рукой. Свет выхватывает из полумрака лица. Крайний мертвец совсем парень, на подбородке нет и следа щетины. Он одет в простую крестьянскую рубаху, но его кожа белая, как молоко. Вместо глаз чернеют два округлых камня с нарисованными углём зрачками. Жижка протягивает руку. Касается шеи трупа. Кожа под пальцами сухая, как корка. Слой потрескавшейся белой краски осыпается на воротник. — Давно мертвы, — бормочет он, вытирая пальцы о штаны. — Месяца три-четыре, не меньше. Он обходит всех шестерых. Факел трещит, отбрасывая пляшущие тени. Все шестеро, молодые. Ни одному не дашь больше двадцати. И все выдернуты из разных миров. Рядом с крестьянином застыл подмастерье в суконном дублете с потускневшими медными пуговицами. За ним послушник в грубой шерстяной рясе. Четвёртый одет в богатый бархатный пурпуэн. «Бюргер, скорее всего.» Моль уже проела ткань на плечах, но серебряная нить на рукавах всё ещё ловит свет факела. Пятый бос, его спина обтянута рваной рогожей чернорабочего. У каждого белая побеленная кожа. У каждого пустой каменный взгляд. Последний труп заставляет его замереть. На мертвеце надет потрёпанный камзол с характерной вышивкой по вороту. Точно такой же носил его брат в молодости. Рука Жижки с факелом на секунду опускается, поднося огонь ближе к лицу трупа. «Не он.» Жижка медленно выдыхает через нос. — Жижка, это колдовство! Дьявольщина! — яростно шепчет Томаш рядом. — Согласен. Надо сжечь церковь, — добавляет Станек. Он крепче перехватывает оружие. Жижка осматривает трупы ещё раз. Его голос звучит ровно. — Это не колдовство, а дело рук человека. Томаш, приведи сюда рихтаржа. Надо, чтобы он это увидел. — Жижка задерживает взгляд на вышивке камзола. — И Станек... мне нужен будет один из твоих дозорных. Надо доставить письмо пану Яну Соколу из Ламберка. НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ В Сухдол они въезжают на четвёртый день пути. Утренний туман ещё держится в полях, и крепость выходит из него по частям: сперва тёмные конусы башенных крыш, потом светлая громада, потом частокол вокруг. На башнях висят флаги. Дорога выводит к воротам. Сверху окликают: — Кто идёт? — Пан Рацек Кобыла и отец Богута! К пану Петру! Скрипят створки. Они въезжают во внешний двор. Пахнет дымом, навозом и свежей стружкой. Двор ещё достраивают, и видно, что строят с размахом: крепость не просто чинят, расширяют. Часть деревянных построек разбирают и кладут заново, уже в камне. У кузницы звенит молот, под навесами сложены брёвна, бочки и штабеля тёсаного камня. Богута сворачивает дальше, на мост. Под настилом вода чёрная, стоячая, затянутая ряской. А в камышах кто-то невидимый возится и плещет. Копыта глухо стучат по доскам. Петр из Писека выходит им навстречу. Фетровая шляпа с пером, дублет тёмного узорчатого шёлка. Усы топорщатся в лёгкой улыбке. — Рад видеть, господа! Добро пожаловать в обновлённый Сухдол. Они спешиваются, и Петр крепко обнимает каждого. — Долго добирались? — Четыре дня, — отзывается Рацек. — Дороги развезло. — Зато доехали целыми. — Он кивает каким-то своим мыслям. — Велю подать вина. Взгляд Рацека идёт по стенам. В дальнем углу, где ядра проломили кладку до самого нутра панской комнаты, теперь встаёт свежая стена, светлее старой. Зубцы снова все на месте. А надвратная башня, под которой они только что проехали, тоже сложена заново, только в этот раз из тёсаного камня. — Смотрю, на камень не поскупились, — Рацек кивает на свежую кладку. — И как раз вовремя. — Петр понижает голос, но дальше не продолжает. Только поджимает губы и косится на новую кладку, будто прикидывает что-то про себя. — Никак опять к долгой осаде готовишься? — хмыкает Богута. — В прошлый раз нас тут три недели голодом морили. Под конец я уже на кое-что похуже крыс посматривал с интересом. Петр оборачивается к нему. И на полудвижении замирает. — Погодите. — Брови ползут вверх. — Вы что же … не слышали? — О чём? — Рацек хмурится. Петр смотрит на одного, на другого. — О том, что дело идёт к