The Crown of Bohemia

Ледяная вода смыкается над головой, вышибая из лёгких остатки воздуха. Холод бьёт отовсюду сразу, грудь стискивает так, что не вдохнуть. Тело сводит судорогой. Рёв, пузыри, муть. Где верх, а где низ, не понять: пузыри уходят куда-то мимо щеки, вбок. Течение подхватывает его и несёт, переворачивая. Боль в плече вспыхивает с новой силой, ослепляя. Индро бьёт ладонью вниз, ещё раз, ещё, пытаясь вытолкнуть себя. Намокший кафтан наливается тяжестью, сапоги тянут ко дну. Он рвётся вверх, пытаясь вынырнуть, разглядеть хоть что-то. На мгновение его голова показывается над водой. Рассветное небо, скалы. Он успевает увидеть лишь, как несколько арбалетных болтов со свистом входят в воду совсем рядом. «Мехмед… где Мехмед?» Индро пробует осмотреться, но река затягивает его вниз. Он открывает рот, чтобы крикнуть, и вода тут же вливается внутрь, обжигая нос и горло. Он барахтается, колотит по воде здоровой рукой. Бесполезно. Пальцы загребают воду, но раненую руку выворачивает от боли. Лёгкие горят, требуя воздуха. И тут ноги натыкаются на что-то твёрдое. Камень. Индро отталкивается от него, вылетая на поверхность. Короткий судорожный вдох, похожий на всхлип. Воздух дерёт горло не хуже воды. Он пробует в рывке ухватиться за ближайшую скалу. Пальцы скользят по мокрому камню, и поток снова затягивает и кружит его. Древко болта мешается при каждом движении. Индро хватается за него, стискивает древко и ломает с хрустом. Боль такая, что он резко глотает воду. Индро пробует барахтаться наискось... к берегу, гребёт обеими руками, рвано, без ритма. Каждое движение раненой рукой выворачивает тело от боли и судрог. Силы заканчиваются. А берег не приближается. Его снова затягивает под воду. Он смотрит на поверхность воды, пытаясь сделать ещё рывок, но чёрные пятна начинают застилать взор. Звуки уходят. «Вот и всё», — мелькает в голове. И в этот момент, когда Индро уже перестаёт бороться, чьи-то руки подхватывают его сзади и резко тащат вверх. Он вырывается на поверхность, жадно хватая ртом воздух, кашляя и захлёбываясь. Кашель рвёт грудь изнутри. —* Держись за меня! — рычит над ухом знакомый голос. — Руки на плечи! Индро, почти ничего не соображая, повинуется. Пальцы соскальзывают с мокрой ткани, он цепляется снова за широкие плечи. —* Дыши, — приказывает Мехмед. Вода хлещет в лицо. Индро дышит, когда получается. Проходит, кажется, целая вечность, прежде чем судорожный кашель стихает, а дыхание становится хоть немного ровнее. Под ладонями ходят мышцы, Мехмед гребёт за двоих. —* Теперь слушай, — продолжает Мехмед. Голос у него ровный, хотя сам он тяжело дышит, удерживая обоих на плаву. — Начинай двигать ногами. Вот так, вверх-вниз. Помогай мне. Мехмед делает несколько сильных, размеренных движений ногами, показывая. Индро, собрав остатки сил, пытается повторить. Ноги как деревянные, но он заставляет их двигаться. Раз. Два. Раз. Два. —* Хорошо, — голос Мехмеда звучит почти одобрительно. — Продолжай. Индро приподнимает голову, пытаясь осмотреться. Вокруг только скалы, отвесные, мокрые, в тёмных потёках. На такие им сейчас не забраться. Он оглядывается назад: замка уже не видно. —* Скоро… река разделится, — хрипит он. — Нам надо держаться левее. Там будет берег. Мехмед не отвечает, лишь мощнее работает руками, таща обоих сквозь ледяной поток. Индро считает движения ног, сбивается, начинает заново. Ног он уже почти не чувствует. Спустя долгое время река действительно начинает расширяться, разветвляясь. Они остаются в левом, главном потоке, и наконец впереди показывается пологий, заиленный берег. С трудом, цепляясь за скользкие корни и камни, они выбираются на сушу и падают на мокрую землю, не в силах пошевелиться. Индро лежит на животе, прижимаясь щекой к холодной, пахнущей тиной грязи. Каждый вдох отдаётся болью в простреленном плече, в горящих лёгких, во всём теле. В ушах оглушительно стучит сердце. Тело колотит крупной дрожью. С веток над головой капает. От реки тянет холодом. Рядом тяжело дышит Мехмед. Они лежат так, не в силах издать ни звука, пока дрожь понемногу не отпускает. Индро с трудом переворачивается на спину. Небо над ним серое, низкое. Он смотрит на Мехмеда. Тот сидит, опершись на руки, голова опущена. С волос его течёт, капли срываются с подбородка. Из бедра, пробив дорогую ткань штанов, торчит арбалетный болт. —* Ты… — начинает Индро, но голос срывается. Он откашливается. — Ты ранен. Мехмед медленно поднимает голову. Лицо у него бледное, дышит он через нос, медленно, как дышат, когда пересиливают боль. —* Пустяки, — бросает он. На последнем слоге дыхание сбивается. Он смотрит на плечо Индро, на пропитанные кровью кафтан и рубашку. — Не хуже твоего. Индро пытается сесть. Голова кружится, плечо рвёт при каждом движении. Он стискивает зубы, подавляя стон. Мехмед подползает к нему, волоча раненую ногу. За ним остаётся тёмный след. —* Дай посмотрю. Не дожидаясь ответа, он приспускает с его плеча кафтан и разрывает мокрую ткань рубашки. Пальцы у него холодные. Здоровой рукой Индро тут же прихватывает у горла. Повязка размокла, но держится. Болт сидит глубоко, из плеча торчит лишь небольшой деревянный обломок. Кровь, разбавленная водой, сочится из раны. —* Надо вытаскивать, — говорит Мехмед. —* Сначала твой, — отвечает Индро, пододвигаясь ближе. Мехмед хмурится, но не спорит. — Готов? Мехмед кивает. Индро берётся за древко болта двумя руками и резко выдёргивает его. Слышит сдавленный хрип, чувствует, как нога под его ладонями напрягается. Индро выбрасывает болт в реку, быстро стягивает кафтан и рубашку, стараясь почти не шевелить левой рукой. Мокрая ткань липнет, не поддаётся. Рубашку он разрывает на две части, помогая себе зубами. Одной половиной туго перетягивает бедро Мехмеда. Пальцы не гнутся, узел не даётся с первого раза. —* Аллах… что это? — хрипло говорит тот, когда Индро заканчивает. Индро прослеживает его взгляд: тот прикован к его торсу, к месту, где сползли размокшие повязки. Там виднеется сеть тонких, пересекающихся шрамов. Одни линии старые, белёсые, другие свежие, воспалённо-красные или кровоточащие. Они сплетаются в узоры, напоминающие буквы, но в сущности составляют лишь бессвязную вязь. Индро тянется за кафтаном, но Мехмед останавливает его. —* Подожди, — произносит он хрипло, с усилием отводя глаза. — Теперь твоя очередь. Индро вздыхает и кивает. Отползает ближе к дереву и приваливается спиной, вцепляется зубами в рукав кафтана. Мехмед кладёт одну руку ему на здоровое плечо, придавливая к дереву, а другой берётся за болт. —* На счёт три, — говорит он. — Раз… Дальше он не считает. Резкий рывок. Белая, ослепляющая вспышка. Индро кричит, но крик тонет в мокрой ткани. Сознание гаснет, а когда он приходит в себя, то лежит, тяжело дыша, и Мехмед уже перевязывает его рану вторым куском рубашки. —* Всё, — говорит Мехмед. — Теперь надо уходить отсюда. Нас могут искать. Мехмед с трудом поднимается, цепляясь за ствол ближайшего дерева и перенося вес на здоровую ногу. Индро, тоже встаёт, с усилием. Ноги дрожат, всё перед глазами плывёт. Он ждёт, упёршись ладонью в кору, пока лес перед глазами не остановится. —* Я надеюсь, ты знаешь, куда нам? — спрашивает Мехмед. Индро заставляет себя собраться, переждать дурноту. Карты. Он должен вспомнить. Река… Отава. Быстрая, с крутыми скалистыми берегами. Где-то здесь, на этом берегу, есть деревня. Но названия он не помнит, и идти до неё… может, час… может, не один. Он переводит взгляд на Мехмеда. Тот стоит, прислонившись к дереву, глаза полуприкрыты, на бедре расплывается тёмное пятно. Они не дойдут. Что делать? Он лихорадочно перебирает варианты. Лагерь. Опасно. Что делать? Дыхание снова срывается. Пальцы сами стискивают мокрый кафтан. Он поднимает голову, осматривая лес. И внезапно, шагах в десяти от себя, видит Рацека. Шум реки за спиной будто глохнет. Рацек сидит на поваленном дереве под старым дубом и читает какой-то свиток. Затем поднимает голову, и его спокойный, чуть усталый взгляд встречается со взглядом Индро. «Знаешь, Индро, — раздаётся знакомый голос, — я не теолог, но давным-давно пришёл к выводу, что единственное, что имеет смысл, это то, что всё это испытание. Жизнь… это один длинный ряд испытаний». —* Индро? — Голос Мехмеда, хриплый и встревоженный, вырывает его из оцепенения. Видение исчезает. Река снова шумит рядом. —* Ты знаешь куда нам идти? Индро не отвечает. Он моргает, прогоняя остатки наваждения, но взгляд не отпускает поваленное дерево. Над ним, над тем самым местом, где только что сидел Рацек, покачивается ветка старого дуба. На ветке, у самого ствола, что-то висит. Индро делает несколько шагов от берега, подходит ближе. Тесёмка. Маленькая, пожухлая, выцветшая до серого. Знак диркачей.

