The Crown of Bohemia

Индро просыпается рано, часа за два до рассвета, как это нередко бывало с ним в Праге. Первым приходит запах. Лаванда... и под ней горьковатая путаница других трав, которой пропитана и кожа, и постель. Его не просто помыли. Его чем-то натёрли, заботливо, слой за слоем, пока он был без сознания. Индро открывает глаза. Потолок высокий, с тёмными балками. Он медленно поворачивает голову. Шкаф из тёмного дуба, гобелен с лесом, камин, тяжёлые плотные шторы на окне. «Комната пана Отто фон Бергова. Троцки.» — осознает он. В груди коротко натягивается что-то злое при мысли о хозяине этих стен и о том, что когда-то он, Индро, бежал отсюда по тёмным подземным ходам вместе с Жижкой, Богутой и Кэтрин. «Давно это было. Как будто в другой жизни.» Индро пробует сесть. Тело отзывается такой всепроникающей болью, что он шипит сквозь зубы и замирает на полпути, опираясь на дрожащую руку. Ждёт, пока в глазах перестанет плыть. Плечо горит ровно. Спина ноет. Старые порезы тянут при каждом вдохе. Индро осторожно отгибает край одной из повязок, туго стягивающих торс. Пальцы натыкаются на грубый стянутый рубец. Порез чем-то прижгли. Потом ладонь сама поднимается к горлу. Там тоже повязка, свежая, и под бинтом пальцы нащупывают что-то скользкое и прохладное, мазь, наложенная густо. С первой попытки ноги подкашиваются, и он валится обратно на постель, едва сдержав стон. Несколько мгновений лежит, тяжело дыша, уставившись в тёмные балки. Можно было бы и не вставать. Лежать. Никто бы не упрекнул. Но где-то тут, в его сумке, лежат три свитка, и в этих свитках перемирее и... деньги, а деньги их королевству сейчас очень нужны. — Так... давай соберёмся, — говорит он себе. Осмотревшись в полумраке, он различает неподвижную фигуру на кровати поменьше у двери в комнату слуг. «Наверное, Томаш», — думает Индро. На столике, где когда-то их когда-то принимал Отто, стоит небольшая красная склянка. Обезболивающий отвар. Со второй попытки, вцепившись в резной столбик кровати, он поднимается. Покачиваясь, доходит до стола и залпом осушает склянку. Горечь обжигает горло, но почти сразу по телу разливается глухая пустота, притупляющая боль. «Сумка». Он находит её быстро, в углу у массивного гардероба. Дрожащими пальцами расстёгивает пряжки. Всё на месте. Теперь одежда. С ней сложнее. Перерыв гардероб, он находит только одну годную вещь... огромный белый халат с тяжёлой золотой вышивкой по вороту и рукавам. Из вещей пана Отто. Он натягивает холодный шёлк. Халат огромен, рукава свисают ниже кистей, подол волочится по полу. «Больше похоже на саван», — думает он с кривой усмешкой. Собравшись, он идёт к двери, придерживая непослушные полы. Проскальзывает, стараясь не шуметь. Спящий у порога стражник не шевелится. Лестница наверх, в писарскую, оборачивается испытанием. Каждая ступень вырывает из груди сдавленный хрип, раны на торсе и в плече отзываются толчками. Он цепляется за неровную холодную стену, подтягивая себя вверх. На середине останавливается, прижавшись лбом к камню, и пережидает. Когда он наконец толкает тяжёлую дверь, в нос бьёт запах пепела и воска. В писарской царит полумрак. Индро подходит к очагу и подкидывает несколько поленьев лежавших рядом. Пламя нехотя занимается. Дрожащий свет выхватывает из темноты множество золотых частиц, что медленно кружат в воздухе. Они оседают на столах, на полках с книгами, на полу. На одном из столов лежит незаконченная икона Богоматери, в отблесках разгорающегося огня её лик будто следит за ним. В дальнем углу, за приоткрытой дверью чулана, он находит искомое, небольшой столик, придвинутый к самой стене. Удачное место, чтобы какое-то время остаться незамеченным. Усевшись, Индро раскладывает перед собой свитки. Здесь же стоит баночка тех самых золотых чернил, от которых в воздухе и висит пыльца. «Посмотрим…», — думает он, открывая её. Индро обмакивает перо. Острие с тихим шуршанием ползет по пергаменту, выводя строки. Он копирует текст медленно, аккуратно вплетая золото в заглавные буквы и поля, пытаясь добавить этим бумагам политического веса. Отложив первый готовый лист, Индро задерживает взгляд на блестящей вязи. Уголок его рта чуть дергается вверх. Войта бы точно оценил. Когда Индро заканчивает, небо за окном уже светлеет. За дверью замок оживает: торопливые шаги, приглушённые голоса, бряцанье железа. Дверь в писарскую несколько раз приоткрывается, кто-то заглядывает, скользит беглым взглядом по комнате и, не заметив его в углу, снова притворяет. Ищут его, в этом Индро уверен. Первым его должен найти Томаш,, после сотен писем с указаниями, что он слал ему из Праги, тот должен догадаться. Дописав последнюю строку мирного договора, он выводит витиеватую подпись и сдувает с пергамента излишки золотой пыльцы. Крупинки взвиваются, ловят солнечный луч, вспыхивают и кружат. Индро смотрит на них, и что-то в груди отпускает. Он наклоняется и нарочно дует ещё раз, снизу вверх. Золото послушно поднимается облачком и опадает. Он проводит ладонью по отросшим волосам, те лезут в глаза и на коже ладони так же остаётся золотая пыль. Индро поворачивает руку к свету. Сверкает. Он ловит себя на том, что улыбается, впервые за долгое время без всякой причины. Чуть позже, уже готовые копии лежат аккуратными стопками на столе. А Индро достаёт из сумки сургуч, но рука натыкается на ту склянку, что он забрал у лекаря в Звикове. Он вытаскивает её и вертит в пальцах. Палец скользит по стеклу и натыкается на крошечный, едва заметный крестик. «Сейчас в этом нет смысла», — проносится в голове. Но тут же откуда-то изнутри отзывается другой голос, ровный и холодный — «Почему ты так думаешь?» Мысли срываются с места. «А что, если Вацлав просто разорвёт эти договоры? Что, если в припадке ярости или скуки объявит их шуткой, а его самого предателем?» Взгляд снова падает на склянку. «Тогда тебе придётся придумать что-нибудь ещё». Индро медленно убирает её обратно в сумку. Возвращается к сургучу. Красные густые капли падают на сложенный свиток. Он с силой вдавливает свою печать в горячий воск. Одна. Вторая. Третья. Руки дрожат. За дверью слышится беготня, приглушённые встревоженные голоса. Индро откладывает сургуч и берёт стопку чистого пергамента. Первое письмо идёт в королевскую казну, сухое, официальное, полное указаний. Второе он адресует брату Жижки, Ярославу, в Троцнов, о срочных поставках мрамора. Перо на миг замирает над пергаментом. «Отца бы туда», — мелькает у него. Он бы всё быстро запустил караваны. С серебряными рудниками справился же безупречно. Индро сильнее жмёт на перо и пишет дальше. Следующее письмо, короткое и деловое, уходит в Пльзень, о стекле. Затем он берётся за письма Питеру Штернбергу, которого уже без сомнений зовёт другом, и впервые за долгое время позволяет себе писать прямо, без формальностей м двойных смыслов. Выходит два длинных письма, с рассказами, советами, мыслями. Дальше короткие адресные записки. И последнее на сегодня, Ченеку в Кутна-Гору. Когда он принимается за последнее, рука, кажется, перестаёт разгибаться. Он как раз дописывает, когда слышит, как по каменной лестнице тяжело, вразнобой, поднимается сразу много людей. Шаги уверенные, спокойные. Дверь