Первое начало термодинамики

Первое начало термодинамики – приращение внутренней энергии системы в некотором процессе равно теплоте, полученной системой, плюс работе, совершенной над системой в этом процессе. (с) Википедия

If I go crazy, then will you still call me Superman?

If I’m alive and well, will you be there and holding my hand?

I’ll keep you by my side with my superhuman might

Kryptonite

3 Doors Down – Kryptonite

Хорошо. Кацуки медленно вдохнул и так же медленно выдохнул, будто собирался жать штангу от груди. Прогнулся в пояснице. Опустился. Член погрузился в него на всю длину – так глубоко, что это было почти отвратительно... В то же время, его тупое тело считало, что именно так единственно верно, и он все делает правильно. Мидория тоже смотрел на него с одобрением. Мало что так бесило Кацуки, как эта «Я всегда поддержу тебя» рожа, особенно в момент, когда ее обладатель буравил своим хуем задницу Кацуки. В жопу пусть себе засунет эту поддержку... но засовывали всегда ему. Кацуки прикрыл глаза, чтобы не отвлекаться. Приподнялся – ноги завибрировали от напряжения; их не устраивало, что упор приходился на мягкий матрас, – и опустился снова. Внутри знакомо заискрило. Он почти не подготовил себя и не позволил Мидории это сделать. Входило туго. Чересчур ощутимо. Кацуки сглотнул. Крепче вцепился пальцами в обитое тканью изголовье кровати. Воспользовавшись тем, что он поднял локти, Мидория обхватил бока Кацуки, словно собрался насаживать его на себя, как в порно. Смотрелось это, может, и эффектно, но было слишком щекотно. Кацуки заерзал под прикосновениями, отцепил одну руку от изголовья и с силой прихватил Мидорию за волосы. Тот догадался, что Кацуки не в восторге от его инициативы, и сместил руки ему на бедра. Коммуникация! А кто-то считал, что Кацуки на нее не способен. Хрена лысого. Он просто экономил ресурсы. И кислород. Сегодня, когда он только пришел, его общение с Мидорией свелось к двум коротким фразам: «Заткнулся. Штаны снял». Мидория заткнулся и снял штаны, а потом стало не до бесед, так что Кацуки считал себя крайне эффективным участником обмена информацией. Вот так. Хорошо. Кацуки просто хотел, чтобы его выебали, отложив всякий анализ на потом, но Мидория вечно мешал ему карты. Погладив Кацуки ягодицы и поясницу всюду, где достал, он потянул его на себя. Когда тот чуть наклонился вперёд, поймал его за подбородок. Втянул в поцелуй. Вместо поцелуев у них всегда получались странные спарринги с укусами и борьбой, так что какое-то время они бодались лбами, пытаясь дышать – и сожрать друг друга наконец. Кацуки несколько раз просил Мидорию его не целовать – не из-за укусов, а из-за самой идеи поцелуев (конечно, он объяснял все не так), – но задрот попросту игнорировал сказанное: «А мне нравится тебя целовать». Вот же идиот. Потом Мидория сполз ниже по изголовью кровати, на которое опирался спиной. Так его лицо оказалось под грудью Кацуки, чем он и воспользовался, начав вылизывать ему соски. У Кацуки они были не особо чувствительные, но картина того, как Мидория старается, ему нравилась. Скоро он стал стараться ещё сильнее, уперевшись ступнями в кровать и начав работать бедрами, быстро и мощно толкаясь навстречу движениям Кацуки. Теперь при каждой фрикции член пробивал по простате; Кацуки буквально парализовало от острого наслаждения. Он ссутулился, хрипло и прерывисто дыша, сжимаясь изнутри, просто принимая все, что Мидория ему давал. Одной рукой он до сих пор хватался за изголовье. Его неосторожные рывки заставляли кровать подпрыгивать, бороздя ножками ламинат. Кровать скрипела, умоляя о пощаде. Мидорию же вовсе не беспокоило, что скоро ему не на чем будет спать. Он смотрел на Кацуки снизу вверх, не моргая и настолько въедливо, что становилось страшно. Мышцы тела Кацуки спазмировали, сладко и больно. По шее стекал пот. Кровь плотно громыхала в ушах, как звуковой эффект для кульминации фильма, едва пропуская другие звуки. Кто-то низко, мучительно застонал – может быть, это был сам Кацуки. Он не понимал, что делает, что с ним происходит, и чувствовал себя оглушенным. Его член, зажатый между их телами, тёрся о живот Мидории, приятно, но всегда недостаточно, и ему не хватало всего пары особенно мощных толчков, чтобы наконец кончить. Именно тут Мидория и решил остановиться. – Тебе больно? – прошептал он прямо в ухо Кацуки. Гул крови с неохотой пропустил слова сквозь свою пелену; Кацуки потребовалось время, чтобы понять их смысл. Он исступлённо дернулся вверх-вниз, подгоняя Мидорию: давай, время ебаться, а не языком молоть. В заднице пульсировало в такт биению его сердца. Сука. Ему оставалось совсем немного... Мидория не понимал намеков. Зачем-то он облапал предплечья Кацуки своими ручищами. Видимо, это был акт поддержки: – Мне показалось, тебе больно. Да не было Кацуки больно! А если и было, то похуй, он слишком хотел кончить – без вот этого вот всего. Он напрочь забыл, что он герой коммуникации, невероятное светило, способное донести до любого свою волю одним поворотом глазного яблока. Слова закончились, в голове воцарилась первозданная пустота, свободная от каких-либо концептов. В этот конкретный момент Кацуки не знал, как объяснить Мидории, что ему надо. Зарычав от отчаяния, он закрыл Мидории рот, а заодно и нос, рукой, и лихорадочно запрыгал на члене, будто сдавал норматив. Вот