***

Искомое место они находят на удивление быстро, но вход в пещеру скрыт так искусно, что приходится потратить время на поиски. Индро ищет сам, усадив Мехмеда. Тот пробует спорить, но Индро уже не слушает. Мокрая одежда липнет к телу, его трясёт, и он сам не разберёт, от холода или от потери крови. Вспышки боли в плече накатывают всё чаще, голова кружится, но он упрямо продирается сквозь заросли, ощупывает каждый выступ и каждую трещину. Наконец рука натыкается на пустоту. Нашёл. Вход узкий, но внутри пещера оказывается просторной и на удивление сухой. Пахнет сыростью, и лёгкой затхлостью. Он помогает Мехмеду доковылять до неглубокой ямы, обложенной камнями, где явно не раз разводили огонь. В своде пробивается большая трещина, в которую уходит дым. У стены сложены дрова, старые, но сухие. Индро осторожно опускает Мехмеда на пол и вкладывает в его ладонь кремень и трут, найденные на камнях. —* Индро… — Мехмед ловит его за рукав. Пальцы у него ледяные. —* Потом, — отвечает Индро и высвобождает руку. Пока Мехмед, сцепив зубы, чиркает кремнём раз-другой, искры сыплются на трут и гаснут. Индро, шатаясь, бредёт вглубь пещеры. Полумрак скрывает углы, но глаз различает очертания брошенных вещей, несколько сколоченных из грубых досок ящиков, пара сундуков, обитых ржавым железом. Пыль лежит на всём толстым слоем. Здесь давно никого не было. Он принимается вскрывать их один за другим. Крышки поддаются туго, каждая отзывается рывком боли в плече. «Хм.Удивительно, как тебя ещё не убили…» — звучит в голове голос Жижки. Индро вздрагивает, едва не выронив крышку. Замирает, вслушиваясь. Только Мехмед чиркает кремнём у входа, да где-то в глубине размеренно капает вода. Никого. Он встряхивает головой и возвращается к ящикам. Схрон не пуст. За одним из ящиков свалены в кучу шкуры, ещё крепкие на вид. Индро проводит по ним ладонью и коротко выдыхает. В небольшом сундуке отыскивается склянка со спиртом, почти полная, несколько свёртков чистых повязок, а на самом дне, под ворохом тряпья, ещё одна склянка, поменьше, с ромашковым отваром. В центре наконец занимается огонь. Он возвращается к Мехмеду. Костерок маленький, неуверенный, пламя отбрасывает на стены пляшущие тени. Мехмед сидит, вытянув раненую ногу, и подкладывает дерево в огонь. Затем они стягивают верхнее и раскладывают на камнях у огня. Индро остаётся полуголым. Шею он так и не открыл: повязка на горле размокла, обвисла, но он её не трогает. Мехмед косится на неё и на его шрамы, но молчит. Индро опускается на колени рядом с ним и молча распечатывает склянку со спиртом. «Парень, жизнь не прощает слабых!» — глухо говорит Сухой Чёрт ему в спину. Индро не оборачивается, но плечи тут же напрягаются. Он стискивает зубы, смачивая тряпицу. Сперва промывает и перевязывает рану Мехмеда, работая быстро и сосредоточенно, стараясь не слушать его сдавленное шипение. Со своим плечом выходит хуже. От первого прикосновения спирта перед глазами белеет, к горлу подкатывает. Мехмед молча отбирает у него тряпицу и заканчивает сам. Индро протягивает ему склянку с отваром. —* Выпей. —* А ты? —* Я в порядке, — лжёт Индро. Мехмед смотрит на него долго. Потом делает два глотка и ставит склянку на камень между ними. В углу пещеры Индро замечает подобие лежанки. Он тащит лежанку ближе к огню, но тут же отдёргивает руку, как обнаруживает, что она кишит мёртвыми червями, а от тряпья несёт гнилью. Он ногой отбрасывает лежанку в строну стены. Туда, где в полумраке он видит силуэт Яна. «Это твоя вина, что всё пошло к чёрту!» — выкрикивает тот, делая шаг ему на встречу. Индро мотает головой, силуэт исчезает, взгляд опускается на гнилую лежанку. «Нужно сделать новую». —* Индро, сядь, — говорит Мехмед. Голос его доносится словно издалека. — Я сам. Он упирается ладонью в камень и пробует подняться. Раненая нога тут же подламывается, он съезжает обратно и шипит что-то по-османски сквозь зубы. Индро не отвечает. Он уже бредёт в тот угол, где лежат шкуры, и принимается таскать их к огню, одну за другой. Каждый шаг даётся с трудом. Мир сужается до пятачка света от костра и пляшущих теней. «Учись быстро, молодой человек…» Индро замирает на мгновение, потом с силой бросает шкуру на пол. «Маркварт фон Аулиц... Ты мёртв. Я видел». Мехмед что-то говорит, но слова рассыпаются, не складываются. «Раз уж ты выбрал путь приключений, тебе придётся сражаться!» «Папа…» Индро медленно выдыхает. Расстилает ещё одну шкуру. «Просто постарайся не сдохнуть, Индро», — тихо шепчет где-то рядом Кэтрин. Индро идёт за последней, самой большой и тяжёлой шкурой. Поднимает её и не сразу понимает, почему качнулись стены. Следом шёпотом звучит голос у самого уха. «Тебе все ещё надо многому научится…». Индро на мгновенье вздрагивает. Это Рацек. Совсем рядом. Индро зажмуривается, дёргает головой. Голос Мехмеда снова пытается пробиться сквозь вату, заложившую уши. Индро пытается разобрать, звучит он снаружи или изнутри, как остальные. На периферии, он видит как Мехмед ковыляет к нему, протягивая руку. Губы его шевелятся, но звук вязнет на полпути. «Чёрт побери, парень, слушай, о чём я говорю!» — кричит ему в ухо Гинек. «Я слушаю... — отвечает ему Индро.». Он пытается шагнуть навстречу, но ноги подкашиваются. Пещера кренится, свет и тени сливаются в одно мутное пятно, которое стремительно гаснет.

***

Первым сквозь тяжёлую, вязкую дремоту пробивается звук: неровный, но настойчивый звон птичьих голосов где-то наверху. Потом приходит тепло. Плотное, живое, со всех сторон. Он лежит не один. Индро с усилием разлепляет веки. Мир фокусируется на широкой слегка смуглой груди в нескольких сантиметрах от его лица. Грудь мерно поднимается и опускается, под ухом глухо и ровно стучит сердце. Поперёк его спины лежит тяжёлая рука. Мехмед спит, прижав его к себе, дыхание его шевелит волосы на макушке Индро. Они лежат под тяжёлой, пахнущей пылью и мускусом шкурой, раздетые до исподнего. Костёр прогорел и от глубины пещеры тянет холодом. Тепло только здесь, под шкурой. «Нужно отодвинуться», — думает Индро. Он опускает взгляд на своё тело. Свежие, чистые повязки туго обхватывают плечо и торс. Рука сама ползёт к горлу. Там тоже повязка - свежая, перемотанная заново, пока он был без памяти. «Значит, видел». Под рёбрами стягивает, потом отпускает... главное, что он замотал обратно. Боль никуда не делась, но теперь она глухая, терпимая. Он проводит рукой по лбу и снимает прохладную тряпицу. «Был жар». От этого движения Мехмед шевелится. Рука на спине Индро на мгновение тяжелеет, прижимая ближе, потом расслабляется. Мехмед открывает глаза, моргает, взгляд его несколько секунд блуждает по своду, потом опускается на Индро и останавливается. —* Как ты себя чувствуешь? — голос у него хриплый ото сна. Слова касаются лба Индро тёплым выдохом. —* Лучше, — выдыхает Индро. Горло саднит. — А ты? Нога? —* Жить буду. — Мехмед сглатывает. — Ты напугал меня. —* Прости, — говорит Индро. — И спасибо. За всё это. — Он ведёт подбородком вниз, на повязки. —* Это я должен благодарить, — зевая, говорит Мехмед. — Ты спас мне жизнь. Индро качает головой. —* Мы квиты. В реке ты спас мою. Мехмед приподнимается на локте. Шкура сползает, по плечам Индро тянет холодом, и Мехмед, не глядя, подтягивает её обратно. —* Ты бы вряд ли оказался в этой реке, если бы не полез спасать меня. Индро молчит. Мехмед прав. Убить хотели не его. Это было понятно по тому, куда прилетел болт. Но, понимают это, возможно, только они двое. —* Как ты думаешь… — медленно начинает Индро. —* …кто хотел меня убить? — заканчивает за него Мехмед. Индро кивает. Под его щекой ритм чужого сердца немного ускоряется. Мехмед не двигается, смотрит прямо вверх, на неровные трещины в своде пещеры. — Султан, мой отец, — Мехмед сглатывает, кадык дёргается под кожей, — если бы захотел моей смерти, прислал бы немых с шёлковым шнурком. Османы не проливают знатную кровь, они душат, на крайний случай убивают в битве. Или... используют яд. Нанимать европейцев с арбалетами, чтобы они устроили засаду... слишком не в его стиле. Мехмед делает короткий, глухой выдох. — Возможно, это братья. Иса горд. Он скорее вывел бы армию в чистое поле. Ему слишком важно быть победителем. Он исключается. Взгляд Мехмеда опускается ниже, к серому пеплу костра. — Остаётся Сулейман. Самый старший. Он держит Эдирне и наши европейские земли. Часто общается и с сербами, и с валахами. У него полно серебра и есть связи. Ему гораздо проще купить отряд наёмников, чтобы те сделали грязную работу. Индро чуть хмурится. — А что, если дело не в тебе? — Он поднимает чуть голову к нему. — Что, если кто-то хочет убить тебя, чтобы спровоцировать войну? Мехмед поворачивает голову. Взгляд становится цепким, изучающим. — Подозреваешь кого-то из своих? Индро качает головой. — Нет. Это было бы самоубийством. Богемия истощена. У нас нет ни денег, ни людей для войны... Слова повисают в холодном, сыром воздухе. Индро произносит это ровно, хотя знает, что только что нарушил главное правило любого посла, никогда не показывай чужаку слабость своей страны. Но сейчас они не за столом переговоров. Мехмед несколько секунд молча смотрит на него, оценивая эту внезапную прямоту. — Если не твои люди, — медленно произносит Мехмед, возвращая взгляд к каменному своду, — тогда это может быть кто-то из людей отца. Великий визирь, напрмимер. Он давно грезит о расширении. И... моя смерть от рук неверных стала бы идеальным поводом для вторжения. И всё же… не думаю, что это он. Покушение было, считай на нас обоих во время переговоров. Он замолкает. — Что ты будешь делать? — спрашивает его Индро. Мехмед долго молчит. Затем подвигается, укладываясь удобнее. Его пальцы зарываются в спутанные волосы Индро, начинают медленно перебирать пряди. Тепло тела рядом и монотонные движения успокаивают. — Я много раз думал сбежать, — наконец произносит Мехмед. Голос звучит глухо. — Или поступить, как брат моего прадеда, сознательно отказаться от власти, стать вассалом, служить. Но... какой бы путь я ни выбрал, смерть всё равно догонит меня. Или моих детей. Рано или поздно. Он вздыхает. Индро чувствует щекой, как поднимается и опускается его грудь. — Мне придётся вступить в борьбу за трон, — говорит Мехмед. Пальцы в волосах Индро на секунду замирают. Затем он добавляет тише: — Если мы, конечно, выживем. Индро пытается зацепиться за его слова, заставить уставшую голову думать. Но мысли вязнут, не складываясь в картину. Веки наливаются тяжестью. Последнее, что он слышит, это птицы наверху и ровный стук сердца под ухом. Потом сон забирает его.