отворяется, в комнату входит несколько человек. Индро не оборачивается. — Томаш, у меня для тебя поручение. Кончиком пера он указывает на одну из трёх пачек свитков на краю стола. — Эти договоры срочно доставить в Староместскую ратушу. Поезжай сам. Возьми столько людей, сколько нужно для охраны. На месте проследи, чтобы все копии сделали, всё записали и отправили в архив. Задействуй Кристиана из Писека. И если будут возмущаться, то передай им, — голос его твердеет, — что мне всё равно, как они смотрят на моё вмешательство в их дела. Я знаю, как они работают. Перо смещается, указывает на другую стопку. — Эту в совет. Тоже срочно. Затем указывает на письма. — Эти письма в Троцнов, Пльзень и Штернбергу и ещё нескольким людям, можешь отправить обычных курьеров. — Принято, — раздаётся за спиной спокойный голос Томаша. — И ещё, Томаш… — Индро не оборачивается, смотрит на ровные ряды запечатанных писем. — Пока мы здесь… я хотел бы увидеться с Ольдржихом и Виолантой. Отправь за ними людей. Только пусть об этом знает как можно меньше народу. — Будет сделано, ваша светлость. Индро откладывает перо. Капает горячим воском на последний документ, вдавливает печать. Он сидит так уже, наверное, часа четыре, и теперь, когда дело почти сделано, усталость наваливается разом, тянет вниз. — Когда мой выезд в Прагу? — спрашивает он. Внезапно тишину прорезает другой, до боли знакомый, голос: — Боюсь, совсем не скоро. Индро резко оборачивается и мир движется за ним с опознанием. Посреди комнаты стоят Рацек, Жижка, Богута. И Ян. Он вскакивает, но ноги подкашиваются, и ему приходится вцепиться в край стола, чтобы не упасть. Комната плывёт. Он несколько раз моргает, прогоняя наваждение. Утренний свет бьёт ему в лицо, тёплый, режущий после полумрака, он жмурится. Золотая пыльца, та, что он сдувал с пергаментов, ещё висит в воздухе, и теперь он видит, как она оседает на них, на плече Богуты, в светлых волосах Яна, на бригантине Рацека, и каждая крупинка вспыхивает в луче и гаснет. Свет ложится и на их лица. Богута приоткрыл рот, будто хочет что-то сказать и не находит. У Жижки расширился глаз, он тяжело вздыхает и скрещивает руки. Они стоят и молчат, будто увидели духа. «Или труп…», — мелькает у него с иронией. Может, так и есть. Индро вдруг остро чувствует, как нелепо выглядит..., тощий, в чужом исполинском халате, с золотом в отросших волосах. А ещё он сам смотрит на них. Жадно, не таясь, потому что не видел этих лиц полтора года. Рацек осунулся, всегда подобранный, выбритый, в вещах с гербом Скалицы, теперь он какой-то слегка неряшливый, с щетиной, какой себе обычно не позволял. Ян чуть разросся в плечах, тоже оброс лёгкой щетиной, стал чуть старше. У Жижки на руке тянется новый белесый шрам. Они прожили кусок жизни. Без него. Уголки губ Индро дергаются вверх. В груди на секунду становится тепло, а затем внутренности сводит холодным спазмом. Им нельзя быть здесь. Ему нельзя быть с ними. — Что вы здесь делаете? — голос звучит хрипло, надтреснуто. Они молчат. Ян делает короткий вдох, рот его слегка приоткрыт, он не моргает. Таким Индро видел его раза два за все их приключения, растерянным до детской беззащитности. — Мы… мы тебя похитили, — выдавливает Ян. Индро издает короткий, прерывистый смешок. В груди тут же отзывается тупая боль от свежих прижиганий. Смех обрывается. И он медленно поворачивает голову к Томашу. Тот стоит у стены, сложив руки на груди. — Никто не знает, что вы в Троцках, ваша светлость, — ровно произносит сотник. — Ваши друзья помогали мне вас вытащить. Воздух со свистом выходит сквозь зубы Индро. Пальцы, вцепившиеся в край стола, расслабляются. — Спасибо, — он обводит их взглядом, задерживаясь на каждом. — Вам всем. Я… Он опирается ладонями о столешницу и толкает себя вперёд. Ноги дрожат. Рацек, Ян и Богута дергаются вперед одновременно. Но Индро вскидывает ладонь. Движение резкое, останавливающее. Он медленно, контролируя каждое движение, опускается обратно на скамью. Тяжело дышит через нос. — Я в порядке, — выдыхает он. Левое плечо невыносимо ноет. — Просто… дайте время. Лучше расскажите. Как вы? — Да что тут рассказывать, — Жижка переступает с ноги на ногу, щурится. — Жив. Вычистил запад от мрази лесной. На юге пыль потоптал. Индро коротко кивает. — А я из монастыря выбрался, — Богута усмехается, но глаза остаются цепкими, изучающими. — Полгода за решеткой, и год отмаливал грехи на коленях. Обошлось мягко. Не твоих ли рук дело? — он наклоняется чуть вперед, понижая голос. — Господи, Индро. Что они с тобой сделали. — Я... — Индро игнорирует последний вопрос, чуть поводя здоровым плечом. — Я... лишь просил смягчить наказание. — Тебе надо лечь, — голос Рацека звучит сухо, но он делает полшага к столу. — Разговоры подождут. — Нормально всё, — Индро смотрит на отца снизу вверх. — Расскажи, как там Скалица? — Ты знаешь, — отрезает Рацек. — Я хочу услышать от тебя. Рацек трет подбородок. Слышно, как пальцы скребут по щетине. — Я всем доволен. Индро не комментирует, переводит взгляд на Яна. Сердце делает тяжелый, больной удар о ребра. — А ты? — Да так, — Ян передергивает плечами. — Охотился. Делами в Ратае занимался. Управлял… городом. — Как свадьба? — Индро произносит это ровно. Никакого нажима. Ян резко отворачивается к окну. — Всё хорошо. Слишком быстро. Улыбка медленно сходит с лица Индро. Он хмурится. Рацек громко откашливается, разбивая повисшую тишину. — Я провожу тебя до покоев, — Рацек решительно шагает к скамье. — Обопрись на меня. — Позвольте мне, — Ян вдруг разворачивается и так же делает несколько шагов. Он держится напряженно, плечи вздернуты. — Я провожу. Рацек мерит его взглядом. — Пан Птачек, он еле сидит. Ему сейчас нужен покой. — Оставьте, пан Рацек, — Ян чуть вскидывает подбородок. Его губы растягиваются в кривоватой, почти беспечной ухмылке, но пальцы крепко впиваются в ремень на поясе. — Я его уже таскал на себе через половину леса, после того как мы попали в засаду на пруду. А тогда в нем весу было вдвое больше, да и крови было... Не надорвусь. Донесу в лучшем виде. Индро не слушает их перепалку. Глухое раздражение царапает где-то под ребрами, но на него просто нет сил. Его пальцы нащупывают плотные пергаменты на столе. Скручивая листы, он бережно убирает их в кожаную сумку. — Я хотел вас попросить, — Индро поднимает голову на Рацека и Жижку. — Можете отправиться вместе в Троцнов? Жижка хмурится, его единственный глаз сужается. — Зачем? — Мне нужно срочно наладить поставки мрамора, — сразу отвечает Индро, голос становится жестче. — В Троцнове нашли отличный. Ярослав построил там каменоломни, а я помог ему построить там небольшой замок. Но боюсь, он один в такие сроки не вытянет. — Он смотрит на Рацека. — И там бы очень не помешала рука опытного управителя. — Замок? — переспрашивает Жижка удивлённо. — Небольшой, — Индро кривит губы в усмешке. — Съезди к брату, Жижка. Я с ним иногда переписываюсь. И кажется, он по тебе тоскует. Жижка жует губу, переваривая новость. А Индро переводит взгляд на Рацека. — Посмотрим по твоему состоянию, — роняет Рацек, неохотно отступая на полшага. Ян тут же подходит вплотную. Осторожно подсовывает плечо под здоровую руку Индро и тянет его вверх.