почему спортзал был его религией! Он мог отхуярить такое и не умереть назавтра от крепатуры. Все закончилось быстро: Кацуки весь сжался, облепив собой Мидорию, вонзил зубы в его здоровое плечо, чтобы не заорать, и спустил. На этом силы оставили его. Он отпустил лицо Мидории, давая тому дышать. Перестал сжимать челюсти и обессиленно водрузил подбородок на место укуса, как раз туда, где все обслюнявил. Надо было слезть с Мидории и свалить восвояси, но Кацуки продолжал сидеть сверху. Мидория обнимал его обеими руками, и горько-сладкие чувства, которые это в нем будило, удерживали Кацуки на месте, словно злое заклятие. Но, в конце концов, любая магия заканчивалась, и злая магия объятий Мидории тоже. Кацуки сбросил себя на кровать, откатился к краю и зарылся лицом в подушку. – Я щас, – уведомил он. Это означало, что Кацуки знает: гостям рады дважды, и он практически готов осчастливить Мидорию своим уходом. Раздались склизкие звуки: Мидория стянул с себя презерватив и завязал на узел. Кацуки скривился в безвоздушном пространстве подушки: это дерьмо побывало у него в жопе, а теперь Мидория трогал его руками. Извращенец. Мог бы просто выкинуть в мусорку, кому нужна его конча? Кацуки громко выдохнул. Обычно он не приходил по понедельникам. Его день – среда. Они так договорились; в этом было дохуя смысла. Они не встречались по выходным, потому что они не парочка. В пятницу тоже. Пятничный вечер – для игры в «Rumble Nation» с друзьями, посиделок за пивом с коллегами, семейных обедов и прочей тягомотины, которой Кацуки себя не обременял. Ему всего-то нужно было потрахаться раз в неделю для поддержания душевного равновесия, и среда подходила для этого как нельзя лучше: в среду неделя переваливала за половину, мозг Кацуки начинал перманентно пылать, а сам он терял способность игнорировать мелкие раздражители и начинал срываться на людях. Кто-то бы с ним поспорил и сказал, что он срывался всегда, но Кацуки-то лучше знал, что в понедельник его самоконтроль действенней, чем в среду. Обычно, действенней. Итак, Кацуки явился к Мидории не в «свой» день, и у него были на то основания. Точнее, одно огромное основание, на которое невозможно было закрыть глаза. О нем орали из каждого утюга. Завтра им обещались пестреть все передовицы. Случилось невероятное: впервые в истории полиции Мусутафу ей удалось задержать груз из ста пятидесяти килограммов тротила. Что самое обидное, Кацуки не имел к этому никакого отношения. Его понедельник начался с рутины. Он приехал в участок, выпил кофе, пересидел утренний брифинг, позаполнял отчёты, которые сам же пытался спихнуть на Каминари, но тот не особенно в них продвинулся. После этого они вдвоем поехали опрашивать возможных свидетелей по делу о «пропавшем придурке». Кацуки его так окрестил, потому что сообщения о пропавших в большинстве случаев касались детей, подростков и стариков. С подростками и стариками все было понятно: первые сбегали из дома навстречу светлому будущему, вторые отращивали маразм, отправлялись повидать каких-нибудь не существующих более людей из своего прошлого и терялись. С детьми все было сложнее: их крали родители, которых лишили прав при разводе, психопаты, педофилы, говнюки, требующие выкупа, хотя чаще всего они просто уходили к друзьям без ведома родителей, а те сразу начинали бить тревогу. «Пропавший придурок» Огава Хигучи отличался от всех перечисленных категорий тем, что ему было тридцать два. Его девушка сообщила об исчезновении день назад – к тому времени он отсутствовал трое суток. Родители придурка жили в Нагое и ни о чем не знали. Коллеги не придали его отсутствию большого значения: из короткого телефонного диалога с его начальником Кацуки почерпнул, что придурок страдал от алкоголизма и во времена затяжных запоев забывал ходить на работу. Никто по нему не скучал.  Первым делом Кацуки проверил все местные больницы и морги. Нет, придурок туда не поступал. И, по всей видимости, он не покидал город: его машина все так же стояла на паркинге у его дома. Если только на чужих колесах, но это совсем сложно... Далее настало время бесед с соседями. «Пропавший придурок» жил неподалеку от порта. Так как Мусутафу, подобно другим прибрежным городам, был построен вокруг порта, тот находился в пределах исторического центра. К нему вела простоватого вида улица, отделяющая туристические кварталы с кафе и изакаями от бедных жилых, где издавна селились портовые рабочие. Время летело, а процветание так и не затронуло эту часть Мусутафу. Зоне у порта не хватало места для леса панелек-данчи, поэтому великая стройка шестидесятых ее не коснулась. Здания там давно обветшали, в том числе и дом «пропавшего придурка» – типичная трехэтажная развалюха. Никакого тебе упрочненного бетона и сейсмоустойчивых технологий. – Ты берешь первый этаж, – скомандовал Кацуки. – Я – все остальные. И давай живей, а не как в прошлый раз. – Я не виноват! – заныл Каминари. – И вообще, так не честно! Почему мне всегда достаются первые этажи? На них одни кончи... В прошлый раз меня укусили, и это был человек! Пришлось делать прививку от столбняка... – Хочешь взять второй и третий? – свёл брови Кацуки. С Каминари вечно что-то случалось. Он притягивал к себе идиотские ситуации, как синтетическая майка – собачью шерсть. – Нет. Ладно. Мне пофиг. Вообще пофиг. Пусть меня снова укусят или даже