войне. — Петр говорит это медленно, словно сам ещё не до конца верит, что сообщает такое первым. Он жестом отсылает слугу, что подошёл было с кувшином, и понижает голос. — Его величество вёл переговоры с султаном Баязидом. И, по совести сказать, османы просили немногого: чтобы мы не совали нос в Валахию и не тянули руку венграм в их с турками распре. Взамен, они обещались не трогать наши южный границы. Опять же… — Петр поднимает руки. — … это то, что я знаю по слухам. В любом случае, это дело политическое, почти торговое, можно было сладить. Но… наш король, говорят, принял это на свой счёт, будто его поучают, как править и хотят обмануть... Слово за слово, и кончилось всё взаимными попрёками… и говоря даже хуже. Оба правителя ушли оскорблённые. И теперь по обе стороны точат мечи и сабли. — Он разводит руками. — А для нас пришёл указ… готовить гарнизон. Богута останавливается. Он молчит, потом крестится медленно, не тем привычным движением, каким священник осеняет себя между делом, а так, как крестятся над свежей могилой. — Курва… — выдыхает он наконец, совсем тихо. — За полвека османы не проиграли ни одной большой войны. А мы… мы только что отвоевались с Сигизмундом. Петр кивает. — И вот что ещё не идёт у меня из головы, пан Рацек. — Петр поворачивает к нему голову, и в голосе проступает осторожность. — Странно, право, что вам не прислали весточки. Уж кому-кому, а гетману с вашим именем… — Он обрывает себя. — Хотя, по правде, его величество с тех пор, как вернулся из плена, помнит, кажется, лишь те услуги, что оказаны лично ему… Петр ещё говорит, но Рацек уже не с ним. Привычка берёт своё, и он разворачивает карту в голове, как делал много раз, стоило прозвучать слову «битва» или «война». Он разом перебирает варианты: где встанут османы, откуда пойдут. Скорее всего, вверх по Дунаю, через венгерские земли, мимо Линца. Если посуху, то им придётся договариваться с Сигизмундом, и тот, обозлившись на Богемию, вполне может их пропустить. А если по воде, тогда им и вовсе не понадобится ничьего разрешения. Тысячи бойцов, закалённых десятилетиями войн с Сербией и с Византией, от которой остался лишь клочок земли вокруг Константинополя, так что и империей-то уже не назовёшь. Чём же встречать такую армию? «А тебе-то что за дело? Ты больше не гетман. И, похоже, никогда им больше не будешь». Мысль тяжело ложится поверх всех расчётов и оставляет после себя пустоту. — Это безумие, — говорит он наконец, с глубоким вздохом. — Война с турками, я имею в виду. Полтора года с прошлой войны. — Он качает головой. — Нас сомнут. — Истинно так, пан Рацек. — Петр вздыхает следом. — Да только мы люди подневольные. Он ведёт их внутрь. В главном зале даже днём сумрачно. По стенам идёт роспись: вьющиеся стебли, листья в зелёном и охряном, понизу пущена синяя ткань. Над длинным столом висят два железных круга со свечами, и огоньки качаются от сквозняка. Слуги накрывают к вечернему пиру. Рацек сразу находит знакомые лица. В дальнем углу сидит Самуэль, новый шрам через щёку, ещё розовый. Рядом Гинек, уже изрядно захмелевший. У окна Кэтрин машет рукой. Возле неё Кубенка играет в кости со слугой. У окна, спиной к ним Гануш тихо беседует с Йостом. За столом у камина Ян Птачек и Жижка, на доспехах Жижки бурые пятна. Сэм поднимается первым. — Богута! Пан Рацек! Гинек, покачнувшись, поднимает кубок. Вино выплёскивается на стол. — За возвращение блудных панов! Сэм обнимает священника. — Мы ждали вас ещё вчера вечером. — А мы только въехали, — отвечает Богута, бросая взгляд на стол. — Прямо к ужину, будто чуяли. — Так и было задумано. — Сэм оглядывает его. — В Колине, слушал слух, что тебя больше года продержали взаперти в монастыре. Что случилось? Богута пожимает плечами, будто речь о пустяке. — Нашёлся в Седлеце один добрый человек... Шепнул кому надо, что папский легат, под чьё благословение вы трясли Влашский двор, был довольно далёк от Рима и папского престола. — Он коротко кивает на Жижку, потом на Гинека за