***

Они спускаются на этаж ниже, в бывшие покои пана Отто. Ян идёт чуть впереди, и Индро смотрит ему в спину. Плечи стали шире. Походка у него стала тяжелее, увереннее. Ян толкает дверь, пропускает его, входит следом. Щеколда за спиной Индро лязгает. Несколько мгновений они стоят друг напротив друга. — Ты... — Ян запинается. Проводит рукой по шее сзади. — Волосы отрастил. — Так получилось, — отвечает Индро. Голос звучит ровнее, чем он ожидал. — У тебя тоже. Щетина. Ян машинально трогает подбородок. — Да. Не было времени. — Дядя бы не одобрил. Ян фыркает. Коротко, сквозь нос. Почти смешок. Тишина возвращается. Плотная. В ней слышно, как по полу шуршит халат при каждом движении и как на улице лает собака. Индро стоит и чувствует, как под этой вежливостью, под этими пустыми фразами про щетину и волосы, давит что-то. Ян смотрит на него. Глаза проходят по лицу Индро медленно, как будто сверяют с тем, что помнят. Он видит, как дёрнулся кадык, как пальцы правой руки сжались в кулак на секунду, и тут же разжались. Ян делает полшага вперёд и останавливается. И Индро вдруг понимает... это не нерешительность. Это страх. Тот же, что грызёт его самого. Индро делает шаг первым. Ян выдыхает, коротко, рвано. И хватает его. Руки стискивают так, что повязки на рёбрах впиваются в кожу, и больное плечо стреляет вверх по шее, но Индро не отстраняется. Он обнимает Яна в ответ, крепко. Утыкается лицом в его шею. Пахнет кожей, дымом и чем-то родным. В груди становится тесно, как будто там что-то набухает и давит на рёбра изнутри. Плечи Яна под его ладонями начинают ходить ходуном. Мелко, часто. Вдохи становятся рваными, раз через раз. Индро закрывает глаза и медленно гладит его по спине. Вверх-вниз. Как тогда, в Сухдоле, ночью, когда всё началось. Ян отстраняется первым. Не до конца, руки остаются на спине Индро, пальцы сжимаются. Лицо мокрое. Глаза красные. Он смотрит на Индро в упор и молчит, и между ними остаётся ладонь расстояния. Индро поднимает руку и убирает с его лба мокрую прядь, прилипшую к коже. Ян перехватывает его ладонь. Подносит к губам. Целует костяшки пальцев. И не отпускает. Его дыхание горячее, частое, касается кожи Индро, и что-то в этом, в том, как Ян держит его руку, как прижимается к ней лицом, ломает последнее. Индро наклоняется и целует его. Ян на секунду замирает. Потом рука с плеча Индро скользит на затылок и притягивает ближе, жёстко, почти грубо. Поцелуй становится голодным. Губы прижимаются сильнее, рот Яна приоткрывается, и Индро чувствует его зубы, его язык, привкус соли от слёзы скатившийся внизу. У Индро перехватывает дыхание. Он слегка отстраняется, и Ян ловит это, отпускает. Оба дышат тяжело, лоб ко лбу. — Сакра, — выдыхает Ян. — Индро. Индро чувствует, как его губы дрожат. — Почему? — Внезапно тихо спрашивает Ян. Он держит его за предплечья, пальцы сжимаются. — Почему ты не написал? Индро открывает рот, но Ян качает головой. — Нет. Подожди. Я пытаюсь... — он отпускает одно плечо, проводит рукой по лицу. — Я пытаюсь не... Ладно. Скажи мне. Почему. — Я не мог, — говорит Индро. — Мои письма проверяли. Все. До единого. Если бы я послал хоть строчку кому-то из вас... — Нашёл бы способ! Это вырывается громче, чем Ян хотел. Он сам вздрагивает от собственного голоса. На секунду сжимает губы, пытаясь загнать это обратно. Не выходит. — Ты должен был найти способ, — повторяет он тише, но слова идут быстрее, одно за другим. — Ты всегда находил. Ты передал нам деньги через ростовщиков с Праге. Отправил людей восстанавливать Скалицу и Сухдол, а одно письмо... одно! Не мог отправить?! — Я дал клятву. — Кому?! — Королю, — говорит Индро ровно. Ян осекается. На мгновение в его лице что-то дёргается, быстро. — Я поклялся, — продолжает Индро. Горло саднит. — Никаких связей с прежней жизнью. Ни писем, ни знаков, ни встреч. Если нарушу, он обещал... — Пауза. — Неважно. — Чушь, — выдыхает Ян. Но голос уже тише. — Если бы ты хотел, ты бы нашёл способ сообщить нам. — Возможно. — Индро смотрит на него прямо. — Но каждый раз, когда я думал, что могу рискнуть, я думал о том, что за этот риск заплатишь ты. Или Рацек. Или кто-нибудь ещё... Ян стоит, опустив руки. Дышит тяжело. Потом отворачивается, проходит к окну, упирается ладонями в оконную раму. Несколько секунд стоит так, спиной к Индро. Лопатки ходят под рубахой. — Полтора года, — говорит он в окно. — Я не знал, жив ты или нет. Полгода искал. Потом перестал, потому что дядя сказал, что в этом нет смысла, и что пора двигаться дальше... — Голос ломается. Ян бьёт кулаком по раме. Не сильно. Просто чтобы остановиться. Ян поворачивается. Лицо красное. Глаза мокрые. Рот кривится, и Индро видит, как он пытается собрать его в ровную линию и не может. — Ян... я безумно по тебе скучал, — говорит Индро. Просто, без нажима. Ян смотрит на него. Потом выдыхает, длинно, через сжатые зубы. Подходит. Берёт Индро за руки, крепко, ладонь в ладонь. Индро смотрит вниз, на свои запястья, торчащие из огромных рукавов. Костяшки острые, кожа в золотой пыльце. — Ты только посмотри на меня... — говорит Индро. Уголок рта дёргается, но улыбки не получается. — Пугало в белой ризе. Не удивлюсь, если ты... — Прекрати, — обрывает его Ян. Большой палец проходит по скуле Индро. Медленно. — Ты такой же, — произносит Ян. Голос чуть хрипит. — Нет. Ты даже... Он опускает руку и снова сжимает его ладонь. — Тебе не надо сейчас об этом думать. Вообще ни о чём не надо. — Голос твердеет, появляется та самая нотка пана, который знает, как всё устроить. — Я о нас позабочусь. «Я о нас позабочусь.» Слова проходят через Индро, как вибрация через тонкое стекло. Что-то внутри коротко, сухо щёлкает. Комната теряет резкость... ...Стены, лицо Яна, свет из окна, всё размывается, как будто кто-то плеснул водой на свежую краску. Звуки тонут. Вместо каменного пола под ногами что-то мягкое. Мох. Пахнет смолой, грибами и чем-то кисловатым... прелой листвой. Лес ещё зелёный, но кое-где уже тронутый осенью, и ветер, прохладный, забирается под рубаху. Индро стоит на поляне. Руки маленькие. Детские. В них лук, простой, из орешника, великоватый для него, потому что для взрослых. Пальцы замёрзли, плохо сгибаются. — Попробуй, — говорит, кто-то рядом. Индро поворачивает голову. Рядом Венцель. Молодой. Без бороды. Лицо серьёзное, подвижное, с быстрыми тёмными глазами. На нём простая ряса с закатанными рукавами. Обычный послушник, если не присматриваться. Но в том, как он стоит, чуть расставив ноги, чуть подав плечи назад, уже тогда было что-то, чего нет ни у деревенских, ни у церковников. Венцель кивает на дерево. На стволе, шагах в двадцати, привязан лоскут. — Давай. Я жду. Индро прицеливается. Тетива жёсткая, пальцы соскальзывают. Он тянет изо всех сил. Отпускает. Стрела уходит ниже, сильно ниже, втыкается в корни перед деревом. — Хм. — Венцель подходит, щурится. — Низко целишься, низко