загрызут. – Каминари демонстративно постучался в первую попавшуюся дверь. Кацуки оставил его и поднялся по лестнице на второй этаж. Квартира «пропавшего придурка» находилась на третьем. Планировка у этажей была элементарная: три квартиры на каждом – одна справа, одна слева, и одна посередине. Кацуки начал с правой квартиры на втором этаже. Поскольку он любил ходить на дело подготовленным, то заблаговременно запросил из кадастра список зарегистрированных в этом доме и выяснил, что здесь жила молодая многодетная семья по фамилии Акамине. Дети за дверью определенно водились – воздух сотрясал громогласный плач, а старые деревянные стены усиливали его, создавая акустику, как внутри барабана. Кацуки позвонил в дверной звонок. Ему открыли. – Хвала богам! – воскликнула женщина средних лет с ребенком на руках, едва завидев его, и тут же всучила ему орущего младенца и мерзко дребезжащую погремушку. – Приглядите за Изуми! Кацуки разинул рот, но так ничего и не сказал – по крайней мере, в ту секунду. Женщина умчалась вглубь квартиры, откуда наигрывал весёленький мотивчик и воняло палеными волосами. Ещё один пиздюк меланхолично рисовал фломастером на стене, не обращая на Кацуки никакого внимания. Откуда-то из дальних комнат раздался девчоночий визг. Кацуки насупился. Младенец на его руках, весь красный от натуги, напоминал маленького толстого демона. С плаксами, чьи имена начинались на «И», у Кацуки как-то не складывалось, поэтому он предусмотрительно отодвинул младенца от себя и качнул погремушку. Звук, который она исторгла, напоминал стучащие друг о друга кости. Изуми раззявил беззубый рот и с новыми силами разразился рыданиями. – Кажись, ваш ребенок ненавидит эту херню, – заметил Кацуки и отложил погремушку подальше. Этот обход мог бы войти в пятерку самых упоротых за его карьеру, но пока не замахивался на лавры бессменного лидера последних семи лет. Кацуки тогда только пришел на работу в участок, не успел еще насмотреться на всякое. Отправился делать обход свидетелей, позвонил в квартиру, увидел, что дверь открывается, выдал положенную скороговорку: «Полиция Мусутафу. Офицер Бакуго…», – и чуточку ослеп. Хозяйка квартиры зарабатывала на жизнь видео для «Онлифанс». Она встретила его абсолютно голой. Пока Кацуки переводил взгляд с ее платиновых волос на ебических размеров силиконовые дойки и ниже, на тщательно проэпилированный лобок, в нем окончательно сформировалось осознание: он не по девушкам. То есть, вообще. С аналогичным набором эмоций он мог бы созерцать упаковку тофу на полке в супермаркете. Зато девица при виде него очень оживилась и проворковала, опустив ресницы: – Не хотите зайти, офицер Бакуго?.. Кацуки заценил розоватый неоновый свет в ее гостиной, а также набор невероятных инопланетных хуев, пестреющий на заднем плане, и со вздохом резюмировал: – Да нет, давайте поговорим тут. Только накиньте что-нибудь, здесь дети ходят. Киришима с ума сходил от этой истории. – А что потом? – жадно выяснял он, слушая ее в первый раз. – Ты трахнул ту цыпочку? – Ага, – хмыкнул Кацуки. – Прямо в дверях. А потом вернулся и снова трахнул. Ему казалось, более очевидного сарказма просто не существовало… Вечно он всех переоценивал. – Мужик! – взвыл Киришима, заходясь от прямо-таки неприличного восторга, и отоварил Кацуки между лопаток в знак солидарности. Что уж там говорить, придурок до сих пор считал, что Кацуки трахнул незнакомую онлифанщицу прямо при исполнении. Кацуки так и не придумал, как его разубедить. Без отвратительного звука погремушки младенец стал затихать. Кацуки, впрочем, не расслаблялся. Вдруг он притих, замышляя какую-нибудь подлость?.. Он мог готовиться срыгнуть. Или навалить кучу размером с себя самого. Дети способны и не на такое. Когда запах паленых волос начал сходить на нет, женщина примчалась назад: – Спасибо, что присмотрели за Изуми! С вами он такой спокойный... – Тут ее наконец посетила мысль о том, что в ее прихожей обретался совершенно незнакомый мужчина, которому она зачем-то доверила своего ребенка. Эта мысль, как и полагалось, вызвала у нее глубокий дискомфорт, и она забрала младенца, попутно переходя в наступление: – Кстати, а вы кто? Кацуки показал значок. – Полиция Мусутафу. Сержант Бакуго. – Теперь сержант. Хоть какое-то позитивное изменение со времён онлифанщицы. – А вы Акамине Юрико, верно? У вас будет время ответить на несколько вопросов? – Да, конечно, – рассеянно отозвалась женщина, качая на руках младенца. Тот пустил соплю и теперь ожесточенно размазывал ее по круглому красному личику. – Что-то случилось? Брат демоноподоброго ребенка на секунду отвлекся от рисования на стене и с любопытством взглянул на столпившихся в прихожей. Кацуки достал фотографию «пропавшего придурка». – Знаете этого человека? Юрико взяла фотографию за свободный край, придвинув к лицу. Жест выдавал легкую близорукость. Повторяя за матерью, младенец тоже протянул к снимку сопливую ручонку. – Это ведь парень с третьего этажа… Как его там? Хигучи? С именем она попала. Кацуки еле удержался от кивка. – Когда вы видели его в последний раз? Юрико задумалась. Воспользовавшись паузой, Кацуки убрал фотографию внутрь корочки полицейского удостоверения до того, как ее обмазали соплями. – На прошлой неделе. И то, не видела, а слышала… А что? Он что-нибудь натворил? Кацуки оставил ее вопрос без ответа. Надо было кое с чем