дальним столом. — А поскольку у легата того, по чистой случайности, оказалось моё лицо… — Весьма приметное лицо, — громко роняет Жижка. — Да. Ну вот, собственно, меня и попросили погостить. — Богута разводит руками. — Поначалу, правда, из удобств мне полагалась одна солома да крысы. Но после, по удачному стечению обстоятельств, со мной поговорили уже по-человечески и растолковали: либо год в стенах монастыря, либо петля. Я, сам понимаешь, особо не раздумывал, согласился. — Он обводит зал взглядом. — Ну а там уж отмолил всё, что можно, и даже чужие грехи прихватил. Особенно ваши. За столом сдержанно посмеиваются. Не смеётся один Рацек. Смех понемногу стихает. К ним подходят Жижка с Яном, жмут руки по очереди. — Грехи, значит, отмаливал. — Жижка усмехается краем рта и кивает им на скамью напротив, приглашая сесть. — Плохо, видать, старался. Раз твои молитвы до нас по дороге так и не добрались. На нас напали сегодня, как раз когда сюда добирались. — Напали? — Рацек садится напротив. — Да… какие-то разбойники, — Ян сплёвывает. — Как будто ждали нас у реки. — Не думаю, что ждали нас, — продолжает Жижка, рассматривая узоры на стенах. — Скорее это просто удачное стечение обстоятельств. В общем, в итоге нас выручил сотник Томаш. Оказался неподалёку. Богута прищуривается. — Томаш? Это тот который сотник в замке Троски? — Жижка киваем ему. — И он даже не попытался прирезать тебя после Небакова? — Я тоже удивился, — вставляет Ян, пожимая плечами. — Хотя, судя по его лицу, тёплых чувств он к тебе явно не питает. Жижка отвечает короткой улыбкой. — Плевал я на его тёплые чувства. Гануш отрывается от Йоста и идёт к ним. Смотрит на Рацека, хмурится. — Ты, друг мой, выглядишь так, будто тебя лошадь жевала. — Гануш сгребает Рацека в охапку, мнёт, хлопает по спине так, что слышно глухой стук. — Хотя, может, и к лучшему. На твоём фоне я теперь почти красавец. Гануш ухмыляется, и Рацек невольно отвечает тем же. — Рад тебя видеть, друг. Гануш поворачивается и хлопает Богуту по плечу. — А ты, старый греховодник. Похудел. Кормили тебя, как я слышал, одними молитвами? — И постной похлёбкой. Смеются все. Все, кроме Сэма. Едва смех начинает спадать, он подаётся вперёд — А про Индро? — Вопрос идёт напрямик, мимо любезностей. — Слышно что-нибудь? В зале все замолкают. Все смотрят друг на друга первые секунды, каждый будто проверяет напоследок, не завалялось ли у него хоть слуха, хоть обрывка. Кубенка отводит глаза. Гинек прячет лицо в кружку и тянет вино большими глотками. Жижка не торопится с ответом, опускает взгляд в стол. У окна медленно оборачивается Йост и смотрит на Рацека. Сам Рацек кладёт ладонь на колено и медленно стискивает. Лицо при этом остаётся неподвижным. Затем качает головой в стороны. Застолье разом тускнеет. Кто-то опускает кубок, кто-то отводит взгляд. Эта тема всегда где-то рядом, под спудом, и стоит её задеть, как веселье оседает само собой. Гануш первым стряхивает с себя тяжесть. Кладёт Рацеку руку на плечо. — Да брось. — Говорит совсем тихо, для него одного. — Я толковал с Йостом, он обещал попытаться снова, в этот раз через церковь. Рано или поздно узнаем, где твой сын. Никуда он не денется. Рацек коротко кивает. Веры в нём осталось совсем немного, но за слова он благодарен. Петр хлопает в ладоши. В притихшем зале звук выходит резким, и все оборачиваются к дверям. — Прошу внимания, господа! У нас гости. В зал входят двое. Первым пожилой, но ещё крепкий мужчина в богатом церковном одеянии; тяжёлый золотой крест покачивается на груди в такт шагам. Следом высокий, подтянутый пан в дорогом, но строгом гамбезоне. Вышитый на груди герб почти незаметен, сокол в пике. Жижка сразу коротко кивает ему. Ему отвечают тем же. — Позвольте представить, — Петр разводит руками, — его высокопреосвященство, прелат Иоанн из Йенштейна, и пан Ян Сокол из Ламберка. Пожилой старец за его спиной медленно поднимает руку. — Мир дому сему и всем, кто под его крышей. — Прелат, переступив порог, осеняет