бьёшь. Давай ещё. Он вкладывает ему в руки новую стрелу. Пальцы Венцеля, длинные, жёсткие, на мгновение ложатся поверх пальцев Индро и поправляют плечо и локоть. — Три пальца под оперением. Тяни к уху, не к щеке. И не дёргай, когда отпускаешь, просто разожми пальцы. Индро натягивает. Целится. Плечо дрожит. Отпускает. Тетива бьёт по руке, кожу обжигает полосой. Стрела уходит куда-то вправо и вверх. Венцель смеётся, запрокинув голову. — Ну, уже лучше. Индро трёт руку, на которой набухает красная полоса. Злится на себя. — Ещё раз? — Ещё раз. Третья стрела. Индро меняет хват, тянет к уху, как сказано. Замирает. Выпускает. Стрела влетает в ствол с коротким стуком, на ладони полторы ниже тряпки, но в то же дерево. — Ого! — Венцель хлопает его по спине. Ладонь тяжёлая, Индро качается вперёд. — Вот это уже серьёзно. Видишь? Когда слушаешь меня, у тебя начинает получаться. Что-то тёплое, яркое разливается у Индро внутри, но он старается сдержать улыбку. Венцель присаживается на корточки, так что их глаза оказываются на одном уровне. Взъерошивает ему волосы. Потом лицо Венцеля чуть меняется. Он заглядывает Индро в глаза, и улыбка быстро исчезает. — А ты всё равно дуешься, — говорит он ровно, без тепла. Индро поднимает голову. — Нет, я... — Я провожу с тобой целый день, — перебивает Венцель. — Учу тебя тому, чему больше никто не станет учить. Трачу на тебя время, которого у меня нет. И ты стоишь передо мной с этой кислым лицем, потому что тебе мало? Слова входят, как занозы, одна за другой. Индро чувствует, как загорается лицо. — Я не... — начинает он. Голос тонкий. — Ты неблагодарный, — произносит Венцель, как факт. Индро молчит. Ему хочется сказать, но от тона Венцеля слова застревают. Внутри ощущение, как будто он что-то испортил. — Прости, — выдавливает он. Венцель смотрит на него. Долго. Потом что-то в лице смягчается, не сразу, а как будто нехотя. Рука снова ложится ему на плечо. Крепко, но мягче. — Слушай, — говорит Венцель другим тоном. — Это ненадолго. Ещё чуть-чуть, и я тебя заберу. Индро поднимает голову. — Куда? Венцель чуть щурится. Улыбка краем рта, не весёлая, но заговорщическая. — Есть одно место. Особое. Большое. Там у тебя будет всё, что захочешь. Стрелять сможешь хоть до ночи, никто слова не скажет. И лошади там есть, и оружие, и книги, и... — он обрывает себя нарочно, как будто сказал лишнее. — Много чего. Сам увидишь. Что-то в животе Индро сжимается и тут же отпускает. — Правда? — Правда, — Венцель кивает. — Обещаю. Потом его лицо становится серьёзным. Он берёт Индро за плечо и разворачивает к себе. — Но ты никому об этом не скажешь. — Голос негромкий, но в нём что-то новое, требовательное. — Ни матери, ни отцу. Ни мальчишкам своим. Никому. Вообще. О месте, обо мне, о том, что я тебе обещал. Ничего. Понял? Индро кивает. Быстро, послушно. Потому что Венцель всегда это говорит, и он давно привык. — Скажи вслух. — Никому не скажу. — Хорошо. — Венцель отпускает плечо. Кивает, как будто принимает клятву. Потом протягивает руку и осторожно вытягивает из-под ворота рубахи цепочку с медальоном. Янтарный камень с красной каплей внутри ложится ему на ладонь. Венцель разглядывает его и поправляет цепочку на шее Индро, заправляет обратно. Пальцы проходят по коже, задевают ключицу. — Посмотри на меня, — говорит Венцель. Индро смотрит. — Когда мы встретились, — Венцель говорит тихо, медленно, подбирая слова, и глаза у него блестят, — это был знак. Не случайность. Кто-то решил, что мы должны найти друг друга. Кто-то... — он поднимает взгляд вверх, к кронам, к небу за ними, — ...там. Выше нас. Понимаешь? Индро не понимает. Но кивает, потому что голос Венцеля звучит так, как звучит голос отца Франциска в церкви, когда тот говорит о святых. — Нам с тобой ещё предстоят испытания, — продолжает Венцель. Рука всё ещё у горла Индро, кончики пальцев на цепочке. — Много. Тяжёлых. Но мы справимся. Потому что так предрешено. Он замолкает. Смотрит на Индро снизу вверх, с корточек, и в этом есть что-то странное. Индро не понимает, но чувствует. — Поэтому не дуйся, — заканчивает Венцель, поднимается. Забирает лук, закидывает на плечо. Свободной рукой ерошит Индро волосы ещё раз. — Что бы не случилось... Я о нас позабочусь. «Я о нас позабочусь.» Чьи-то руки вцепляются в его плечи и трясут... ...Лес рассыпается. Запах смолы, прелой листвы гаснет. — Индро! Голос Яна. Близко. Над ним. — Ты меня слышишь?! Индро лежит. Кровать. Одеяло. Покои Отто. Троцки. Он моргает. Раз, два, три. Комната качается, потом выравнивается. Ян склонился над ним, заслоняя свет. Лицо белое. Индро пытается сесть. Тело не слушается. В затылке гудит, и перед глазами ещё плывут лоскуты чего-то зелёного, листва, мох... которых уже нет. «Сакра.» Слово щёлкает внутри сухо и зло. Он зажмуривается. Разжимает пальцы, которые, оказывается, впились в покрывало. Заставляет себя дышать. — Индро? — Голос Яна тише, но в нём вибрация. — Что это было? Ты просто... — Ничего, — обрывает Индро. Слишком быстро. Он садится, упираясь ладонью в кровать, и комната плывёт, но он не даёт себе лечь обратно. — Я... в порядке. Задумался. «Ага. Задумался. Прекрасное слово для того, кто только что стоял в лесу, которого нет.» Ян открывает рот и Индро видит вопрос, который тот собирается задать, и не хочет его слышать. — Не надо, Ян. Правда. Просто... устал. Рука Яна тянется к вороту халата. — Давай хотя бы сниму с тебя. — Не надо! — Индро перехватывает его руку. Резче, чем хочет. Пальцы впиваются в запястье Яна. — Не надо. Их взгляды зацепляются. Индро видит, как у Яна дрожит мышца над бровью и как Ян изо всех сил заставляет себя не спрашивать снова. Индро берёт его за руку. — Я в порядке, — повторяет он тише. — Правда. Ян накрывает его ладонь своей. Держит. Потом медленно, осторожно, ложится рядом. Подпирает голову рукой. Индро тоже ложится обратно на подушки. Молчание. Ян смотрит в стену. Индро видит краем глаза, как ходит его кадык, раз, другой. Как пальцы свободной руки сминают его руку рядом, отпускают, сминают снова. — Тебе нужен отдых, — говорит Ян наконец. Голос нарочито ровный. — Много. Ты потерял много крови. От этого, наверное, и... — он не заканчивает. Проводит рукой по лицу. — Наверное, — соглашается Индро. Он лежит и ждёт, пока схлынет гул в затылке. Считает балки. Пальцы ещё подрагивают, но уже слабее. Рядом Ян дышит медленно, ритмично, и Индро подстраивается, сам не замечая. — Знаешь, — голос Яна звучит нарочито буднично, — дядя наконец отдал мне Ратай... Индро поворачивает голову. — Учусь управлять, — продолжает Ян, на его лице появляется ухмылка. — То ещё удовольствие. На днях пришёл один... требовал, чтобы я публично высек соседскую козу за вытоптанные грядки. Индро фыркает. Ян вытягивает руку, на которой лежал, и начинает медленно гладить по волосам Индро. Пальцы перебирают пряди, касаются виска. — Надеюсь, ты не влипал ни в