***

Когда Индро снова открывает глаза, в пещере тихо, только потрескивают догорающие угли. Мехмед спит рядом, дыхание у него глубокое и ровное. Индро осторожно, стараясь не разбудить его, высвобождается из-под тяжёлой шкуры. По коже сразу тянет холодом. Свет, пробивающийся сквозь трещину в своде, уже вечерний, оранжевый. Судя по тому, как ломит отдохнувшее, но всё ещё слабое тело, и по тупой, ноющей боли в желудке, они проспали не меньше суток, а то и больше. Им нужна еда. И вода. Мысль о пище вызывает привычный приступ тошноты, но он давит его. Силы нужны обоим, особенно Мехмеду. Он бесшумно одевается: штаны и просохший у огня кафтан, жёсткий от речной воды. В дальнем ящике, до которого он в прошлый раз так и не добрался, находится простой тисовый лук, обёрнутый в промасленную тряпицу, колчан с дюжиной стрел, охотничий нож и фляга. Тетива суха. Сжимая лук, он на мгновение чувствует забытую уверенность. Выбравшись из пещеры, он осматривается. Вход расположен на скалистом уступе, высоко над рекой. Внизу, у воды, никаких следов: ни лагерей, ни патрулей. «Либо нас здесь ещё не ищут. Либо уже сочли утонувшими». Поднявшись выше по склону, он выходит на небольшую, поросшую густой травой поляну. Кролики. Несколько серых спин у кромки кустов: щиплют траву, не чуя его. Он накладывает стрелу и тянет тетиву. Плечо отзывается сразу, рывком, до белых пятен перед глазами. Индро выдыхает сквозь зубы и опускает лук, не выстрелив. Ждёт, пока уймётся. Потом подбирается ближе, вдвое сократив расстояние, и натягивает вполсилы. Мир сужается до цели. Два выстрела, с передышкой между ними, и две тушки замирают в траве. Руки заняты простым, понятным делом, и впервые за долгое время в голове тихо. С добычей он спускается к реке. Прежде чем выйти на берег, долго вглядывается в следы на влажной земле. Вчерашние или даже позавчерашние. Кто-то проходил здесь кроме них, но сейчас пусто. На берегу он быстро разделывает кроликов, смывает кровь с рук и набирает во флягу холодной воды. Когда выпрямляется, левое плечо простреливает болью. «У Жижки невезучий правый глаз. У меня, выходит, левое плечо. Второй раз почти в то же место». Первый раз болт угодил туда, когда они с Яном спасались бегством через пруд. Индро какое-то время стоит, глядя на тёмную воду. Потом подбирает добычу и идёт обратно. Когда он возвращается, Мехмед всё ещё спит. Индро подбрасывает дров в угасающий костёр и принимается готовить. Пока мясо жарится на вертеле из стрелы, он берёт уголёк и, опустившись на колени, начинает чертить на каменном полу. Первым делом он рисует замок Звиков, небольшой круг. От него двумя расходящимися лучами идут линии рек, Отавы и Влтавы. У Отавы он выводит изгиб, тот самый рукав, которым их несло, и ставит жирную точку: их примерное местоположение. Где-то между реками должна быть деревня. Ещё одна точка, со знаком вопроса. Справа от Влтавы, на небольшом отдалении, он чертит круг покрупнее. Табор. К нему через реку ведёт черта: мост. Этот город ближайший. При удаче и здоровых ногах пешком можно дойти за день. Индро бросает взгляд на спящего Мехмеда, на его осунувшееся лицо. «Нам нужна лошадь. Хотя бы одна.» Он мысленно взывает к Богу, пусть в той деревне, на которую он так рассчитывает, найдётся хоть одна. Он снова возвращается к карте, вычерченной на пыльном полу. Если двинуться вдоль Отавы, можно добраться до Писека, небольшого городка. Но этот путь рискованный: их будут искать вдоль Отавы, и... это могут быть далеко не друзья. А вдоль Влтавы, на юг, лежит Ческе-Будеёвице, а за ним, ещё в паре дней пути, Линц на Дунае, откуда Мехмед сможет быстро вернуться домой. Правда, дорога долгая, и на раненой ноге почти неподъёмная. Пусть это будет запасной план. Основным будет всё же Табор: город близко, в стороне от предполагаемого маршрута погони, и Индро надеется, что там их искать не станут. «Решено». Он проводит угольком черту до Табора. Запах жареного мяса наполняет пещеру. Индро снимает кролика с огня и только тогда замечает, что Мехмед уже какое-то время не спит. Лежит, подперев голову рукой, и молча наблюдает за ним. Индро улыбается. —* Как ты себя чувствуешь? —* Терпимо, — недовольно бубнит Мехмед, садясь и кутаясь в шкуру. — Не люблю просыпаться один. И тут холодно. —* Надеюсь, мой повелитель, что завтрак из кролика и чистая вода скрасят столь ужасное пробуждение, — с лёгкой иронией отвечает Индро. Мехмед закатывает глаза и улыбается. Закончив с едой, Мехмед подползает к карте на полу и долго рассматривает её. Индро тем временем сидит, борясь с рвотными позывами, и уговаривает себя съесть ещё немного. —* Куда нам двигаться дальше? — спрашивает Мехмед. Индро откладывает еду и подходит к нему. —* Вот наш план, — объясняет он, указывая на точки. — Идём в эту деревню. Там покупаем одежду, еду и лошадь. Садимся и едем в Табор. Дорога займёт несколько часов. В Таборе у меня есть знакомые. Там мы сможем прийти в себя и дождаться вестей от выживших из крепости. А потом, уже с охраной, ты отправишься домой. Мехмед слушает, нахмурив брови. —* А что, если в деревне нас уже ждут? Или на мосту в Табор? —* С деревней придётся рискнуть, — признаётся Индро. — А если на дороге в Табор будет засада, есть запасной план: уйти вдоль Влтавы на юг. Так мы доберёмся до небольшого пограничного города, а там уже недалеко до Дуная. Взгляд Мехмеда задерживается на точке со знаком вопроса. Потом он кивает.