зал неспешным крестным знамением и только потом опускает руку, переводя взгляд с одного человека на другого. — Благодарение Господу, что привёл меня и моего друга под один кров с защитниками Богемии. Церковь помнит, чьими трудами полтора года назад войско Сигизмунда осталось без денег, без всякой охоты продолжать войну, и убралось из королевства восвояси. И помнит, чьей кровью эти стены устояли против того, что от этого войска ещё оставалось. И скорбит, что ни то ни другое не было вознаграждено королём по достоинству. У дальнего стола Гинек фыркает в кубок. — Ваша скорбь немного запоздала, высокопреосвященство, — ехидно отмечает Йост, наконец-то оборачиваясь от окна к залу. — И, боюсь, мало чем нам уже поможет. Прелат склоняет голову. — Вы, разумеется, правы маркграф. Скорбью сыт не будешь, а мёртвому наградой не подсобишь. Я не могу изменить прошлое. — Он чуть разводит руками. — Но прошлое затем и даётся, чтобы извлечь из него урок. А урок прост, страна, что разучилась благодарить тех, кто её спас, может остаться без спасителей совсем. Я ехал сюда не оплакивать вчерашние ошибки, почтенные паны, а позаботиться, чтобы их не повторили завтра. А это случится только тогда, когда у власти встанет надежный человек. — А вы на кого-то определённого намекаете, ваше высокопреосвященство? — Гануш не сводит с него глаз. — Я в загадки играть не мастак. Говорите прямо. — Всякое доброе дело требует терпения, пан Гануш. — Иоанн чуть поднимает руку. — И тщательности, с которой… — Иоанн. — Сокол едва наклоняет к нему голову. — Времени мало. Прелат умолкает на полуслове. Мгновение медлит, потом разводит ладонь в сторону Сокола, уступая. Тот немного расправляет плечи. — Скорбь оставим его высокопреосвященству. — Голос ровный, с лёгким нажимом, как у командира. — Мы с прелатом ехали сюда не вино пить и не над вашими наградами вздыхать. У нас дело. Ко всем, кто сегодня присутствует здесь. Он неспешно оглядывает присутствующих, делая паузу. — Через четыре дня в крепости Звиков пройдут переговоры. Важные настолько, что важнее в этом десятилетии уже не будет. После них, на обратной дороге, под королевской охраной повезут одного человека. Этого человека нужно у охраны забрать и доставить в безопасное место. Тихо, незаметно, быстро и, по возможности, без большой крови. — Он обводит их взглядом. — Вот, собственно, и всё дело. Короткое молчание. Потом за столом приходят в движение. — Погоди-ка. — Гануш медленно отставляет кубок. — Забрать человека с дороги, из-под королевской охраны. Ты, выходит, зовёшь панов в кусты у тракта? Как каких-то разбойников? Йост не возмущается. Он катает в пальцах кубок и смотрит на Сокола с лёгким прищуром. — И кто же этот ваш «один человек»? — произносит он наконец, лениво. — Вы проделали неблизкий путь. Подозреваю, это вы собрали нас здесь, через пана Петра. И просите об услуге, какую обычно оказывает десяток наёмников за горсть монет. — Он делает шаг и ставит кубок на стол. — Стало быть, одно из двух. Либо этот человек стоит безумно дорого. Либо… вы чего-то недоговариваете. — Он чуть наклоняет голову. — А возможно, и то и другое. Сокол выдерживает его взгляд. Уголок рта у него едва двигается. — И то и другое, маркграф, — соглашается он спокойно. Продолжать он не спешит. Взгляд его уходит с Йоста и неторопливо останавливается на Яне, затем на Рацеке. — Я говорю об Индржихе из Скалицы. Том самом, что ныне занимает должность пражского бургграфа. Разговоры обрываются на полуслове. Головы поворачиваются одна за другой, и все взгляды в зале сходятся на Соколе. Рацек кладёт обе ладони на стол. Ян резко встаёт. — Он жив?! — громко спрашивает он. — Жив, — продолжает Сокол, — И все эти полтора года он находится в Пражском Граде. Он был там с того самого дня, как его увезли из Сухдола, и ни разу не… — Быть того не может. — Жижка не дослушивает. Он подаётся вперёд, упираясь кулаком в стол. — Мы перетрясли Прагу. Кэтрин месяцами работала в Граде. Я бы знал. Сокол замолкает. Смотрит