какие приключения без меня? — голос Индро едва слышен. — Нет, конечно, — отвечает Ян мгновенно. Потом по его лицу проходит что-то виноватое. — Ну... может, парочку. Уголок рта Индро ползёт вверх. — Действительно парочку? — Паны не лгут, — с притворной серьёзностью отвечает Ян. Индро смотрит на него, улыбается. Пальцы в волосах замедляются, но не останавливаются. Усталость наваливается. Индро уже начинает проваливаться, когда собственный голос, как будто отдельно от него, спрашивает: — Она красивая? Твоя жена. Пальцы в волосах замирают. — Обычная, — говорит Ян. — А свадьба? — Дорого. И богато. — Коротко отвечает он. — Ян. — Что? Индро разлепляет глаза, смотрит на него. — С ней что-то не так? Ян отводит глаза. Рука убирается из волос. — Я... не хочу об этом говорить, — отрезает он. Индро хочет спросить ещё, но чувствует что сейчас не время. Они только что нашли друг друга. Только что... склеили что-то хрупкое. — Ладно, — говорит Индро. Ян чуть поворачивает голову. В его взгляде благодарность, быстрая, тут же спрятанная. — Тебе надо отдыхать, — говорит он мягче. Тянется и целует Индро в висок, долго, не отрываясь. Губы тёплые, и от них по коже расходится что-то, от чего Индро выдыхает и закрывает глаза. Уже почти на дне, сквозь вату, пробивается стук в дверь.

***

Индро открывает глаза за пару часов до рассвета. В комнате темно, только остывающие угли в камине изредка отбрасывают рыжие пятна на стену. На другой стороне широкой кровати кто-то дышит. Мерно и тяжело. Первая мысль - Ян. Индро поворачивает голову. Фигура рядом массивная, угловатая от металла. Это не Ян. Тусклый свет выхватывает из полумрака знакомый профиль. Рацек. Он спит прямо поверх покрывала, полусидя и в полном доспехе. «Только шлема не хватает». Индро трёт глаза здоровой рукой. Смотрит на спящего. Во сне морщины у рта Рацека кажутся резче, глубже. Щетина отросла клоками. Это не та благородная седина, а скорее обычная человеческая неухоженность, какой тот обычно себе не позволяет. «Что он здесь делает?» Ответ напрашивается сам. «Гетман». Вацлав лишил его звания. И теперь Рацек, должно быть, рассчитывает, что его сын замолвит за него словечко королю. Индро кривит губы. Хотя… Рацек был чертовски хорошим гетманом. Если сложить его опыт с опытом Жижки, они бы могли бы создать по настоящему сильную армию. А королевству это нужно. Звание можно вернуть. Не быстро, но короля можно уговорить. Нужно только подгадать день. Дождаться, пока у Вацлава пройдёт очередная вспышка. Подойти первым. Прикоснуться. Сказать нужные слова, когда тот будет искать прощения. И тогда, возможно, Вацлав согласится. Может, правда, не с первого раза. Пальцы Индро замирают на простыне. Он только что хладнокровно прикинул, как использовать себя, чтобы купить им должности. Жижке, который его друг. И Рацеку, который ему… Мысль спотыкается. Упирается в словосочетание «Родной отец». Индро медленно выдыхает через нос, отгоняя это. Садится на кровати. Швы на боку и торсе тут же стягивает тугой, знакомой болью. Индро наклоняется к Рацеку. Пряжки кирасы поддаются не сразу, кожаные ремешки задубели. Пальцы скользят по холодному металлу. Он отстёгивает крепления, приподнимает тяжёлый стальной нагрудник и тихо опускает его на каменный пол. Рацек спит так крепко, что даже не меняет дыхания, когда Индро вытягивает из-под него заднюю пластину. Сложив железо у кровати, Индро стягивает край одеяла и набрасывает отцу на плечи. «Пора работать», — мысленно говорит он себе и встаёт. Находит сумку. Идти в писарскую не хочется. Он вспоминает, что в замке есть большой банкетный зал и там, у дальнего окна, уютное место, где можно устроиться. Спустившись по лестнице, осторожно огибая задремавшего стражника, он входит в зал. Здесь холоднее, чем в спальне. Потолок уходит вверх, в темноту, и шаги звучат гулко, как в пустой церкви. Камин в дальнем углу ещё тлеет, но его тепло не добирается и до половины зала. Пахнет остывшим жиром и камнем. На одном из длинных столов стоит поднос с остатками чьей-то трапезы — кувшин и одинокий кубок. Индро направляется к дальнему окну, скрытому тяжёлой шторой. Берётся за плотную ткань, оттягивает в сторону — и замирает. На широком подоконнике, подогнув под себя одну ногу и привалившись к оконному откосу, спит Йост. Рядом, на небольшом столике, лежит книга. Индро осторожно берёт книгу. Лёгкая, в кожаном переплёте. На обложке тиснёные буквы, почти стёршиеся: «De Re Rustica». Трактат о сельском хозяйстве. Он открывает её и обнаруживает внутри ещё одну небольшую книжонку. Тоньше, в мягкой обложке, вложенную между страницами так, чтобы снаружи не было видно. Индро вытаскивает вкладыш. На титуле мелким, аккуратным почерком: «Carmina Priapea». «Книга Приапа» на латыни. Он раскрывает наугад. Первое, что попадается: «Carminis incompti lusus lecture procaces, conveniens Latio pone supercilium.» Индро шевелит губами, разбирая. «Carminis» — стих. «Incompti» — грубый, нечёсаный. «Lusus» — шутки. «Lecture» — тот, кто будет читать. «Procaces» — дерзкие? Бесстыдные? «Pone supercilium» — сложи… что-то с бровями? А, отложи надменность. «Ты, кто собрался читать бесстыдные шутки грубых стихов… отложи свою… римскую спесь.» Ладно. Предупреждение. Он переворачивает несколько страниц. И натыкается на двустишие, написанное крупнее, как будто переписчик хотел быть уверен, что никто не пропустит: «Percidere, puer, moneo, futuere, puella, barbatum furem tertia poena manet.» Индро читает. Перечитывает. «Percidere» — это… «puer» — мальчик. «Moneo» — предупреждаю. «Futuere» — он знает это слово. «Puella» — девушка. «Barbatum furem» — бородатого вора. «Tertia poena» — третье наказание. Итого... Перевод собирается в голове медленно, как мозаика, кусок за куском. И когда последний встаёт на место, Индро чувствует как его окатывает липким холодом. «Мальчика… взять… сзади. Девку… по другому... это ясно. А вора ждёт… что-то третье…» Внезапно ему кажется, что в выстуженном зале больше не пахнет золой и пылью, а воздух тяжелеет от запаха крови. Он захлопывает книжку так резко, что звук эхом отскакивает от тёмных балок. «Какая пошлая мерзость», — выдыхает Индро, судорожно сглатывая жесткий ком в горле. — Ну как, понравилось? — раздаётся заспанный, насмешливый голос Йоста. Индро вздрагивает и роняет книгу. Отшатывается, нога цепляется за полу непомерно большого халата, колено подламывается — и он рушится на спину, хватаясь за штору. Ткань натягивается, крепление трещит, и вся тяжёлая портьера обрушивается вниз. Йост рефлекторно дёргается поймать его и валится с подоконника следом, придавливая собой. Пыль, темнота, запах старого сукна. Плечо отзывается так, что темнеет в глазах. Он лежит, погребённый под Йостом и портьерой, и единственное, что приходит в голову: «Достойное начало». — Великолепно... — бормочет Йост прямо над его ухом, пытаясь подняться. Но тут сверху