разобраться: – Слышали? Женщина грустно рассмеялась: – Как вы могли заметить, о звукоизоляции тут остается только мечтать. Хигучи любит иногда послушать музыку среди ночи… когда напьется. Или когда к нему является эта его девка. Я несколько раз просила Аоки, моего мужа, подняться к Хигучи и сказать ему сделать потише, но тот в ответ только твердил, что слышит крики наших детей каждый день, и ему надо хоть иногда от них отдыхать. – Вы не обращались в полицию по поводу его ночных выходок, – Кацуки не было необходимости спрашивать, он знал и так. За «пропавшим придурком» Хигучи не числилось никаких правонарушений. С учетом новых деталей, это было скорее странно. – Нет. Не хотели с ним связываться, – Юрико отвела взгляд. – Да и нечасто он громыхал своей отвратительной музыкой. – А как другие соседи к этому относились? – Да никак. Квартиру под Хигучи – среднюю на нашем этаже – занимает сарариман, а он дома не бывает. Ночует на работе. – У Хигучи были конфликты с кем-нибудь еще? – Были, и не только из-за музыки. – Из-за чего еще? – Кацуки почуял зацепку. – Кажется, из-за мусора. С тем парнишкой… Всегда забываю, как его зовут. Как-то на тему еды, то ли Тогараши, то ли Ширатаки… Хотел бы Кацуки посмотреть в лицо тому, кто на полном серьезе назвал ребенка в честь безглютеновой лапши… Более того, он не помнил никого с подобным именем в списке, полученном из кадастра, значит, квартира была оформлена на другого человека. – И в чем заключалась суть конфликта? – Простите, но я толком не знаю, – призналась Юрико, искренне расстроенная. – Лучше спросите об этом у тётушки Мисаки, ей известно все обо всех. Отлично. В игру вступила очередная старуха, которая обожала шпионить за соседями. Такое встречалось повсеместно: старшее поколение, особенно овдовевшие женщины, чьи дети давно выросли и разъехались по миру, не умело себя развлекать. – Где я могу ее найти? – уточнил Кацуки. – Она живёт на первом этаже. – Значит, мой коллега разговаривает с ней прямо сейчас.... А где живёт тот парень, Ширатаки-Тогараши? – На нашем этаже, но с другой стороны, в квартире слева. Но я редко его встречаю... – добавила Юрико и понизила голос до шепота, будто делилась тайной: – Он, как бы это сказать, болеет и ни с кем не общается. – Болеет? – Ну да. У него какое-то кожное заболевание. Вы сразу его узнаете: он странно выглядит и все время чешется. – Понятно. Спасибо за информацию, – поблагодарил Кацуки. Кажется, он добрался до дна. Дальше копать было некуда. – Если узнаете что-нибудь новое о Хигучи или увидите его, немедленно сообщите в полицию. – Разумеется! – закивала Юрико. Из глубины квартиры вновь потянуло паленым, и она рванула туда: – Майко, я же сказала, нет!.. Кацуки едва заметно пожал плечами – ну и дела, – и вышел, захлопнув за собой дверь. Следующей была квартира сараримана. Кацуки не тешил себя завышенными ожиданиями, и не зря. Никто ему не открыл – офисные работники возвращались домой затемно, если вообще возвращались. Третью квартиру на этаже занимал Тогараши-Ширатаки. Очевидно, он ее арендовал. Не самый удачный вариант для Кацуки: не проверишь имя, не пробьешь телефонный номер... Не узнаешь из первых рук о замесе вокруг мусора. И опять никто ему не открыл. Это начинало раздражать. Нахмурившись, Кацуки поднялся выше. Если верить списку из кадастра, крайняя правая квартира на третьем этаже находилась в собственности муниципалитета. Такое случалось, если предыдущий владелец квартиры умер, не оставив наследников. Скорее всего, внутри никого не было, если только кто-нибудь самовольно туда не вселился. Кацуки постоял под дверью, прислушиваясь. Ничего. Необитаемая тишина. В квартире посередине жил Хигучи. На всякий случай Кацуки попытал удачи и там. Ни звука. Последней наступила очередь квартиры слева. Кацуки решительно позвонил. Спустя несколько секунд из-за двери раздался топот маленьких ножек и напряжённое сопение – ребенок явно был недостаточно высок, чтобы дотянуться до глазка, не вставая на цыпочки. – Кто там? – громко и неожиданно сурово вопросил он. – Полиция, – отозвался Кацуки, давя ухмылку. Ребенок засопел громче. – Я вам не открою! «Правильно, – мысленно одобрил Кацуки. – Значит, родителей нет дома». – Эй, пацан, во сколько обычно возвращаются твои мама и папа? Очередная порция напряжённого сопения: ребенок очень пристально рассматривал Кацуки через линзу, прижавшись к двери носом. – Они... тут. – То есть, ты можешь их позвать? – Нет! Уходите. Мне нельзя разговаривать с незнакомыми. Детские шажки стали быстро удаляться. Кацуки приподнял брови, признавая поражение. Он никогда не отличался талантом к заговариванию зубов. На этом Кацуки завершил свою часть обхода и спустился на первый этаж. Каминари до сих пор не закончил, и это настораживало. Впрочем, толком забеспокоиться Кацуки не довелось: в здании была такая слышимость, что определить, за какой дверью он застрял, не представляло труда. Не успел его палец толком вдавиться в кнопку звонка, как дверь распахнулась. – Полиция Мусута... – Заходите, заходите, – принялась раскланивался перед ним низенькая, сухонькая старушка в спортивном костюме. Судя по виду, лет ей было от шестидесяти до ста. – Денки сказал, что вы придете. Он как раз помогает мне, такой хороший мальчик! – Помогает с чем? – насторожился Кацуки. В следующую секунду ответ явил себя. Каминари корячился, пытаясь