***

Они покидают пещеру на рассвете следующего дня. Над рекой стоит туман, трава седая от росы. Мехмед хромает, опираясь на палку, которую Индро вырезал для него в лесу. Он не жалуется; только на спусках дыхание у него сбивается, и Индро, не оглядываясь, замедляет шаг. Идут молча, экономя силы, прислушиваясь к лесу. За спиной у Индро, поверх лука, увязаны три скатанные шкуры. К их счастью, деревня, зажатая между двух речных изгибов, оказывается тихой, сонной и какой-то вымершей. Никаких солдат и всадников, никого подозрительного. Немногочисленные местные бросают на них косые, любопытные взгляды, но вопросов никто не задаёт. Плечи Индро на мгновение опускаются. Он тут же заставляет себя снова смотреть по сторонам. В единственной лавке, пропахшей пылью, сушёной рыбой и дешёвым пивом, Индро, не торгуясь, срезает со своего грязного, но всё ещё дорогого кафтана несколько серебряных пуговиц. Лавочник, беззубый старик с хитрыми глазками, взвешивает их на ладони и молча кивает. В обмен им выдают хлеб, сыр и две смены грубой крестьянской одежды. Когда они выходят, Мехмед, до этого молчавший, незаметно вкладывает ему в ладонь что-то холодное и тяжёлое. Кольцо. Массивное, золотое, с тёмным камнем. Индро поднимает взгляд на Мехмеда. Тот лишь коротко кивает. Продавать такое чистое безумие... первый же торговец донесёт. Индро прячет кольцо за пазуху, поглубже. «На самый чёрный день». Крестьянин на окраине деревни долго разглядывает шкуры, мнёт каждую в руках, цокает языком. — Лежалые, — говорит он наконец. — Моль вон побила. — Нет там моли, — ровно отвечает Индро. — Есть, есть... — Крестьянин чешет затылок и косится на клячу. — Да и лошадь-то у меня живая. Живое завсегда дороже. И выжидающе замолкает. Индро смотрит на него. Потом молча достаёт нож, срезает с кафтана ещё две серебряные пуговицы и кладёт сверху на шкуры. Крестьянин сгребает всё разом, будто боится, что передумают. Лошадь тощая и старая, с помутневшими глазами и торчащими рёбрами, но хотя бы стоит на ногах. Седла у крестьянина не находится, вместо него старая попона. Мехмед, не понявший из разговора ни слова, провожает крестьянина тяжёлым взглядом. Переодеваются они за околицей, в кустах. У крестьянской рубахи ворот распахнут, шею не закрывает. Индро отрывает от старой рубашки Мехмеда длинную полосу и наматывает поверх повязки, как платок. Концы прячет под ворот. Старую одежду Индро сворачивает в узел и привязывает к попоне. Они выезжают на тракт. Грубая ткань царапает кожу, мешковатая рубаха скрывает перевязки, но неловкость выдаёт Индро с головой. Он оглядывается на Мехмеда, сидящего позади. Высокий, прямой, даже в крестьянской одежде не по росту он сохраняет царственную осанку. Ухоженное, чистое лицо, благородные черты. Никакие лохмотья не могут скрыть того, кем он является. Индро невесело усмехается. —* Мы выглядим как два мешка с репой, сбежавших с рынка, — бормочет он. —* В твоём мешке определённо меньше репы, — отзывается Мехмед ему на ухо. Индро громко смеётся. Кляча прядает ушами. Вероятно, сейчас они выглядят ещё подозрительнее, чем раньше: два молодых, ухоженных мужчины, один из которых размером походит на медведя, а другой на подростка-доходягу, на одной заморенной лошади. «Жаль, в лавке не нашлось плащей», — думает Индро. Кляча идёт шагом и под двумя седоками часто встаёт. На подъёмах Индро спешивается и ведёт её в поводу. Перед самой развилкой, ведущей к мосту через Влтаву, они замечают одинокого путника, спешащего прочь от реки. Поравнявшись с ними, тот сам придерживает шаг. — Не ездите туда, мужики, — выпаливает он, оглядываясь через плечо. — На мосту конные. Дюжина, а то и поболе. — Королевские? — спрашивает Индро. — Какие там королевские… Лопочут не по-нашему. Оружие наголо, всех подряд останавливают, в лица заглядывают. Кого ищут, мне почём знать. Я дожидаться не стал. Путник кланяется на ходу и спешит дальше, в сторону деревни. Индро пересказывает Мехмеду разговор. —* Твои люди? — спрашивает он, уже зная ответ. —* Нет, — качает головой Мехмед. — Мои не стали бы трясти крестьян на мосту. Значит, скорее всего, те самые наёмники, что стреляли в них в Звикове. Они обмениваются короткими, тяжёлыми взглядами. Индро натягивает поводья, разворачивая измученную лошадь. «Значит, вдоль Влтавы». Река поблёскивает за деревьями. Теперь она будет рядом всю дорогу.

***

Пока они едут, Мехмед просит Индро поучить его местному языку. На всякий случай. Какие-то слова и короткие фразы он уже знает, чем немного удивляет Индро. Индро называет то, мимо чего они едут: лес, дорога, мост, конь. Мехмед повторяет, и твёрдые звуки выходят у него мягкими, южными. Едут, держась подальше от дороги, под сенью деревьев, где их труднее заметить. Через час пути с серого, затянутого тучами неба начинает накрапывать мелкий, холодный дождь. Поначалу он приносит облегчение, но вскоре одежда промокает до нитки, и холод пробирает до костей. Индро чувствует, как с каждой верстой тело слабеет. Тупая боль в плече превращается в острую, пульсирующую, под грубой тканью рубахи снова проступают багровые пятна. Он оглядывается на Мехмеда. Тот сидит прямо, но лицо у него сероватое, губы плотно сжаты. Старая кляча спотыкается всё чаще, останавливаться приходится каждые пару вёрст. К вечеру становится ясно: до ночи они никуда не доберутся. Во время очередной остановки, когда Индро, спешившись, разминает ноги, он улавливает в сыром воздухе слабый запах дыма. Замирает, прислушиваясь. Мехмед тоже напрягается. Индро прикладывает палец к губам и, оставив Мехмеда с лошадью, бесшумно скользит меж деревьев. В небольшой лощине, шагах в пятидесяти, горит костёр. Вокруг сидят трое: оборванные, с грубыми, обветренными лицами. Разбойники. За костром, у сосны, темнеют силуэты лошадей. «Еда. Лошади. И никто не расскажет о нас тем, на мосту». Он возвращается к Мехмеду и шёпотом излагает план. Клячу они оставляют в зарослях и двигаются к лагерю, прижимаясь к земле, пока сумерки сгущаются под кронами. Лук один, и он у Индро. Мехмед идёт следом с охотничьим ножом. Первый выстрел за Индро. Он бьёт с двадцати шагов, натянув, как может. Стрела входит разбойнику в горло, когда тот подносит кружку ко рту. Второй вскакивает на ноги и получает вторую стрелу в грудь. Плечо Индро взрывается болью, перед глазами плывёт. Третий успевает нырнуть за ствол толстого дуба. Индро замирает, наложив новую стрелу, и прислушивается. Дождь, до этого лениво моросивший, льёт всерьёз, холодные капли стегают по лицу и шее, затекая под ворот. Он ждёт. Руки дрожат от холода, и за этим холодом почти не чувствуется даже боль в плече. Мехмед, тяжело дыша, стоит за его спиной, нож наготове. Проходит минута, другая. Ни звука, кроме шума дождя и глухих ударов сердца в ушах. Вот оно. Край плаща на мгновение показывается из-за дерева. Свист стрелы тонет в шелесте мокрых листьев. Глухой стук и короткий, булькающий вскрик. Попал. Они осторожно подходят к лагерю. Первым делом Мехмед подбирает копьё, лежащее у костра среди брошенного оружия, взвешивает в руке и больше не выпускает. В шалашах, наспех сколоченных из палок и накрытых тканью, находится то, чем можно поживиться: несколько краюх хлеба, кусок сыра, вяленое мясо и два добротных плаща. Всё добро свалено в одном месте, как будто его только принесли. Чуть поодаль, привязанные к сосне, стоят лошади. Мехмед осматривает их и говорит, что лошади породистые, холёные. Полная противоположность их измученной кляче. «Ограбили грабителей. Дожили». Индро позволяет себе выдохнуть. Он уже собирается присесть и накинуть плащ, когда из-за кустарника, в пяти шагах, с диким рёвом вылетает четвёртая фигура. Огромный бородатый мужик с топором. Несётся прямо на Индро. Пальцы дёргаются к колчану, но он понимает: не успеть. Разбойник не добегает двух шагов. Копьё с чудовищной силой входит ему в грудь, и его собственный разбег ломается: ноги уходят вперёд, тело валится навзничь, как мешок с костями. На застывшем лице удивление. Индро ошеломлённо смотрит на мёртвое тело, потом на копьё, торчащее из груди. «Вот это сила…» Он оборачивается. Мехмед стоит, выпрямившись во весь рост, рука ещё не опустилась после броска. Он тяжело дышит, лицо бледное, но в тёмных глазах горит холодный, незнакомый Индро огонь. Индро сглатывает. Ветер налетает, дождь хлещет с новой силой, потоки обрушиваются на лагерь, и ливень почти полностью гасит костёр. —* Шайтан, — рычит Мехмед. Голос его едва пробивается сквозь шум листвы. Индро стоит, шатаясь, промокший до нитки, и чувствует, как остатки тепла утекают из тела. Он пробует шагнуть к одному из шалашей, но Мехмед перехватывает его за здоровую руку. —* Стой. Их надо переделать, иначе внутри будет не лучше, чем снаружи. Они принимаются разбирать один из шалашей, выдёргивая более-менее целые ветки и куски ткани. Индро пытается помогать, но пальцы не слушаются. —* Присядь, — приказывает Мехмед. Тон не допускает возражений. Он вынимает из рук Индро свёрток ткани, который тот безуспешно пытается пристроить к крыше второго шалаша. — Просто сядь и не мешай. Индро подчиняется, опустившись на ближайшее бревно. Он смотрит, как Мехмед, прихрамывая, но двигаясь с яростной, сосредоточенной