что-то с сухим треском ломается. Карниз. Тяжёлый деревянный брус бьёт Йоста поперёк спины. Тот рушится обратно, всем весом. Сдавленный крик вырывается из горла маркграфа. Индро шипит, коротко, сквозь зубы. Боль в плече и рёбрах из тупой, ноющей становится острой. — Чёртов… — шипит Йост сквозь зубы. Перекатывается неуклюже, тяжело, сбрасывая с себя остатки портьеры. Несколько долгих мгновений они просто лежат на холодном камне. Пыль в воздухе медленно оседает, белёсая в отсвете камина. И тут - шаги. Тяжёлые, по коридору. Йост, скривившись, с неожиданной для его возраста проворностью вскакивает, бросается к двери и с грохотом задвигает железный засов. В тот же миг в дверь ударяет кулак. — Ваша… ваше сиятельство! — доносится из-за двери голос, старательно выговаривающий каждый слог. — Всё ли… всё ли в порядке? Я слышал… шум. Йост прислоняется лбом к двери. — Всё в порядке, — отвечает он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Просто неудачное пробуждение. За дверью короткий лязг и глухой стук о дерево, будто кто-то привалился к стене. — Прощенья просим, ваша сиятельство, но там кричали. Я отчётливо… — стражник запинается, справляется с чем-то во рту, — …отчётвило слышал. — Мне приснился дурной сон, — говорит Йост ровно. — Спасибо за беспокойство. Можете идти. — Так тошно... то есть... точно. Но если позвольте… ваша сиятельство… я ведь обязан… проверить… — голос за дверью набирает настойчивости, и следом раздаётся ещё один удар в дверь, уже тише. — Мне бы убедиться… Йост прикрывает глаза. Затем говорит снова, тихо, почти мягко: — Я чую дешевое вино через дубовую дверь. Ступай. И подумай, хочешь ли ты, чтобы я утром помнил, кто сегодня стоял на этом посту. Тишина. Долгая. — Я буду… рядом, — раздаётся после заминки. — Ежели что. Шаги удаляются быстрее, чем пришли. Йост отворачивается от двери. Медленно. Лицо неподвижно. Он поправляет перстень на указательном пальце. — Щенок, — цедит он, не оборачиваясь. — Чуть не сломал мне хребет и разбудил ползамка. Ты тут всего несколько дней... и, насколько я знаю, это уже второе представление. Рука обводит разгром, не глядя. — За тобой вечно надо присматривать. Как за ребёнком. Он делает шаг к камину. Трёт поясницу. Индро стаскивает с себя остатки портьеры. С трудом садится, содрогаясь от приступа сухого, раздирающего кашля. Пыль забила лёгкие. Когда наконец может вздохнуть, тяжёлый медальон качается и выскальзывает из-под халата. — Stultitia, — продолжает Йост, поворачиваясь к Индро. — Просто феноменальная... Он замолкает. Впервые с их последней встречи полтора года назад он видит его. Взгляд скользит по лицу, по шее, по халату. — ...глупость, — договаривает он тише. Едкость сходит с его лица. Он молчит, долго. Потом выдвигает из-за стола стул, подходит к Индро и помогает ему подняться и дойти до стула. Индро смотрит, как Йост отворачивается к камину, трёт лоб тыльной стороной ладони. Тяжёлый, рваный вздох срывается с губ маркграфа. — Прости меня, — голос Йоста звучит глухо, без привычной иронии. — Я… погорячился. Индро откидывает голову на спинку стула. — Всё в порядке, — шепчет он. Сил злиться или обижаться просто нет. Он слышит, как Йост вздыхает. Несколько мгновений в зале стоит тишина, нарушаемая лишь потрескиванием углей. — Нет, не в порядке, — наконец произносит Йост, и в голосе прорезается горькая, несвойственная ему искренность. — Но... опустим. Он подходит к столу, наливает кубок вина и залпом осушает. Потом второй. Третий наливает и протягивает Индро. Тот делает глоток, вино терпкое и тёплое, и возвращает кубок. Йост допивает третий. Молчание тянется. Камин потрескивает. Где-то в глубине замка хлопает дверь, далеко, еле слышно. Йост машет рукой в сторону валяющейся на полу книги, возле карниза. — Ужасная безвкусица. Нашёл в вещах Отто. Не знал, что у него такие наклонности. «Лжец», — думает Индро, но вслух ничего не говорит. Йост отходит к камину, подбрасывает полено. Огонь нехотя лижет сухую древесину. — Раз уж мы оба не спим, — произносит он, не поворачиваясь. — Что вы с османским принцем делали в Звикове? Не во время покушения. До него. Индро поднимает взгляд. Йост стоит у камина боком, пальцы снова трогают перстень. Индро смотрит сперва на его руку, потом на огонь и проводит большим пальцем по деревянному подлокотнику. Под повязками тянет свежая боль, но он всё равно выпрямляется и поднимает взгляд на Йоста. — Торговые соглашения, — говорит он, прочищая горло. — С Османами. Полено в камине с тихим треском проседает, выбрасывая вверх сноп искр. Йост медленно поворачивает голову. На лице у него сначала не появляется ничего, только пальцы замирают на перстне. — Ты шутишь. — Ничуть. Йост смотрит на него ещё мгновение. Потом уголок его губ медленно ползёт вверх. — Ты хочешь сказать, что за один день в Звикове умудрился не только выжить после покушения, но и заключить торговый договор с сыном султана? — Два договора, — говорит Индро. И после короткой паузы, тише, — И… мирный трактат. Йост замирает. На одно мгновение — совсем, будто не понял сказанного. А потом вдруг смеётся: громко, раскатисто, запрокинув голову, так что смех летит под тёмные балки зала. Индро молча ждёт, пока тот закончит. — Прости, — выдыхает наконец Йост, вытирая выступившие слёзы. — Но это… это самое абсурдное, что я слышал за последний год. А поверь мне, я слышал немало абсурдных вещей. Ты понимаешь, что эти бумажки не стоят пергамента, на котором написаны? Вацлав их порвёт, не читая. А султан использует их, чтобы подтереться. — Возможно, — спокойно соглашается Индро. — Но я так не думаю. Он встаёт и подходит к столу. Вытаскивает из сумки свиток и следом карту, разворачивает её на столешнице и прижимает углы кубком и оставленной тарелкой. — Вот здесь, — говорит Индро, сперва глядя не на Йоста, а на линии на карте. — Шёлковый путь. Вернее, тут будет его ответвление. Через османские земли к нам. Мы... Первые слова о том, о чём они договорились с Мехмедом, даются неровно. Он подбирает их осторожно, стараясь всё объяснить: низкие пошлины, безопасные дороги, таможенные склады, право прохода, доля для тех, чьи земли лежат вдоль маршрута. И с каждой фразой голос крепнет. Йост слушает, не перебивая. Ухмылка остаётся на его лице, всё такая же снисходительная, почти ленивая, но взгляд уже не смеётся. Он следит за пальцами Индро на карте. — Складно, — говорит он, когда Индро заканчивает. Одно слово. Потом длинная пауза. Индро ждёт. — Ты забыл Сигизмунда, — Йост тычет пальцем в точку, обозначающую Будапешт. — Он не согласится. Думаю, ты знаешь почему. — Если только не учитывать, что казна Сигизмунда пуста, — возражает Индро. — А ненависть... плохой советчик, когда нечем платить собственной прислуге. Думаю, у нас получится его убедить. — А может и нет, — Йост подносит руки к лицу, упирает палец в палец и несколько мгновений молчит. — Допустим получится. Что