в одиночку сдвинуть антикварный комод тансу, которому подобало бы украшать собой традиционный дом коллекционера, а не допотопную квартирку в здании, давно предназначенном под снос. Деньги от продажи одного такого комода могли бы кормить старушку несколько месяцев. Во времена, когда создавались классические шкафы тансу, ещё не придумали композитные материалы. Этот, как и прочие, вырезали из цельного массива японского кедра, обильно украсили коваными деталями… Весил он под центнер. Каминари расставил ноги, точно сумоист, вдохнул, выдохнул, поднатужился и сдвинул комод сантиметров на десять. – Да-да, вот так! – подбодрила старушка. – Осталось совсем немножко, сынок! В матери Каминари она уже не годилась, разве что в бабки. И кривила душой просто беспощадно. Шкаф отделяли от стены еще три-четыре подхода. В безмолвном изумлении Кацуки наблюдал за усилиями напарника, сколь напряженными, столь бессмысленными. Когда он громко вздохнул, не в силах справиться с недоумением, Каминари все-таки заметил его: – О, Кацуки, ты тут! – пропыхтел он, обливаясь потом. – Не хочешь помочь? – Нет, – отмахнулся Кацуки, не задумываясь. – Это вы тетушка Мисаки? Мне сказали, вы тут знаете все обо всех. – Кое-что знаю, сынок, – заулыбалась старушка. – Ты объяснил, зачем мы здесь? – обратился Кацуки к Каминари. – Конечно, объяснил! – Мы ищем вашего соседа, – на всякий случай уточнил Кацуки. Из-за суеты вокруг комода цель визита могла позабыться. – Огаву Хигучи. – Его я знаю. Живёт на третьем этаже, грубиян и хам. Сомнений не осталось: если бы Кацуки довелось жить в одном доме с этой дамой, он бы удостоился аналогичных званий, если не хуже. – А другие разделяют ваше мнение? – Хигучи многим отравлял жизнь. Я-то думала, чего это тут так спокойно последнюю неделю… А он пропал. – И кто же эти «многие»? – Да почти все, кто тут живет. – Но кому-то досталось больше остальных, верно? Что там за история с мусором? Каминари послал Кацуки радостно-потрясенный взгляд: «Во даешь!». – О, хотите узнать историю Томуры? Бедный ребенок. Его бабка разрабатывала стратегию по избавлению Хиросимы от радиации. Часто ездила туда, сама облучилась, а у внука ее, вон, волчанка. – Разве его зовут не Ширатаки? Каминари громко фыркнул и постарался замаскировать это под кашель. Тетушка Мисаки посмотрела на Кацуки, как на расшалившегося сорванца. – Его фамилия Шигараки, а имя – Томура. – Ясно. Так вы были знакомы с его бабкой? – Нет. Он сам сказал: его бабка спасала людей, а он теперь страдает. Немудрено, что он на нее злится. Так мучается, бедняжка, а тут еще и Хигучи со своим мусором. – Что именно он сделал? – У вас вот по каким дням вывозят мусор? – старушка неожиданно сменила тему. – У нас сжигаемый мусор забирают по понедельникам и четвергам, а всякую переработку, бутылки – каждую вторую среду… Храню их в спальне. С тех пор, как купила компактор, совсем другое дело… Кацуки кивнул, подталкивая старушку продолжать. Довольная, что ее рациональность оценили по достоинству, та вернулась к рассказу: – Мы стараемся относить мусор в короба для вывоза прямо накануне, иначе вороны все растаскивают. Но только не Хигучи. Он слишком ленив, чтобы подчиняться расписанию. Пробакланил несколько раз, не вынес мусор вовремя, а как накопил целую гору, так придумал решение – стал бросать его на балкон Томуры. Вы же видели, у всех нас балконы с одной стороны… Как-то раз и мне от Хигучи прилетел подарочек, но я-то ему по ушам надавала. А Томура, бедный мальчик, ничего не мог с ним поделать, вот и выкидывал мусор вместо него. Хигучи, наверное, подумал, что в той квартире никто не живет, а его мешки выносит управляющая компания… Ну и паразит! – Но Томура не обратился в полицию. – Он тихий, затравленный… Какая там полиция? – Вы называете его мальчиком. Сколько ему лет? – А поди ж разбери! – всплеснула руками тетушка Мисаки. Выходит, не такой уж она была и всеведущей. – Двадцать, тридцать… Худой такой, одна кожа да кости! – То есть, он не подросток, – заключил Кацуки. – Не подросток. Но так и не оперился. Живет совсем один… – И их конфликт с Хигучи ничем не закончился? Тот бросал мусор на балкон, а Шира… Шигараки покладисто его хранил и выкидывал по правильным дням? Старушка пожала плечами: – Это все, что мне известно. – И никто больше не потрудился сообщить в полицию о музыке ночью? – Ой, я ее даже не слышу! Вставляю беруши и сплю спокойно! – Понятно. Пожалуйста, свяжитесь с полицией, если вам станут известны новые детали. Вот мой номер, – Кацуки протянул ей свою визитку. – На всякий случай. – Есть! – Каминари наконец додвигал шкаф до стены и сгорбился, цепляясь за него, словно утопающий. – Какой ты молодец! Сейчас принесу тебе булочку с бобами адзуки. – Обойдется без булочки. Нам пора. Спасибо, что уделили нам время. Когда дверь тетушки Мисаки закрылась за их спинами, Каминари состроил обиженное лицо: – Ну ты и вредина, Бакуго! Ничего я не получил за свои страдания… Кацуки промолчал. Говорить не хотелось, будто ветхие деревянные стены, старая проводка, дрянное освещение и безумная звукопроводимость высасывали силы. Кацуки не представлял, каково жить в таком доме, забыв о здоровом одиночестве или безопасности. Или представлял? Он бывал в местах и похуже, регистрировал свидетельства уебищности человеческой натуры. Да и дом его детства, хоть и казался зажиточным с