энергией, заделывает щели в укрытии: наваливает ветви, натягивает поверх ткань, собирая подобие низкой, плотной палатки. Затем перестилает настил, кладёт поверх лапника попоны, затаскивает внутрь всё сухое, что есть в лагере, бросает туда же хлеб и мясо, завёрнутые в плащ. Тела он оттаскивает за кусты, на дальний край лощины. Потом приводит из зарослей их клячу и привязывает к той же сосне. Когда всё готово, Мехмед подходит к Индро, подхватывает под руки и почти силой заталкивает в тесное, пахнущее сырой землёй и мокрой шерстью укрытие. Затем залезает сам и задёргивает за собой полог из грубой ткани. Индро просто ложится на настил, свернувшись клубком. Его бьёт дрожь, такая, что стучат зубы. Он ледяной. Мехмед подсаживается, протягивая кусок хлеба. —* Поешь. Индро мотает головой, отворачиваясь. Мехмед хмурится. —* Ты почти ничего не ел со вчера. Индро очень медленно садится и берёт кусок хлеба и сыра. Пока он жуёт первый кусок, руки Мехмеда ложатся ему на плечи и принимаются расстёгивать мокрый кафтан. Мехмед молча стаскивает с него одежду. Увидев свежие пятна крови, проступившие сквозь повязки на плече и торсе, он сжимает губы в тонкую линию, но не говорит ни слова. Закончив с ним, быстро раздевается сам. В тусклом свете, пробивающемся сквозь щели, Индро видит его сильное тело. Мехмед ложится рядом, притягивает Индро к себе и укрывает обоих плащами. Они лежат, как вчера в пещере, прижавшись друг к другу. Чужое тепло почти причиняет боль на фоне ледяного озноба. —* Индро, — тихо говорит Мехмед ему на ухо. — Если тебе что-то не понравится… если ты захочешь, чтобы я остановился… ты можешь сказать. Должен сказать. Индро не понимает, о чём речь. Он моргает, стараясь сосредоточиться на лице Мехмеда. Но прежде чем успевает спросить, губы Мехмеда накрывают его губы. Дрожь меняется. Мехмед действует осторожно, словно проверяя, не отстранится ли Индро: сначала мягко, почти невесомо целует губы, потом лицо, щёки, скулы, подбородок. Поцелуи обжигают замёрзшую кожу. Ладонь медленно скользит по спине, обходя порезы и раненое плечо. Поднимается выше, к основанию шеи, к краю повязки. Пальцы поддевают узел, тянут. Индро перехватывает его запястье. Держат. Мехмед замирает, губы у самого его уха. —* Я видел... Когда перевязывал, — выдыхает он. — От меня можешь не прятать. Индро качает головой снова и не разжимает пальцев, пока чужая рука не сползает с узла обратно ему на спину. Затем Мехмед подкладывает пальцы под подбородок, направляя лицо Индро навстречу своим губам. Поцелуи становятся длиннее, глубже. В какой-то момент Индро замечает, что губы Мехмеда слегка дрожат, словно от напряжения. Его собственное дыхание тоже дрожит, но он отвечает, сам тянется к Мехмеду, кладёт ладонь ему на шею, задерживается на затылке. Несмотря на свою силу, Мехмед движется странно неуверенно, будто не знает, насколько далеко ему позволено. В этом есть что-то трогательное, и Индро решается первым: его рука ныряет под исподнее и находит горячую, тяжёлую плоть, твердеющую под пальцами. В животе у Индро сжимается, внутри обжигает, но не стыдом. Он начинает двигать рукой, медленно. Мехмед резко напрягается, дыхание его сбивается. Несколько мгновений он смотрит на Индро, потом, не выдержав, прижимается лбом к его лбу. Рука Мехмеда скользит на бедро, сжимает ягодицу. Затем он сам просовывает руку под исподнее Индро и обхватывает его с такой уверенностью, что тело Индро выгибается навстречу. Мехмед опускает голову и прикусывает его ухо. Движения становятся сильнее, требовательнее, кровь вспыхивает. Индро двигает рукой быстрее и не замечает, как начинает стонать: сначала тихо, потом громче, в губы Мехмеда. Мехмед отвечает глухим, утробным звуком и наваливается сверху, удерживая вес на локте. У Индро на мгновение темнеет в глазах. Ритм ускоряется, становится жёстче. Мехмед первым доходит до точки невозврата: обхватывает ладонью лицо Индро и целует сильно, глубоко, почти до боли. Через мгновение Индро тихо вскрикивает ему в губы, тоже теряя контроль. Оба содрогаются почти одновременно. Мехмед тяжело дышит, снова и снова повторяя его имя. Потом, обессиленные, они лежат, сплетённые вместе. Мехмед не отпускает его, гладит по голове, волосам, плечу, шее, пока дыхание не выравнивается, а тело не перестаёт дрожать. Дождь снаружи стихает, оставляя свежий, влажный воздух. Мехмед натягивает на них плащи. Индро больше не чувствует холода. Ледяной озноб отступил, сменившись усталостью и лёгкой дрожью. Боль притупилась, стала туманной, далёкой. Индро прижимается щекой к груди Мехмеда, вслушиваясь в стук сердца. В шалаше тесно, но сейчас эта теснота кажется защитой, почти убежищем. Мехмед лениво перебирает его волосы, распутывая влажные пряди. Сквозь щели пробивается тусклый свет: догорает закат. Индро чувствует, как тяжелеют веки, сон накатывает мягкими волнами. —* Ты мне нравишься, — тихо говорит Мехмед. Голос у него хриплый. — Знаешь, я никогда не встречал никого, похожего на тебя. Индро поднимает голову, пытаясь разглядеть его лицо в полумраке. Слова, простые и искренние, задевают что-то глубоко внутри. —* Ты мне тоже, — отвечает он, и голос его вздрагивает. — Хотя это безумие. Мы знакомы всего сколько? Четыре дня? Три? —* Поедем со мной, — говорит Мехмед, и в голосе звучит решимость. — Не возвращайся к нему, Индро. —* Я не могу просто… — начинает он, но Мехмед прерывает его, положив палец на губы. —* Индро… он… он же монстр. — Индро хмурится, но сил возражать нет. Мехмед ведёт взглядом по его шее, по порезам, скрытым под бинтами. — Я видел всё. Это чудовищно… Ты должен понимать, что это неправильно. Индро отводит взгляд. —* Хорошо. А что потом? — спрашивает он отстранённо. — Мне стать твоим… кем? Наложником? Ужасно звучит. Может, пленником? —* Моим советником, — твёрдо отвечает Мехмед. — Моим другом. Моим… — он запинается, подбирая слово, — кем пожелаешь. Я знаю, что не могу обещать безопасность. Я сам иду навстречу опасности. Но я обещаю, что буду стараться сделать тебя счастливым. К горлу Индро подступает комок. Он хочет ответить, но слова не находятся. Перед глазами мелькает разорённая Богемия, которую он пытался отстроить; люди, которые верили в него; и Вацлав, больной, сходящий с ума, опасный, но всё ещё его король. И, может быть, где-то внутри него ещё жив его друг. Индро набирает воздуха, готовясь ответить. Лошади у сосны разом вскидывают головы. И тогда до его слуха доносится отдалённый, но отчётливый звук. Тяжёлый, ритмичный стук множества копыт по влажной земле.

***

Богута зевает, и снизу ему ржанием отзывается лошадь, будто подслушала. Он трёт глаза кулаком и отжимает воду из подола. Толку мало: дождь третий день то стихает, то принимается снова, и просохнуть не успевает ничего. Условленное место лежит на каменистом склоне над долиной Отавы. Поднявшись, Богута видит, что их стало больше. Кроме людей Рацека и Жижки, что третий день преют в чужом королевском железе, на склоне стоят ещё два отряда. Доспехи с самого Сухдола никто не снимал. Сперва расчёт был простой: встретить Индро в королевских цветах, будто по приказу Вацлава. От того плана осталась одна оболочка, но скидывать её рано. В чужом гербе проще, деревенские не шарахаются от королевских людей, охотнее показывают дорогу. От своих Богута узнаёт, что один из отрядов привёл сотник Томаш. Тот, как выясняется, служит не королю, а напрямую бургграфу. Второй заставляет Богуту на миг подобраться. Османы. Косово. Ему было тогда чуть за двадцать, и сабли были точно такие же. Десяток, в незнакомой броне, с изогнутыми саблями у бедра. Косово встаёт перед глазами само, не картинкой даже, а запахом: палёная солома, кровь, трупы, конский пот. Богута сглатывает и отгоняет это. Он спешивается, бросает поводья одному из солдат. Рацек и Жижка стоят у самого обрыва, смотрят вниз. На звук оборачиваются. За три дня поисков лица у обоих одинаково серые, глаза запали. К Богуте подходит осман, широкий в плечах, с белым шрамом через подбородок. — Это лала Акиф, — говорит ему Рацек. — Телохранитель османского принца. Пристал к нам вчера к ночи. По-нашему кое-как разбирает. Акиф коротко кивает. Богута же едва склоняет голову. — В Писеке и кругом пусто, — докладывает Богута. — Людей я там оставил, на всякий случай. — Как и у нас. В Таборе и по эту сторону реки тоже, — хрипит Жижка. — Зато мои видели наёмников. Похожи на сербов. Ищут, похоже, то же, что и мы. — Мы нашли пятно крови на правом берегу Отавы, — подаёт голос Акиф. Чешский у него тяжёлый, но разобрать можно. — Только её почти дождём смыло. Чья, сколько ей дней, не скажу. Может, их. А может, зверя подранили. Рядом всё осмотрели, там пусто. — Левый берег мои прочесали, — говорит Томаш. — Чисто. Рацек проводит ладонью по лицу, сверху вниз, и задерживает пальцы на переносице. Не говорит ничего. Богута знает этот жест, так Рацек молчит, когда сказать нечего. У самого Богуты под рёбрами тянет, губы у него сами трогаются, привычно складывая строку молитвы. — Ещё день, — говорит Жижка ровно, будто о погоде. — Прочешем низовье и сворачиваемся. Если их не выбросило ниже по течению, дальше искать живых незачем. — Нет, — резко отрезает