дальше? Паны? Магнаты? Купцы? Они не потерпят конкуренции. — Они тоже получат долю, — отвечает Индро, удивляясь тому как уверенно говорит. — Как и остальные. Самые знатные дома Богемии будут получать плату за караваны, проходящие по их землям. Йост выпрямляется. Ухмылка наконец уходит с его лица, но на её месте не появляется одобрение. Только губы слегка поджимаются. — Твой план дерзок, — произносит он после паузы. — И, возможно, даже красив. Но он построен на песке. Ты полагаешься на здравый смысл и жадность. Это ошибка. Он опускает руки и убирает их за спину, смыкая. — Короли и паны не купцы, Индро. Их нельзя просто посадить за стол, показать им выгоду и ждать, что они благодарно начнут считать монеты. У них есть гордыня. Старые обиды. Дурацкие клятвы, данные двадцать лет назад. Родственники, которых кто-то когда-то не так назвал на пиру. Они могут начать войну до того, как твой план заработает, просто потому что им не понравится цвет какого-нибудь камзола. — Поэтому у меня есть второй договор, — Индро указывает на один из свитков. — О поставках мрамора и богемского стекла. На год. По себестоимости. Официально это будет жест доброй воли. Но неофициально... способ связать руки монархам. Первые караваны со стеклом скоро выйдут из Пльзени, если уже не вышли, и меньше чем через две недели достигнут Бурсы. И там их примут. После такого будет странно объявлять войну. Никто не захочет выглядеть дураком. На этом можно продержаться год. А за год мы должны подготовить всё необходимое. И сообщим купцам, что теперь есть сухопутное ответвление Шёлкового пути. Безопасное. А когда все увидят золото, текущее в казну и карманы, им будет уже не до войн. Йост медленно поворачивается. — Ты сказал, караваны скоро выйдут из Пльзени. «Если уже не вышли». — Да. — То есть ты это уже запустил. Не вопрос. — Да, — подтверждает Индро. Йост смотрит на него долго. Потом делает шаг к столу. Ладони ложатся на столешницу по обе стороны от карты. — Без согласования с панами. Без одобрения совета, которого у тебя, как я предполагаю, нет. Без разрешения короля, от которого... ладно, этот момент мы пока опустим. И, разумеется, всё это и без моего ведома. Индро коротко усмехается. Без веселья. — И когда я должен был тебе сообщить? Между болтом в плече, рекой и тремя днями в лесу? Или уже здесь, когда я едва стоял на ногах и даже не знал, что вы в замке? — Не передёргивай, — ровно говорит Йост. — Я спрашиваю не о том. Он чуть наклоняется над столом, и голос становится почти мягким. — Индро, тебе сейчас сколько? Девятнадцать? Ещё недавно тебя не пустили бы за такой стол без чужого разрешения. Я конечно вижу, что полтора года в замке, прошли для тебя не совсем бесполезно. Это похвально. Почти. Йост чуть подаётся ближе. — Но видишь ли... Мало придумать хороший ход. Или договориться. Даже договор подписать. — Йост хлопает ладонью о стол, раз, другой. — Власть держится не только на умных решениях. Она держится на порядке, на согласии, на том, что нужные люди вовремя чувствуют себя причастными. Паны. Города. Церковь. Совет. Даже я, как ни прискорбно это признавать, не могу просто проснуться утром и объявить Богемии, что с сегодняшнего дня всё будет иначе. В камине тихо трескается полено, рассыпая искры. — А ты пытаешься сделать именно это. Один. Этим, ты даешь знатным господам повод спросить, кто позволил тебе так действовать от имени Богемии? И что хуже, ты дашь им право обидеться. Станешь выскочкой. Йост выпрямляется, убирает ладони со стола и смотрит на него сверху вниз, спокойно, почти терпеливо. Индро молчит. Пальцы сами сжимаются на краю стола, и он замечает это только тогда, когда плечо под повязками начинает тянуть болью. Самое раздражающее в этом то, что Йост прав. Не полностью, нет. Но достаточно, чтобы слова зацепились где-то под рёбрами. Индро медленно разжимает пальцы и поднимает взгляд. — Это уже не важно. Меньше чем через месяц караваны дойдут до Бурсы. Когда стекло и мрамор начнут продаваться... факт появится раньше, чем любое возражение. На это тоже был расчёт. Йост смотрит на него. Долго. — Ладно, — говорит Йост наконец. Голос сухой. — Допустим. Караваны идут. Факт, как ты говоришь, случился. Но ты не решил главного. Он садится на край стола, скрещивает руки на груди. — Ты даёшь магнатам и панам долю в пошлинах. Долю. Пошлины будут низкими... ты сам этого хочешь, иначе путь не привлечёт никого. А значит, доля каждого окажется ничтожной. Стабильной, но ничтожной. Знаешь, что они с ней сделают? — Что? — спрашивает Индро. — Возьмут. И будут ждать, пока ты сделаешь всю грязную работу. Этого недостаточно, чтобы человек поднял ради этого своих людей и вложил серебро в дорогу, которую придумал не он. — Они будут получать деньги, — говорит Индро. — Будут, — соглашается Йост. — И будут считать, что сделали тебе великое одолжение, позволив твоим караванам пройти по их земле. Ты сам будешь чинить мосты, сам ставить стражу, сам ловить разбойников, сам ссориться с городами из-за складов и мер. А они будут сидеть в своих замках и ждать, когда им принесут их часть. Через год им станет мало. Через два кто-нибудь потребует больше. Через три первый же пан решит, что раз дорога идёт через его лес, то и дорога, и вся пошлина принадлежат ему по праву. Он чуть щурится, будто уже видит перед собой этого пана. — И всё это начнёт гнить не снаружи, а изнутри. Индро медленно проводит кончиками пальцев по краю карты. — И что вы предлагаете? Йост снова складывает руки перед собой. Соединяя подушечки пальцев. На лице снова появляется ухмылка. — Не давай им милостыню из пошлин. Дай им права. Такие, чтобы они не просто получали деньги с дороги, а считали дорогу своей. Одному пану, право держать складские дворы на северном участке. Другому откуп мостовых и дорожных сборов, но с обязанностью содержать мосты в порядке. Третьему, право выставлять свою стражу за установленную плату. Пусть строят свои корчмы на дороге. Пусть ставят свои мытни. Паны на них смогут заработать гораздо больше обычной доли с караванов. А что касается великих домов... Розенбергам, например, можно дать соляные склады и сбор с соли на их участке. Штернбергам с железа и стали. Панам из Липы с сукна. Он коротко касается пальцами карты. — Пусть каждый получит не абстрактную долю, а место, где его имя прибито к двери. Склад, мост, корчма, участок дороги, право сбора, обязанность охраны. Пусть вкладывают своё серебро в караульни, в ремонт, в писцов, в возчиков. Пусть спорят не о том, зачем им твой путь, а о том, почему соседу достался участок богаче, чем ему. Тогда это перестанет быть твоей затеей. Это станет их привилегией. Йост поднимает взгляд. — А привилегию, Индро, защищают куда охотнее. Уголки губ Индро едва заметно дрожат, но он тут же заставляет их застыть в маске глубокой, напряжённой задумчивости. — Спасибо, — говорит он, смотря на Йоста с