виду, был не менее опасной дырой, где за стеной почти всегда таился кто-то, чьей компании хотелось избежать. Снаружи стало лучше, словно с плеч скинули дополнительный груз. Светило солнце. Чирикали птицы. – Это было бесперспективно, – поделился мыслями Каминари, покусывая губу. – Только зря надрывался с этим сраным комодом. – Не совсем, – поправил его Кацуки. – Мы узнали, что Хигучи, этот кусок дерьма, отлично наживает себе врагов даже среди самых беззубых, вроде многодетной матери или больного чувака. Значит, он мог выбесить и кого-нибудь опасного. Того, с кем лучше не связываться. Каминари кивнул, хотя что-то в его лице сигнализировало – он остался неубежденным. Что ж, Кацуки не удалось убедить и себя, что они узнали хоть что-то ценное. – Зачем ты согласился ей помогать? – Не знаю… Я начал задавать ей стандартные вопросы, а она все жаловалась, что живет одна, постоянно болеет, никому нет до нее дела… Некому даже передвинуть для нее комод. – То есть, ты повелся как малолетка. – Ага. Когда они вернусь в участок, на служебной парковке стоял пикап лаборатории криминалистической экспертизы. От вида его бронированного кузова, способного выдержать без разгерметизации взрыв небольшого снаряда, Кацуки скривил губу. «Только бы не Мидория», – безотчетно мелькнуло у него в голове. Но, как обычно бывает, когда тебе чего-то позарез не хочется, пока Кацуки парковался в своем углу, из двери участка, ведущей на парковку, вывалились Мидория с его неподражаемыми вихрами и Хатсуме, эта психованная экспертка по баллистике. Кацуки ничего не имел против нее лично, но люди с подобной кипучей энергией вызывали у него оторопь. К тому же, Хатсуме впадала в нездоровую ажиотацию, когда ее приглашали провести оценку, поэтому Кацуки всегда искал способы привлечь кого-то другого. Он наивно надеялся, что Мидория его не заметит, не зря же он забился в самый угол, но тот, конечно, заметил и махнул ему перед тем, как сесть за руль. Кацуки поднял руку в неловком недоприветствии. Пикап криминальной лаборатории вырулил с парковки. Каминари обернулся, провожая его взглядом: – Это был Изуку? Из-за того, что Хатсуме не орала на весь квартал, на нее он внимания не обратил. – Да, – скис Кацуки. – Задротский Мидория. – Почему ты так сильно его не любишь? – поинтересовался Каминари. Тут он не угадал, но это было Кацуки только на руку. Он делал все возможное, чтобы никто не угадал. – А за что мне его любить? – Изуку хороший парень. – Ага, верно. Даже слишком. – Всегда все подробно объясняет и делает вовремя. Вы вроде учились вместе, да? Он тебя в чем-то превзошел, что ли, что ты до сих пор бесишься? – Никто меня, блядь, не превзошел. Я был лучшим на курсе, – прорычал Кацуки. – Ну ладно, ладно, чего так заводиться-то?.. Кацуки поплелся в участок, толком не понимая, что чувствует. С одной стороны, то, что Мидория не подгреб к нему и не завел миленькую беседу, будило в Кацуки жгучую благодарность. Он никогда не мог расслабиться рядом с Мидорией при посторонних; казалось, все написано у него на лбу. С другой стороны, то, как Мидория ему махнул – походя, с дежурной улыбкой, словно очередному коллеге, – заставляло что-то внутри Кацуки вскипать. Этому чему-то всегда хотелось видеть Кацуки особенным в глазах других людей... В глазах Мидории. То, как гладко Кацуки влился в безликую массу его знакомых по работе, причиняло реальный дискомфорт. Тогда он об этом не знал, но в участке его поджидал куда больший дискомфорт, правда, другого порядка. Все суетились, воодушевлённые. Кто-то бегал туда-сюда, кто-то обсуждал, что вечером обязательно надо собраться и выпить. – Какого хрена тут происходит? – спросил Кацуки у первого попавшегося сравнительно адекватного человека. Им оказалась Джиро. – Тодороки задержал большой груз взрывчатки. – Понятно, – сказал Кацуки. Потом Айзава созвал внеплановую летучку, где Двумордого поставили перед всеми, как в школе, и устроили ему минуту оваций. Кацуки специально засек. Он, конечно, считал, что лучше задержать ебических размеров груз со взрывчаткой, чем не задержать, но все равно недоумевал, чему остальные так радовались. Им-то премии не дадут и отпускных не накинут... Тодороки замер с выражением вселенской невпечатленности на лице. Его взгляд плавал по лицам коллег, ни на ком не останавливаясь. Все они были частичками звездной пыли в бесконечном космосе его грандиозности. Даже Кацуки с топовой статистикой по раскрываемости. Айзава шагнул вперёд и толкнул речь о том, что Тодороки почти полгода вел секретное расследование совместно с отделом организованной преступности. По подозрениям, в деле был замешан «Фронт освобождения» – группировка, стоявшая за несколькими терактами по всей стране. Информации о ней удалось собрать немного. Считалось, основная деятельность «Фронта» связана с нелегальным производством и контрабандой оружия, хотя и то, и другое завернули в идеологический фантик, зачем-то снабдив лозунгами о свободе и всеобщем равенстве. Наводки, которые получила группа Тодороки, несколько раз не срабатывали, но полицейские не сдавались – и теперь пожинали плоды своей профессиональной стойкости и отваги. Сообщение об аресте груза уже разослали всем СМИ города. На завтрашнее утро назначили официальную пресс-конференцию. Жопу Тодороки лизали так активно, что Кацуки ненароком задумался, не проплатил ли его отец, небезызвестный