Рацек. Негромко, но так, что все оборачиваются. Он не смотрит ни на кого. — Он выбирался и не из такого. — Рацек переводит дыхание. — Он жив. Я знаю. Доказать он этого не может, и все это понимают. Но спорить с тем, как он это говорит, никто не берётся. Акиф переводит взгляд с одного на другого, ловит смысл по лицам. Понимает. — Я не уйду, — говорит он. Чешский ломается, но за ним стоит что-то твёрдое. — Найду принца. Живого или мёртвого. — Он сглатывает. — Вернусь без него, и меня дома ждёт верёвка. Так что мне всё равно, сколько прошло дней. Снизу по тропе бьёт конский топот. Кто-то гонит лошадь в гору, не разбирая дороги, привстав на стременах. Конь под ним идёт тяжело, в мыле. Наконец-то Ян влетает на склон. Следом, отстав на полкорпуса, поднимается Сэм. — Ну что?! — кричит он, ещё не осадив коня. — Почему до сих пор не нашли?! Стоите тут и в долину пялитесь?! Жижка даже не оборачивается. — Орёшь, как баба на пожаре, — роняет он в долину. Рацек опускает плечи и отводит взгляд, оба слышат в этом крике пустую горячку. Сэм нагоняет, перехватывает повод коня и отводит свою лошадь в сторону от Яна. Бока животного ходят ходуном, с морды капает грязная пена. — Мы кое-что нашли, — хрипит Сэм, сглатывая слюну. Рацек медленно поворачивает голову, его спина выпрямляется. — Деревня Ослов. Они там были, оба. Купили одежду, хлеб, лошадь. Местные говорят, ранены, но на ногах. — И свернули с тракта! Вниз! Прочь от Табора! — Ян вырывается вперёд. Его лошадь переступает с ноги на ногу, пальцы добела стискивают поводья. Рацек отворачивается к обрыву. Ведёт ладонью по подбородку. — Куда они пойдут? — тихо роняет он, скорее для себя. Акиф рассматривает траву под ногами. — Пан бургграф поведёт их к границе, — негромко отзывается осман. — К Дунаю. Рацек щурится на него. — Почему ты так уверен? — Я… видел их на переговорах, — Акиф подбирает слова. — Мехмед Челеби… В общем, уверен, они поладили. Между ними возникло доверие, я это заметил. Думаю, он поведёт его туда ради безопасности моего господина. Жижка довольно хмыкает. — Похоже на правду. Если они пошли вниз с тракта на Табор, значит, они пойдут вдоль реки Влтавы. Скорее всего левым берегом. — Так чего мы ждём?! — Ян срывается, машет руками, словно пытаясь физически столкнуть всех с места. — В лес! Сейчас же! Они там! — Остынь, — Рацек поднимает ладонь, останавливая Птачека. Тот осекается. Лицо остаётся жёстким. Он поворачивается к Жижке. — Командуй людьми. Забрала опустить, щиты не светить. Для всех встречных мы королевский патруль. Жижка коротко кивает и тянется к седлу. Рацек переводит взгляд на Томаша и Акифа. — Вы не под моим началом, — ровно произносит он. — Но если присоединитесь к нам, буду признателен. — Это мой долг, — Акиф прикладывает руку к груди. — Само собой, — отвечает Томаш, уже закидывая ногу в стремя. — Тогда по коням! — командует Жижка. Склон мгновенно приходит в движение. Заглушая ветер, лязгает железо, хлопает мокрая кожа, люди с руганью разворачивают лошадей на раскисшей земле. Богута отступает к самому краю обрыва, давая дорогу суетящимся всадникам. Ноги налились свинцом, в пояснице стреляет так, что не разогнуться. — Вы седлайте, — отвечает он Яну сквозь шум. — Я тут посижу малость, дух переведу. Выдвигайтесь, а я догоню. Ян кивает ему, перехватывает поводья крепче. Богута тяжело опускается на тёплый от слабого солнца камень, просто дать глазам отдых. Ноги гудят, поясницу после долгой скачки почти не разогнуть. Он отстёгивает с пояса флягу, вытаскивает зубами деревянную пробку и делает долгий глоток. Вино кислое, отдаёт дублёной кожей, но внутри сразу становится теплее. Он выуживает из сумы кусок жёсткого вяленого мяса. Откусывает с усилием, отрывая волокна. Жуёт медленно, механически, глядя вниз, в долину. Мысли текут ровно, с непривычным облегчением. Раз их видели в Ослове, раз они живы и на ногах, то далеко они не уйдут, особенно на крестьянской кляче. Пару часов от силы, и их нагонят. И замечает движение. Богута перестаёт жевать. Внизу, у самой кромки леса, мелькает движение. Сначала из-под деревьев сыплется мелкое зверьё, следом прут кабаны: ломают кусты, несутся напролом. Лес будто выплёвывает их из себя. Затем на открытое место вылетают двое. Всадники в тёмных плащах, низко пригнувшиеся к конским шеям. Они гонят лошадей на износ. Мгновением позже из чащи вываливается погоня: плотный ком из дюжины всадников. Грязь летит из-под копыт, и расстояние между ними и беглецами стремительно сокращается. Тот из беглецов, что идёт чуть сзади, разворачивается в седле на скаку. В руке лук. Выстрела отсюда не слышно, и самой стрелы не видно. Но передний из погони вдруг кренится набок и валится с коня мешком. «Индро», — понимает Богута. — Там! — Богута вскакивает, тыча рукой вниз. Фляга с глухим стуком бьётся о камень. — Погоня! Индро! Рацек на лошади в два шага оказывается на краю обрыва. Двое внизу нахлёстывают лошадей, пытаясь уйти снова в чащу, но расстояние за их спинами стремительно тает. Рука Рацека ложится на эфес меча. — По коням! — крик Жижки перекрывает ветер. — Живо! Больше пятидесяти всадников одновременно разворачивают коней. Богута бежит к лошади и почти взлетает на Живку. Лошадь недовольно хрипит. Лязг металла, десятки щелчков опускающихся забрал, и через минуту склон взрывается топотом. Масса закованной в железо конницы срывается вниз по крутой тропе, наискось, срезая путь. Богута пригибается к шее коня. Грязь летит из-под копыт впереди идущих. Ветер свистит в смотровых щелях. Впереди мелькает спина Рацека, он гонит коня так, что животное хрипит. Жижка орёт, пытаясь удержать клин, но строй ломается, вытягивается в узкую полоску. Они слишком спешат. Рядом с Рацеком, вырываясь вперёд, гонит свою лошадь Ян. И тут из леса доносится приглушённый крик. С чужим, гортанным выговором, но имя звучит чётко: — Индро! Следом идёт визгливое, захлёбывающееся ржание падающей лошади. Спина Яна впереди дёргается. Он с силой бьёт коня шпорами, окончательно выламываясь из строя между двух всадников впереди. — Идём в лоб! — командует Жижка, показывая рукой в левую сторону. Они врезаются в чащу. Ветки секут по шлемам, скрежещут по железу, никто не пригибается. Полсотни бронированных всадников вываливаются на прогалину и бьют погоне в хвост. Удар выходит коротким и страшным. Преследователей чуть больше дюжины. Первых четверых в чёрных плащах просто сносят копытами в грязь, кто-то из них начинает сразу подниматься. Остальные мешкают, отступают в стороны. Богута вылетает на поляну. Прямо на него разворачивается наёмник, поднявшийся с земли, тот вскидывает арбалет. Богута не тянется за мечом, нет времени. Он разворачивает Живку спиной к стрелку, вжимаясь в луку седла. Болт чиркает по шлему, отдаваясь звоном в ушах. Лошадь Богуты бьёт наёмника задними копытами. Человек отлетает в подлесок, пытается встать, хрипя. Богута выхватывает меч, свешивается с седла на ходу и сносит наёмнику голову. Удар выходит глухим и влажным. Звон стали перемежается криками. Уцелевшие наёмники сопротивляются недолго. Люди Томаша смыкают кольцо вокруг них. Пока на поляне утихает звон стали, Рацек, Жижка, Богута и Ян направляют коней к её краю, где среди нескольких трупов стоят две фигуры. Высокий осман, припадая на ногу, выдвигается вперёд, закрывая собой второго. В руках у него копьё, и держит он его так, что ни у кого не возникает желания подъехать первым. А за его спиной… Индро вскидывает лук. Наконечник стрелы ходит кругами. Но он не опускает его. Богута видит, что он смотрит на их доспехи. Богута так и не поднимает забрала, но даже через узкую щель увиденное заставляет его замереть. Тот, кого они искали и кого он помнит сильным воином с упрямым взглядом, теперь выглядит как призрак, вышедший из реки. Бледная кожа обтягивает скулы, на шее и груди виднеются бинты, мокрая крестьянская рубаха облепила тонкую фигуру, обозначив выступающие рёбра. Длинные мокрые волосы спадают до плеч, пряди липнут к лицу. Он стоит, едва держась на ногах, и Богута невольно сжимает поводья. Рядом Ян с шумом втягивает воздух сквозь зубы. — Сукин сын… чтоб он сгнил заживо… Кого он клянёт, ясно без имён. Ян бьёт коня каблуками, дёргаясь вперёд, к кромке леса. Сэм молча подаётся наперерез. Его рука в латной перчатке намертво ложится на поводья Яна, осаживая животное. Конь мотает головой. — Маскировка, — голос Богуты звучит глухо, из-под опущенного забрала. Он подъезжает вплотную, притираясь стремя к стремени, блокируя Яну путь. — Остынь. Мы всё ещё можем по дороге назад нарваться на настоящий королевский патруль, особенно если начнёшь здесь истерить. Ян тяжело дышит, но поводья из рук Сэма больше не вырывает. Томаш тем временем спрыгивает с седла. Он отстёгивает ножны, бросает их в мокрую траву и идёт вперёд один, подняв пустые ладони на уровень груди. Индро фокусирует взгляд на сотнике. Лук в его руках опускается сам. Плечи оседают следом. Мехмед Челеби, не понявший ни слова, улавливает это движение и отводит копьё. Томаш подходит, подхватывает Индро под руку, и через шаг тот почти повисает на нём. Рацек трогает коня. Подъезжает быстро, вплотную. Движения у него резкие, дёрганые. Он наклоняется с