признательностью. — Я... я подумаю, как грамотно... оформить. Йост ловит взгляд. Индро видит, как у маркграфа расправляются плечи. Подбородок чуть ползёт вверх. В глазах появляется сытый блеск. — Оформить, — повторяет Йост гораздо уверенней, погружаясь в собственные мысли. — Да. И не только на товары. На целые участки пути… Пусть сами делят каждый локоть дороги. Это будет их головная боль. А мы… мы будем просто собирать сливки. Индро молча слушает, чувствуя, как по телу вместе с болью разливается спокойствие. Он зацепил его. Теперь этот план уже не только его безумная затея. Йост начинает ходить вдоль стола. Быстро, будто зал внезапно становится для него слишком мал. — Нам понадобится бумага, — продолжает он. — Много бумаги. И карта получше, чем эта мазня. И писцы. Нет, нет. Сначала список домов. И… Он замолкает. Просто обрывается на полуслове, словно мысль наткнулась на камень. Индро поднимает взгляд. Йост стоит у края стола и смотрит уже не на карту. На него. Смотрит так пристально, что Индро невольно выпрямляется. Усталость, вино, сонная злость... всё сходит с лица маркграфа, оставляя почти неприятную внимательность в его сторону. Йост медленно проводит большим пальцем по собственному подбородку. Потом по линии скулы, будто проверяет что-то на ощупь. Затем он обходит стол. Приближаясь. — Чернила, — говорит Индро, потому что молчание тянется слишком долго. — Нам ещё понадобятся чернила. Тот не отвечает. Подходит вплотную. Два пальца, длинные и жёсткие, ложатся Индро под подбородок и приподнимают голову. Индро напрягается, но не отстраняется. Лицо Йоста оказывается совсем близко. В рыжем свете камина его резкие скулы кажутся вырезанными ножом, нос тяжёлым, с упрямой горбинкой, похожей на его собственную. Взгляд Йоста продолжает скользить по его лицу. Он так же задерживается на носу. Затем на глазах, на скулах снова. В углах губ маркграфа что-то едва заметно дёргается, не улыбка, нет. Почти досада. Будто он видит то, что должен был увидеть раньше. — Удивительно, — произносит Йост очень тихо. — Что? Йост моргает, будто вспоминает, что Индро тоже здесь. Пальцы отпускают подбородок. Рука скользит ниже, к шее, и цепляет тяжёлый медальон, вытягивая его из-под халата. Серебро холодно тянет кожу. Маркграф поднимает его к свету. Переворачивает. Огонь на миг ложится на янтарь рыжим пятном. На обороте что-то блестит. Индро видит только то, как у него напрягаются костяшки. Йост делает резкий выдох через нос. — Ты хоть знаешь, что это за вещь? — медленно спрашивает он. — Да. Йост отрывает взгляд от янтаря. Смотрит в упор. — С каких пор? — Вацлав… рассказал мне. Около года назад. Голос Индро звучит ровнее, чем он ожидает. Имя короля повисает в воздухе, но маркграф его игнорирует. — И? Индро пожимает плечами. Тут же жалеет об этом, под повязками вспыхивает боль. — Какая разница? — сухо бросает он, пожимая плечами. — Я всё равно бастард. Йост отпускает медальон не сразу. Смотрит на Индро, долго. Затем пальцы разжимаются, и тяжелый камень со звоном бьет Индро в грудь. — Вот это, — произносит Йост, чеканя слова, — самая большая глупость из всех, что ты сегодня произнес. А список, смею заметить, почти внушительный. Индро кривит губы. — Вы умеете подбадривать. — Я не подбадриваю, — произносит Йост с нажимом. — И не утешаю. Я исправляю опасную ошибку, пока ты не сделал её привычкой говорить о себе. Индро открывает рот. — Я не… — Нет, — отрезает Йост. Быстро. Так, что рот у Индро закрывается сам. Йост продолжает: — Сейчас ты будешь слушать. Потом, если у тебя останется желание защищать собственную глупость, я великодушно позволю тебе попробовать. Индро стискивает зубы. На языке уже стоит ответ, короткий, злой, почти детский. Но Йост даже не делает паузы, в которую его можно вставить. — Пойми, Индро, — продолжает Йост. Почти мягко. — Бастард шляхтеча и крестьянки... да, это может быть досадная ошибка чужой молодости. Такого... можно сунуть в гарнизон, сделать помощником или женить на дочери нищего рыцаря, дать меч, коня и приказ не путаться под ногами, или даже вообще делать вид что его не существует... А вот бастард дочери Карла, внучки французского короля, — Йост поднимает указательный палец, — и знатного пана... это уже не слабость. Это политический факт. Особенно, если твой отец бывший королевский гетман, за которым тянется старая фамильная байка о Пржемысловичах и подаренной подкове. В таком случае факт становятся… весьма весомым. Индро подается вперед, собираясь возразить. Йост даже снова не дает ему открыть рот. — Не делай вид, будто твоё мнение сейчас что-то значит, — произносит он вежливо. — Это очень милая крестьянская привычка. Считать, что человек начинается там, где он сам о себе подумал. На самом деле всё иначе. Истинные vir nobilis, благородный муж, начинается не с доброго меча, не с богатого кошеля и даже не с удачного брака. Он начинается там, где за его спиной уже три поколения существует герб, титул и своя земля, передающиеся по наследству. Должно пройти пятьдесят лет, чтобы с твоим родом просто начали считаться. А за твоей и моей спиной, тянется не менее четыре века благородной, древней крови. Йост разводит руками. — Ты можешь сколько угодно цепляться за свою Скалицу. Играть во вшивого кузнеца или бастарда с грязью под ногтями... Это по-своему трогательно. Но мир не обязан потакать этой упрямой дури. И я не обязан. Индро вскидывает голову. Пальцы стискивают рукава халата. Йост замолкает. Взгляд опускается к сжатым рукам, потом снова поднимается к лицу. Маркграф делает медленный выдох. — Я не пытаюсь оскорбить тех, с кем ты рос, — произносит он, и яд из его голоса исчезает. Йост проводит ладонью по подбородку, словно стирая остатки прежнего раздражения. — Я лишь пытаюсь сказать, что... при других обстоятельствах твоя жизнь сложилась бы совершенно иначе. Индро медленно разжимает пальцы. В груди рождается короткий, желчный смешок. — При других обстоятельствах, маркграф, в Богемии вообще многие жили бы иначе. — Верно, — не спорит Йост. Он отворачивается к столу. Несколько мгновений просто смотрит на расстеленную карту. — Ладно, — произносит он, отсекая эту тему. — Об этом мы поговорим в другой раз. Скоро рассвет, спать идти уже бессмысленно. И у нас есть путь, который нужно превратить из твоей красивой наглости в то, что действительно будет работать. Он сворачивает карту и берет со стола свитки, аккуратно располагая их под мышкой. Кивает в сторону коридора. — Если у тебя остались силы, перейдем в мои покои. Там топят лучше. Есть бумага. И, в отличие от этого зала, там никто не падает с подоконников под портьеры. Индро поднимает на него тяжелый взгляд. — Это вы упали. — Я пытался спасти тебя от твоей же неуклюжести. — Разумеется... На лице Йоста мелькает тень усмешки. Быстрая, почти искренняя. — Идемте, — командует он. И после секундной заминки добавляет, — ваша светлость.