Энджи Тодороки по прозвищу Старатель, всю эту историю, чтобы его сын как-то невероятно отличился, и о нем написали в газетах. Мысль была безумная, учитывая, что Шото и Старатель не ладили. Впрочем, Кацуки не знал наверняка. Может, за закрытыми дверями эти двое были вполне себе на одной волне. Когда ярмарка тщеславия закончилась, Кацуки улучил момент и подошёл к Айзаве. – А мне почему не дают совместных расследований с отделом организованной преступности? – спросил он напрямую. Айзава одарил его равнодушным взглядом: – А ты как думаешь, Бакуго? Тебе не дают совместных расследований с другими отделами, потому что никто не хочет с тобой работать. Это было... внезапно обидно. Не то чтобы Кацуки ждал, будто ему немедленно вручат дело, на котором он продемонстрирует свои потрясающие навыки коллаборации, но... Подобных откровений он тоже не ждал. И, наверное, не совсем они были правдивы. Каминари вон не жаловался, что его приставили к Кацуки. Можно было спросить у него, как ему вообще, но за этим проглядывало некое отчаяние. Будто бы Кацуки не все равно, каково приходилось людям, которые с ним сотрудничали. На людей он, честно говоря, класть хотел, но вот дела... Кацуки вернулся за свой стол и попытался сосредоточиться на бумажной работе, но сделать это оказалось непосильной задачей. В участке чуть ли не искрило. Обычно все были слишком выжаты, чтобы всерьез следовать философии гамбару, но успех Тодороки подстегивал стараться. И болтать без умолку он тоже подстегивал. Кацуки чувствовал себя ужасно вымотанным, хотя был только понедельник. Дела, которыми ему следовало заняться, не вызывали никакого энтузиазма, новых и стоящих, если верить Айзаве, не предвиделось, чествование Тодороки грозило растянуться навечно. Когда-то Кацуки был уверен, что к тридцати станет старшим инспектором, а то и суперинтендантом. Теперь ему казалось, будто он добрался до верхней точки своей карьеры, а впереди ждало только медленное угасание. Кто-нибудь другой на его месте захотел бы купить по дороге домой холестериновую бомбу – креветки в темпуре или такояки, обильно политые майонезом, – навернуть ее в одно рыло, включить тупое аниме и задремать под него на диване, укрывшись пледом. Пропустить тренажерку, забить на душ. Забить вообще на все. Не ставить будильник, проспать завтрашнюю смену. Получить выговор, уволиться, уехать в глушь, стать смотрителем маяка. Кацуки был всего лишь человеком, он тоже иногда мечтал о дичи, но целиком отдаться ей на растерзание не мог. Вместо этого он пошел в туалет, заперся в крайней кабинке и быстро написал Мидории, пока не передумал: «приеду сегодня?» Выглядело это жалко, но не так жалко, как жрать такояки в одиночестве, сидя на диване в пледе. Мидория долго не отвечал, что было для него нехарактерно. Впрочем, и махать вместо приветствия было для него нехарактерно. Спустя два часа Кацуки почти не сомневался, что его прокатили. Сообщение, правда, так и висело непрочитанным. Кацуки собрался его удалить, но вместо этого зачем-то написал: «игнорируешь???». Потому что с хуя ли его игнорировали?! Мидория думал, Кацуки не заметит? Да он, блин, детектив, он все замечает. Кудрявый долбоеб соизволил выйти на связь, только когда Кацуки отчалил домой. Звонок застал его в пробке на Акутагаве. Делать все равно было нечего, кроме как глазеть по сторонам и ждать, когда тачка спереди сдвинется на очередные десять сантиметров. Кацуки ответил: – Чего тебе? – Прости, Каччан! – Мидория звучал запыхавшимся. – Я был на экспертизе. Только освободился. – Да похуй, – закатил глаза Кацуки. Мидория немного помолчал. Вздохнул – в трубке зафонило. Потом робко спросил: – Ещё хочешь приехать ко мне? – Нет. – Ну, если ты всё-таки передумаешь, я буду дома к восьми. Пока, Каччан. Из-за того, что ублюдок спереди прополз ещё несколько сантиметров, Кацуки упустил момент, и Мидория отсоединился первым. Кацуки было скривился – ну вот, продул в такой херне, как игра в бросание трубки, – но понял, что у него появились более приятные планы на вечер, чем потреблять жир и обрастать жиром. Планы ждали его к восьми. Так Кацуки и оказался здесь, в постели Мидории, с самим Мидорией под боком. Иногда его ботанская натура была чрезвычайно полезна. У Мидории хватило ума сложить два и два: его вызов в участок, невероятный прорыв Тодороки, визит Кацуки... Он все понял, но молчал, и за это Кацуки был ему по-настоящему благодарен. Как обычно после перепиха, немыслимо хотелось спать. Желание отрубиться без всякой дальнейшей рефлексии перекрывало даже недовольство собой, которое возникало у Кацуки всякий раз, как он приходил сюда. Кацуки перестал вжиматься лицом в подушку – вместо этого он подсунул ее под щеку и закрыл глаза. Делать так было опасно. Надо было стащить себя с кровати, втиснуть в одежду, как есть, не принимая душа, закинуть в хромированное тело лифта, донести до «Хонды», а дальше бы он как-нибудь дорулил до дома на автопилоте. Кацуки снимал компактную, как коробка для обуви, квартиру у линии метро, как раз у одной из наземных станций. Кто-нибудь другой сходил бы там с ума от обилия света и звуков, но Кацуки с его хронической усталостью было в самый раз. Он научился не замечать поездов. Засыпая, Кацуки думал о них. О вереницах сияющих окон, с гулом прорезающих мрак. Осторожно, двери закрываются. Следующая станция: где-то не здесь.