седла, одной рукой в железной перчатке перехватывает Индро за пояс и рывком втаскивает к себе в седло, легко, будто в руках охапка хвороста. Сразу же закидывает на него свой запасной суконный плащ, плотно укутывая до подбородка. Из-под опущенного забрала слышно только тяжёлое, свистящее дыхание Рацека. Индро едва заметно морщится от грубой хватки, чуть поворачивает голову, словно уловив что-то знакомое в человеке за спиной, но не успевает сосредоточиться на ощущении. Лала Акиф подъезжает ближе и протягивает седельную сумку. Богута видит, как в глазах Индро на миг проступает узнавание предмета. Он с трудом смыкает пальцы на коже, но Рацек тут же забирает сумку и пристёгивает к своему седлу. Лала Акиф ещё раз кланяется, отступает. Следом подъезжает османский принц. Он тоже бледен, тоже в чужом плаще, но рядом с Индро выглядит живее. Мехмед Челеби начинает говорить по-османски, сперва тихо, гортанно, но с каждой фразой жила на его шее натягивается. Богута замечает, как вытягивается в седле Рацек. Под конец Мехмед подаётся вперёд и на ломаном, искажённом чешском бросает, с усилием выталкивая чужие слова: — Он… убьёт! Поедим! Ян дёргается, латная перчатка падает на рукоять меча. Богута без слов толкает его в плечо. На этот выкрик Индро шевелится. На губах появляется тень усмешки. — Не убьёт, — хрипит он, едва разлепляя губы. Затем добавляет что-то медленно на османском языке. Он высвобождает левую руку из-под плаща и протягивает Мехмеду Челеби тяжёлое золотое кольцо с тёмным камнем. Тот принимает его, и его пальцы на миг крепко смыкаются вокруг пальцев Индро. Взгляд, которым они обмениваются, долгий и тяжёлый. Богута глубоко вздыхает. «Они действительно поладили», — думает он. Мехмед Челеби кланяется. Индро отвечает тем же, через силу. Принц поворачивает коня, плечи у него сведены. Акиф что-то говорит ему, но Мехмед лишь коротко кивает, не поднимая головы. Жижка подаёт знак выдвигаться. Томаш осаживает коня, поворачиваясь к своим людям. — Вы двое, — бросает он двум ближайшим солдатам. — Останьтесь. Закопайте тела, а лошадей сгоните в овраг. И заметите следы. Сотник тут же пришпоривает коня и вклинивается прямо между Богутой и Рацеком, оттесняя лошадь священника в сторону. Индро качается в седле, и Рацек перехватывает его, удерживая прямо. — Томаш… — голос у Индро уходит в хрип, звучит едва слышно. — Договоры… в сумке. Мне надо… снять копии. — Он сбивается, тяжело переводит дыхание. — Подыщи привал, не доезжая. Полдня мне хватит. — Сделаю, ваша светлость, — отвечает Томаш. Индро кивает и оседает Рацеку на грудь. С низкого неба сеет мелкий дождь, тропа раскисает под копытами. Богута едет сбоку, не отрывая взгляда от Рацека и его ноши. Под опущенными забралами, в чужом железе, они выглядят как безликий королевский патруль или его дружина для всех вокруг. Богута оглядывается через плечо: позади мрачно едет Ян, до скрипа стискивая поводья. Вдруг Индро шевелится. Медленно поднимает голову. Богута видит, как он смотрит вверх, в серое небо, не замечая дождя, что стекает по лицу. На губах у него проступает слабая улыбка, совершенно отрешённая. Богута смотрит на это лицо, и у него по спине ползёт холод. Рядом шлем Рацека резко дёргается. Он опускает взгляд. И тут же тело в его руках обмякает. Голова тяжело заваливается вбок. Рацек резко натягивает поводья. Конь встаёт. Он откидывает забрало, стягивает латную перчатку зубами. Голая ладонь тут же ложится Индро на лицо, тыльной стороной ко рту и носу. Он замирает, прислушиваясь к движению воздуха. Грудь Рацека тяжело поднимается под доспехом. — Дышит, — бросает он глухо. Он поднимает голову. Сквозь смотровую щель опущенного забрала Богута чувствует его тяжёлый взгляд. Рацек поворачивается к Томашу. — Для Праги бургграф сегодня умер, — рубит он. — Бери своих людей, сотник, и возвращайся к королю с этой вестью. Дальше мы сами. Томаш даже не меняется в лице. Вода стекает по его шлему. Он смотрит на Рацека, затем переводит взгляд на Индро, чьё лицо всё ещё заливает дождь. — При всём уважении, пан Рацек, — отвечает Томаш ровно, — я этого не сделаю. — Ты не понял, что это приказ? — продолжает давить Рацек. Конь под ним нервно переступает копытами. — Ты объявишь его мёртвым! — Вы больше не королевский гетман, — отрезает Томаш. — А он уже давно не просто ваш бастард или слуга. Он Пражский бургграф. И я служу ему. Мой долг — обеспечить его безопасность и выполнять его приказы, а не ваши. Ян направляет коня прямо на Томаша, заставляя сотника дёрнуть поводья и отступить на несколько шагов назад. — Ты хочешь отвезти его в Прагу?! — взрывается Ян, хватаясь за рукоять меча. — Нет! Этого не будет! Мы везём его в Ратай! Там два замка, высокие стены и мой гарнизон. Там безопасно! Это не обсуждается! — В Ратай? — Томаш медленно поворачивает голову к Птачеку. Взгляд сотника тяжёлый, полный нескрываемого скепсиса. Затем он смотрит на Рацека. — Или, может, в Скалицу? — Наши люди удержат город, — скалится Ян. Томаш переводит взгляд на Птачека. — Если вы привезёте его туда, пан Птачек, — говорит сотник, — его величество узнает об этом уже послезавтра. И если вы откажетесь выдать бургграфа, Вацлав соберёт и пришлёт войско, которое разнесёт ваши высокие стены в щепки. Вместе с городом. Ян открывает рот, но слова застревают. — Нам нужно в Троски, — сухо добавляет Томаш, не давая никому сказать, и возвращает взгляд к Рацеку. Богута, слушавший перепалку, криво усмехается. — Ага. В бывшую твердыню бывшего Пражского бургграфа Отто фон Бёргова, — тянет он, смахивая воду с лица. — Конечно, там-то его точно никто искать не станет. — Верно, — серьёзно отвечает Томаш, пропуская сарказм мимо. — Замок уже пару лет принадлежит его светлости. Это был королевский подарок. А гарнизоном там управляю я. Мои люди преданы бургграфу. И без моего прямого приказа за ворота даже птица не вылетит, и никто не проронит ни слова. Рацек переводит взгляд на Яна. Птачек стискивает челюсти, но неохотно кивает. Затем на Богуту. Он тоже делает небольшой кивок. Наконец он опускает взгляд на Индро, всё ещё плотно прижатого к его груди. — Хорошо. Мы поедем в Троски, — хрипло говорит Рацек. Он поднимает голову, и голос его становится твёрже. — Но с одним условием, сотник. Томаш не отводит взгляда. — Слушаю. — Как только мы проедем ворота, ты передаёшь командование замком, гарнизоном и окрестными землями мне. На всё время, пока мы там. Спина Томаша выпрямляется. Богута видит, как большой палец сотника медленно скребёт по мокрой коже повода. — Это замок бургграфа, — Томаш выговаривает слова тщательно, взвешивая каждое. — Я… подчинён только ему. Рацек чуть смещает вес, приподнимая Индро ровно настолько, чтобы сотник снова увидел бледное, залитое дождём лицо. — Он сейчас у меня на руках. Без сознания, — тон Рацека становится давящим. — Напоминаю тебе, что я его отец. И его безопасность сейчас — это моя ответственность. Томаш открывает рот, но Рацек не даёт ему вставить слово. — Я не доверю его жизнь никому, кроме себя, — продолжает он. — Либо мы договариваемся на берегу, и ты подчиняешься мне, либо мы прямо сейчас поворачиваем в Ратай. Сотник смотрит на Индро, затем переводит взгляд на Рацека, затем на Яна, чья рука так и лежит на навершии меча. Воздух между ними натягивается. Наконец Томаш делает короткий, резкий выдох через нос. — Пусть будет так, — роняет сотник. В его голосе отчётливо слышится раздражение, но тон остаётся строго деловым. — До тех пор, пока его светлость не придёт в себя и не отдаст иной приказ, командование ваше. Рацек кивает, принимая это как должное. — Езжай вперёд, — бросает он. — Скажи Жижке, что мы меняем маршрут., скрежещут по железу, никто не пригибается. Полсотни бронированных всадников вываливаются на прогалину и бьют погоне в хвост. Удар выходит коротким и страшным. Преследователей чуть больше дюжины. Первых четверых в чёрных плащах просто сносят копытами в грязь, кто-то из них начинает сразу подниматься. Остальные мешкают, отступают в стороны. Богута вылетает на поляну. Прямо на него разворачивается наёмник, поднявшийся земли,тот вскидывает арбалет. Богута не тянется за мечом, нет времени. Он разваричивает Живку спиной к стрелку, вжимаясь в луку седла. Болт чиркает по шлему, отдаваясь звоном в ушах. Лошадь Богуты бьёт наёмника задними копытами. Человек отлетает в подлесок, пытается встать, хрипя. Богута выхватывает меч, свешивается с седла на ходу и сносит наёмнику голову. Удар выходит глухим и влажным. Звон стали перемежается криками. Уцелевшие наёмники сопротивляются недолго. Люди Томаша смыкают кольцо вокруг них. Пока на поляне утихает звон стали, Рацек, Жижка, Богута и Ян направляют коней к её краю, где среди нескольких трупов стоят две фигуры. Высокий осман, припадая на ногу, выдвигается вперёд, закрывая собой второго. В руках у него копьё, и держит он его так, что ни у кого не возникает желания подъехать первым. А за его спиной… Индро вскидывает лук. Наконечник стрелы ходит кругами. Но он не опускает его. Богута видит, что он смотрит на их доспехи. Богута так и не поднимает забрала, но даже через узкую щель увиденное заставляет его замереть. Тот, кого они искали и кого он помнит сильным