на Жижку долго, без прежней ровности, брови немного опускаются. — Пан Жижка, — вступает прелат, и в мягком его голосе слышна колкость, — будь ваши поиски хоть вполовину так хороши, как ваша уверенность, нам не пришлось бы ехать в этакую даль. — Он чуть склоняет голову. — В следующий раз, при работе ваших шпионов, удосужитесь заглянуть во внутреннее крыло замка. Гануш трёт рукой бороду. — Он что ли там, где живёт король? — Гануш переводит взгляд с прелата на Сокола и обратно. — Да на кой ему там сидеть? Если мне не изменяет память, у пражских бургграфов своя собственная… резиденция. — Сердце короля в руке Господней, пан Гануш. — Прелат разводит ладони, и жест выходит почти смиренным. — Куда захочет, туда и склонит. Не мне судить, отчего его величество держит подле себя тех, кого держит. — Притча. Глава двадцать первая. — Богута кивает, чуть улыбается. — Хорошая глава, ваше высокопреосвященство. Только в ней о том, что Господь правит королевской волей. А спрашивали вас о другом… Отчего нашего друга держат на засове? Он подаётся вперёд, и пальцы его ложатся на колени. — Давайте я разложу, как сам это вижу, а вы поправите, где ошибусь. — Богута прочищает горло. — Индржих был телохранителем при молодом пане. — Кивок в сторону Яна. — Потом в один день, по слову короля, стал бургграфом. Парень без рода, без земли, без родителей, бастард. Теперь вы говорите: полтора года он живёт в королевском крыле, хотя вроде как, должен быть свой дом. — Он коротко разводит руками. — Стало быть, одно из трёх. Либо он там телохранитель короля по совместительству, и тогда непонятно, к чему его прятать или ему прятаться. Либо узник, и тогда непонятно, к чему ему должность и печать. Либо он там по доброй воле, и тогда непонятно, к чему ему мы. — Он поднимает брови. — Так который из трёх, ваше высокопреосвященство? Прелат не отвечает, переводит взгляд на Сокола. — У всего есть причина, господа. — Сокол поднимает руку. — Мы к ней придём. Но не раньше, чем вы наберётесь терпения её выслушать. — Не согласен, пан Сокол, — встревает Йост. — Вы придерживаете причину, а нас просите верить наперёд. — Он складывает вместе ладони. — Давайте я скажу прямо то, что все за столом думают, но молчат из вежливости. Мы тут вшестером, а с вашим приездом и ввосьмером, уже наговорили достаточно, чтобы король при желании развесил нас вдоль дороги на Прагу. Один такой сбор панов могут посчитать изменой, если не прикрыть его большим пиром. Так что доверие в нашем случае не любезность, а валюта. И я такую валюту… — Да хватит! — Ян бьёт ладонью по столу. Он бросает короткий взгляд на дядю, привычно ожидая окрика, но Гануш молчит. — Я хочу услышать одно! Как нам его оттуда вытащить?! — Никак, — спокойно отвечает Сокол. — Если только у вас где-то не припрятана армия в минимум полторы тысячи человек. Ян медленно ведёт взглядом от лица к лицу, и вопрос его понятен, без слов. Жижка коротко качает головой. Гануш взгляда не отводит, только грузно вздыхает. Рацек видит, как этот немой вопрос идёт по кругу и неотвратимо приближается к нему. «За месяц против короля такого войска не поднять, — думает Рацек. — В нынешней разрухе его не поднять и с гетманской печатью в руках. За полгода, пожалуй, можно, при помощи союзников. За год собрал бы наверняка. Только нет у меня ни полугода, ни года. И печати больше нет. Да и будь они… на такое войско нужна прорва денег.». Взгляд Яна доходит до него. В нём столько надежды, что смотреть больно. Мальчишка просит отца спасти сына. Рацек выдерживает этот взгляд. Потом медленно качает головой и отводит глаза. — Я ценю, что пан Птачек верит в наши возможности, — подаёт голос Петр. Он так и стоит у дверей, рядом с гостями, и говорит мягко. — Право, это лестно. Но такого войска нам, к великому сожалению… — Не собрать. Это ясно, — обрывает его Жижка, не дослушав. Он разворачивается к Соколу и смотрит в упор. — Вы бы не тащились сюда, если б не знали, как обойтись без войска. — Верно, — соглашается Сокол. — Как