*** *** ***

– Каччан, твой будильник звонит! Каччан! Как его выключить? А, ладно, сейчас... Каччан?.. Кацуки с трудом открыл глаза. Он знал, если немедленно что-нибудь не предпринять, голосить будет не только будильник, но и Мидория. Тот по утрам был слишком энергичным и радостным, как лайв-коучи из Интернета, считающие подъем с восходом солнца главным секретом успеха. Кацуки и сам рано вставал, но, во-первых, не в четыре утра, а во-вторых, он ничему не радовался. Поскольку Кацуки так и не пошевелился, Мидория перегнулся через него, чтобы дотянуться до смартфона. Вес и тепло его тела подталкивали забить на будильник и отрубиться еще часа на два, позволив Мидории просто лежать сверху. Отвратительно. Худший план из всех возможных. Кацуки принялся агрессивно извиваться, застревая ногами в одеяле: – Слезь с меня, ты. – Ой, Каччан, я тебя разбудил? Твой будильник звонил, вот я и… Кажется, ты хочешь еще полежать. Без проблем, я встану первым. Он действительно встал. Вес и тепло исчезли, и Кацуки недовольно завозился, натягивая одеяло до ушей. Надо было уйти вчера. Почему он не ушел? Всерьез искать ответы не хотелось. Кацуки забросил это занятие после того, как остался здесь на всю ночь в четвертый раз. Потом он перестал считать разы. Так было проще. В ванной включилась вода. Кацуки прикрыл глаза и немедленно их распахнул. Заставил себя сесть в кровати. Взлохматил волосы. Голова не соображала. Он был не готов к новому дню. Казалось, им должен быть четверг – но нет, Кацуки сам себя запутал сбитым расписанием и необдуманными поступками. Он встал. Одежда, которую они разбросали накануне, ждала его на прикроватной тумбочке в некоем подобии порядка. Мидория постарался – хоть Кацуки и не представлял, когда. Рубашка все равно помялась. Да и пофиг. Когда-то он держал на работе запасную, на всякий случай, но «всяких случаев» приключилось столько, что он уже не помнил ее судьбу. Надо бы принять душ, а. Кацуки столкнулся с Мидорией в дверях ванной. Тот сушил голову полотенцем и не смотрел, куда идет. Что ж, тайна вороньего гнезда у него на голове разгадана. – Я оставил тебе зубную щетку на раковине, – предупредил Мидория. Излишне. Все равно Кацуки знал, где он их хранит. – Почему-то ты всегда их выкидываешь… Но – просто так, к твоему сведению, – эта последняя. По его умилительно-просящему лицу Кацуки догадался: задрот хотел бы, чтобы он ее не выкидывал. – Ладно, – ответил он слегка невпопад. Мидория оставил его в покое, переключаясь на обычные утренние дела. Бросил влажное полотенце на спинку одного из стульев у кухонного острова (Кацуки захотелось подобрать его и повесить как следует, но он сдержал себя), достал фильтр и кофе, принялся отмерять четыре ложки. Кацуки бы еще поглазел, но все-таки заставил себя зайти в ванную. После душа его слегка попустило. Мозг соизволил заработать. Сегодня вторник. У Тодороки пройдет пресс-конференция. Репортеры будут задавать дурацкие вопросы, но, разумеется, сияющий Тодороки легко с ними справится. Он ведь не Кацуки, он знает, как себя вести. И работать с ним все прямо горят. Разве не прелесть?.. Кое-как промокнув себя вторым полотенцем, которое нашлось в ванной – как предусмотрительно! – Кацуки принялся чистить зубы. Любой стоматолог сказал бы ему, что он переусердствует. Тут-то он и услышал глухой, но весьма отчетливый хлопок. Достав зубную щетку изо рта, Кацуки высунулся из ванной: – Что-то взорвалось? Мидория топтался около микроволновки с виноватым лицом. Отрицать, что он с утра пораньше пытался поднять на воздух собственную кухню, было поздно. – Прости. – Извиняться для Мидории было так же естественно, как дышать. – Хотел сварить яйца в микроволновке, но забыл проколоть желтки… Не волнуйся, я приготовлю другие. В выходные не было времени съездить за продуктами, так что выбора все равно нет… Кацуки изо всех сил постарался проигнорировать внезапный жалящий укол, вызванный вопросом, чем это Мидория был так занят, что не успел купить еды на новую неделю. Кого это волновало? Кацуки вот было вообще посрать. – Помнишь, ты обижался на меня за то, что я называю тебя «Деку»? – заявил он развязным тоном. Надо было действовать на упреждение, чтобы у его тупого рта не осталось шансов выдать предательское: «И на что же ты потратил все выходные?». – Так вот, ты Деку. – Не было такого, – заартачился Мидория. – Никогда я на тебя не обижался. Во всяком случае, за это, – поразмыслив, поправился он. – Ну да. Небо зеленое, а Киришима завтра получит Нобеля. – О-о, Эйджиро… Как он там? – Лучше, блядь, всех. Давай еще его обсудим, – проворчал Кацуки, сунул зубную щетку в рот и вернулся в ванную. Если у него оставалось полчаса спокойствия перед тем, как броситься в океан группового психоза, он бы предпочел провести их без разговоров о коллегах. Каких угодно коллегах. Дочистив зубы, Кацуки забылся и ополоснул было щетку, но вовремя спохватился. Не выкинутая щетка символизировала его слабость. Она практически кричала: «Я собираюсь сюда вернуться, потому что не хочу уходить». Ну уж нет. Прощай, пластиковый мусор.