воином с упрямым взглядом, теперь выглядит как призрак, вышедший из реки. Бледная кожа обтягивает скулы, на шее и груди виднеются бинты, мокрая крестьянская рубаха облепила тонкую фигуру, обозначив выступающие рёбра. Длинные мокрые волосы спадают до плеч, пряди липнут к лицу. Он стоит, едва держась на ногах, и Богута невольно сжимает поводья. Рядом Ян с шумом втягивает воздух сквозь зубы. — Сукин сын… чтоб он сгнил заживо… Кого он клянёт, ясно без имён. Ян бьёт коня каблуками, дёргаясь вперёд, к кромке леса. Сэм молча подаётся наперерез. Его рука в латной перчатке намертво ложится на поводья Яна, осаживая животное. Конь мотает головой. — Маскировка, — голос Богуты звучит глухо, из-под опущенного забрала. Он подъезжает вплотную, притираясь стремя к стремени, блокируя Яну путь. — Остынь. Мы всё ещё может по дороге назад нарваться на настоящий королевский патруль, особенно если начнёшь здесь истерить. Ян тяжело дышит, но поводья из рук Сэма больше не вырывает. Томаш тем временем спрыгивает с седла. Он отстёгивает ножны, бросает их в мокрую траву и идёт вперёд один, подняв пустые ладони на уровень груди. Индро фокусирует взгляд на сотнике. Лук в его руках опускается сам. Плечи оседают следом. Мехмед-Челяби, не понявший ни слова, улавливает это движение и отводит копьё. Томаш подходит, подхватывает Индро под руку, и через шаг тот почти повисает на нём. Рацек трогает коня. Подъезжает быстро, вплотную. Движения у него резкие, дёрганые. Он наклоняется с седла, одной рукой в железной перчатке перехватывает Индро за пояс и рывком втаскивает к себе в седло, легко, будто в руках охапка хвороста. Сразу же закидывает на него свой запасной суконный плащ, плотно укутывая до подбородка. Из-под опущенного забрала слышно только тяжёлое, свистящее дыхание Рацека. Индро едва заметно морщится от грубой хватки, чуть поворачивает голову, словно уловив что-то знакомое в человеке за спиной, но не успевает сосредоточится на ощущении. Лала Акиф подъезжает ближе и протягивает седельную сумку. Богута видит, как в глазах Индро на миг проступает узнавание предмета. Он с трудом смыкает пальцы на коже, но Рацек тут же забирает сумку и пристёгивает к своему седлу. Лала Акиф ещё раз кланяется, отступает. Следом подъезжает османский принц. Он тоже бледен, тоже в чужом плаще, но рядом с Индро выглядит живее. Мехмед-Челяби начинает говорить по-османски, сперва тихо, гортанно, но с каждой фразой жила на его шее натягивается. Богута замечает, как вытягивается в седле Рацек. Под конец Мехмед подаётся вперёд и на ломаном, искажённом чешском бросает, с усилием выталкивая чужие слова: — Он... убьёт! Поедим! Ян дёргается, латная перчатка падает на рукоять меча. Богута без слов толкает его в плечо. На этот выкрик Индро шевелится. На губах появляется тень усмешки. — Не убьёт, — хрипит он, едва разлепляя губы. Затем добавляет что-то медленно на османском язык. Он высвобождает левую руку из-под плаща и протягивает Мехмеду-Челяби тяжёлое золотое кольцо с тёмным камнем. Тот принимает его, и его пальцы на миг крепко смыкаются вокруг пальцев Индро. Взгляд, которым они обмениваются, долгий и тяжёлый. Богута глубоко вздыхает. «Они действительно поладили.» — думает он. Мехмед-Челяби кланяется. Индро отвечает тем же, через силу. Принц поворачивает коня, плечи у него сведены. Акиф что-то говорит ему, но Мехмед лишь коротко кивает, не поднимая головы. Жижка подаёт знак выдвигаться. Томаш осаживает коня, поворачиваясь к своим людям. — Вы двое, — бросает он двум ближайшим солдатам. — Останьтесь. Закопайте тела, а лошадей сгоните в овраг. И заметите следы. Сотник тут же пришпоривает коня и вклинивается прямо между Богутой и Рацеком, оттесняя лошадь священника в сторону. Индро качается в седле, и Рацек перехватывает его, удерживая прямо. — Томаш… — голос у Индро уходит в хрип, звучит едва слышно. — Договоры… в сумке. Мне надо… снять копии. — Он сбивается, тяжело переводит дыхание. — Подыщи привал, не доезжая. Пол дня мне хватит. — Сделаю, ваша светлость, — отвечает Томаш. Индро кивает и оседает Рацеку на грудь. С низкого неба сеет мелкий дождь, тропа раскисает под копытами. Богута едет сбоку, не отрывая взгляда от Рацека и его ноши. Под опущенными забралами, в чужом железе, они выглядят как безликий королевский патруль или его дружина для всех вокруг. Богута оглядывает через плечо, позади мрачно едет Ян, до скрипа стискивая поводья. Вдруг Индро шевелится. Медленно поднимает голову. Богута видит, как он смотрит вверх, в серое небо, не замечая дождя, что стекает по лицу. На губах у него проступает слабая улыбка, совершенно отрешённая. Богута смотрит на это лицо, и у него по спине ползёт холод. Рядом шлем Рацека резко дёргается. Он опускает взгляд. И тут же тело в его руках обмякает. Голова тяжело заваливается вбок. Рацек резко натягивает поводья. Конь встаёт. Он откидывает забрало, стягивает латную перчатку зубами. Голая ладонь тут же ложится Индро на лицо, тыльной стороной ко рту и носу. Он замирает, прислушиваясь к движению воздуха. Грудь Рацека тяжело поднимается под доспехом. — Дышит, — бросает он глухо. Он поднимает голову. Сквозь смотровую щель опущенного забрала Богута чувствует его тяжёлый взгляд. Рацек поворачивается к Томашу. — Для Праги бургграф сегодня умер, — рубит он. — Бери своих людей, сотник, и возвращайся к королю с этой вестью. Дальше мы сами. Томаш даже не меняется в лице. Вода стекает по его шлему. Он смотрит на Рацека, затем переводит взгляд на Индро, чьё лицо всё ещё заливает дождь. — При всём уважении, пан Рацек, — отвечает Томаш ровно, — Я этого не сделаю. — Ты не понял, что это приказ? — Продолжает давить Рацек. Конь под ним нервно переступает копытами. — Ты объявишь его мёртвым! — Вы больше не королевский гетман, — отрезает Томаш. — А он уже давно не просто ваш бастард или слуга. Он Пражский бургграф. И я служу ему. Мой долг - обеспечить его безопасность и выполнять его приказы, а не ваши. Ян направляет коня прямо на Томаша, заставляя сотника дёрнуть поводья и отступить несколько шагов назад. — Ты хочешь отвезти его в Прагу?! — взрывается Ян, хватаясь за рукоять меча. — Нет! Этого не будет! Мы везём его в Ратай! Там два замка, высокие стены и мой гарнизон. Там безопасно! Это не обсуждается! — В Ратай? — Томаш медленно поворачивает голову к Птачеку. Взгляд сотника тяжёлый, полный нескрываемого скепсиса. Затем он смотрит на Рацека. — Или, может, в Скалицу? — Наши люди удержат город, — скалится Ян. Томаш переводит взгляд на Птачека. — Если вы привезёте его туда, пан Птачек, — говорит сотник, — его величество узнает об этом уже послезавтра. И если вы откажетесь выдать бургграфа, его величество пришлёт войско, которое разнесёт ваши высокие стены в щепки. Вместе с городом. Ян открывает рот, но слова застревают. — Нам нужно в Троски, — сухо добавляет Томаш, не давай никому сказать и возвращая взгляд к Рацеку. Богута, слушавший перепалку, криво усмехается. — Ага. В бывшую твердыню бывшего Пражского бургграфа Отто фон Бёргова, — тянет он, смахивая воду с лица. — Конечно, там-то его точно никто искать не станет. — Верно, — серьёзно отвечает Томаш, пропуская сарказм мимо. — Замок уже пару лет принадлежит его светлости. Это был королевский подарок. А гарнизоном там управляю я. Мои люди преданы бургграфу. И без моего прямого приказа за ворота даже птица не вылетит, и никто не проронит ни слова. К тому же, Троски намного ближе, чем Ратай. Рацек переводит взгляд на Яна. Птачек стискивает челюсти, но неохотно кивает. Затем на Богуту. Он тоже делает небольшой кивок. Наконец он опускает взгляд на Индро, всё ещё плотно прижатого к его груди. — Хорошо. Мы поедем в Троски, — хрипло говорит Рацек. Он поднимает голову, и его голос становится твёрже. — Но с одним условием, сотник. Томаш не отводит взгляда. — Слушаю. — Как только мы проедем ворота, ты передаёшь командование замком, гарнизоном и окрестными землями мне. На всё время, пока мы там. Спина Томаша выпрямляется. Богута видит, как большой палец сотника медленно скребёт по мокрой коже повода. — Это замок бургграфа, — Томаш выговаривает слова тщательно, взвешивая каждое. — Я... подчинён только ему. Рацек чуть смещает вес, приподнимая Индро ровно настолько, чтобы сотник снова увидел бледное, залитое дождём лицо. — Он сейчас у меня на руках. Без сознания, — тон Рацека становится давящим. — Напоминаю тебе, что я его отец. И его безопасность сейчас, это моя ответственность. Томаш открывает рот, но Рацек не даёт ему вставить слово. — Я не доверю его жизнь никому, кроме себя, — продолжает он. — Либо мы договариваемся на берегу, и ты подчиняешься мне, либо мы прямо сейчас поворачиваем в Ратай. Сотник смотрит на Индро, затем переводит взгляд на Рацека, затем на Яна, чья рука так и лежит на навершии меча. Воздух между ними натягивается. Наконец Томаш делает короткий, резкий выдох через нос. — Пусть будет так, — роняет сотник. В его голосе отчётливо слышится раздражение, но тон остаётся строго деловым. — До тех пор, пока его светлость не придёт в себя и не отдаст иной приказ, командование ваше. Рацек кивает, принимая это как должное. — Езжай вперёд, — командует он. — Скажи Жижке, что мы меняем маршрут.