я уже говорил вам: через четыре дня в крепости Звиков пройдут переговоры. Мы с его высокопреосвященством делаем всё, чтобы от короны отправился бургграф. Письма ушли, нужные люди при дворе и совет уже подталкивают короля к этому решению. — Он на мгновение умолкает. — С османской стороны хуже. Прибудет ли сам Баязид или пришлёт великого визиря, мы не знаем до сих пор. Но кто бы ни приехал, второго такого случая не будет. Это последняя возможность сгладить ситуацию… Йост негромко смеётся. — Простите, господа. — Он поднимает ладонь. — Но со стороны это смахивает на фарс. — Кубок опускается на стол. — Мальчику сколько нынче? Восемнадцать? Девятнадцать? Юнец, не ведший в жизни ни одних переговоров. Бастард, которого бог весть как занесло на место второго человека в королевстве. И его сажают напротив султана, или визиря, что вдвое его старше, чтобы договариваться о мире между королевствами. — Он качает головой. — Это будут не переговоры, господа. Это будет посмешище. Сокол не отвечает сразу. Только наклоняет голову, чуть, на палец. — Я учту ваше мнение, маркграф. — Полно, сын мой. — Прелат поднимает ладонь раньше, чем Йост успевает продолжить. Голос у него мягкий, почти ласковый. — Сдаётся мне, вы задаёте вопросы, ответы на которые давно знаете сами. И спрашиваете не затем, чтобы услышать новое, а затем, чтобы услышать подтверждение. Йост улыбается одними губами. — Так, может, просветите остальных. — Рацек говорит тихо. Он смотрит на Йоста в упор и не мигает. — Раз уж пан маркграф всё знает. Йост поворачивается к нему, но не успевает нечего сказать. — Да на кой его вообще вытаскивать?! — Гинек поднимается из-за дальнего стола. Его ведёт, он цепляется за столешницу, кубок едет по доскам, оставляя мокрый след. — Нет, вы мне растолкуйте. Сидит парень в замке. Под королевским крылом. Золотом, поди, осыпан по самые уши. В бургграфских делах у него, что бы там пан маркграф ни пел, вроде как выходит толк, бумаги вон с его печатью ходят. Теперь поедет державу спасать на переговоры… — Он тычет кубком в сторону Сокола, вино плещет через край. — Так может, оставите парня в покое? Пусть делает свою работу. — Мы должны! — голос Яна влетает на несколько тонов вверх. — Здесь нет человека, которому он не помог бы. Жижку он из Тросок вытащил. — Жижка чуть кивает. — А тебя, Гинек? — Ян поворачивается к нему. — Он вообще от виселицы спас. Тебе этого мало?! Мы должны узнать, что с ним всё в порядке! И должны его вытащить, потому что он наш друг! Гинек фыркает и тяжело садится обратно. — Друг… Да, особенно твой друг. Он же лез за тобой… а, не важно. — Он криво ухмыляется. — Вот что я тебе скажу, птенчик. Он уже не твой телохранитель. А важный хер с печатью и королём под боком. Может, он про тебя и думать забыл. И про всех нас заодно. — Он тянет вино и договаривает уже тише. — Я бы на его месте точно забыл. Ян бледнеет, готовится встать. Жижка кладёт руку ему на плечо. Хлопает несколько раз. И тут Рацек замечает, что гости молчат. Сокол стоит, как стоял, но взгляд его ушёл куда-то поверх голов. Прелат разглаживает рукав, медленно, второй раз подряд одно и то же место. Потом они переглядываются. Коротко, на полвздоха. Йост это видит.. — Господа, — говорит он негромко. — Пан Гинек, задал хороший вопрос. И как я вижу, у вас нет готового ответа. — Он подаётся вперёд и кладёт ладонь на стол. — Как я уже сказал, доверие здесь чрезвычайно важно для нашего дальнейшего взаимодействия. Либо вы сейчас выкладываете всё что знаете, либо я велю седлать лошадей. Тишина. Слышно, как лает собака во дворе. Прелат вздыхает. Потом подбирает полы одеяния и опускается на скамью, по-стариковски, как человек, который собрался сидеть долго. Упирает ладони в колени. Оглядывает зал. — Что ж. Похоже, разговор у нас выйдет длинный, — говорит он. — И до крайности доверительный. Из тех, что не выходят за стены, в которых сказаны. — Он поворачивает голову к дверям. — Пан Петр, велите подать вина. И, думаю, можно зажигать свечи.