Первое начало термодинамики

По атмосфере и продуктивности вторник мало чем отличался от понедельника. Кацуки снова не добился прорыва в деле о «пропавшем придурке». В обед он вернулся в его дом, опросить тех жильцов, которых не застал накануне, но их все так же не было. Это казалось странным – ладно родители ребенка с третьего этажа, но больной с волчанкой... Этот-то куда делся? Разве что просиживал задницу в больницах. Или его госпитализировали?.. Одна сатана: опрашивать было некого. Вечером Кацуки проторчал в тренажёрном зале дольше обычного. Хотел отвлечься. Отвлечься не получилось. Поскольку впихнуть в их участок полностью укомплектованный зал не удалось, пришлось заключить договор с ближайшим фитнес-клубом – сотрудники полиции могли купить в нем абонемент почти за треть цены. С одной стороны, так было лучше, чем довольствоваться одинокой скамьей для становой тяги в подвале участка. С другой стороны, фитнес-клуб работал для всех, включая одиноких девчонок в коротких шортиках, которые мечтали охомутать парней с государственной службой и стабильным доходом. Не то чтобы это сильно беспокоило Кацуки. Когда дело доходило до спорта, он способен был игнорировать окружающих до тех пор, пока они не занимали снаряд, на котором он собирался позаниматься, прямо перед его носом. Однако девчонки в коротких шортиках не давали покоя Каминари и, почему-то, Киришиме, хотя у последнего уже была своя такая. Долбоебы ходили в тренажерку в основном чтобы пялиться по сторонам и пытаться подкатить к какой-нибудь двадцатилетней красотке с жопой как орех. Поскольку Каминари в трико напоминал переваренную макаронину, ему особенно не везло. Дела Киришимы обстояли лучше, но не сильно: никто не хотел, чтобы он подстраховал их или дал чрезвычайно важный совет, когда и сколько надо пить. Закончив болтаться туда-сюда, как неприкаянные, эти двое прибились к Кацуки, встали по обе стороны от перекладины, на которой он висел, зацепившись ногами, и делал подъемы штанги, и стали использовать его вместо дрессированной мартышки – в качестве необычного топик-стартера. – Смотрите, наш друг жмёт сотку вниз головой, – бросил Киришима группке проходящих мимо богинь в спандексе. – Кстати, я тоже так могу. Если он и мог, то Кацуки этого ни разу не засвидетельствовал. Пиздобол сраный. – А чего тогда не делаешь? – крикнула Киришиме одна из богинь. Тот только того и добивался: – Жду, когда место освободится! Погляди-ка на эти мышцы, – он согнул руку в локте, чтобы продемонстрировать бицепс. – Кремень! Я вообще очень твердый... во всех местах. На его дерзость богиня отреагировала неприязненным фырканьем и удалилась. – А во мне ничего твердого нет, – посетовал Каминари. – Я весь очень даже мягкий, но не там, где вы подумали. – Вы когда-нибудь съебете? – рявкнул на них Кацуки. – Когда мы сами по себе, никто не обращает на нас внимания, – признался Каминари. – Так что нет, мы, говоря твоими словами, не съебем. Кацуки издал нечленораздельное рычание, знаменующее, как его все задолбало, и переместился на тренажёр для гребли. Долбоебы последовали за ним, как приклеенные: – Слышали, что Тодороки хотят дать награду префектуры? – Ну, это логично. Взять такой груз. – Наверно, потом ему вручат какую-нибудь медаль в Токио. За проявленное мужество или ещё за что-нибудь. Кацуки скрипнул зубами. Обсуждение девиц и того, кто где твердый, уже не казалось отталкивающим, но если бы он попытался сменить тему, его бы подстебали, велев завидовать молча. Так Кацуки добрался до среды. Настроение оставалось настолько отвратным, что он снова и снова возвращался к мыслям о холестериновой бомбе и о начале новой карьеры в качестве смотрителя маяка. Япония не то чтобы славилась маяками, так что Кацуки, вероятно, стоило бы присмотреться к какой-нибудь маленькой и аккуратной европейской стране. Перед обедом написал Мидория: «Ты приедешь сегодня?». Каждую неделю он писал примерно в одно и то же время, и Кацуки почти всегда отвечал: «да» или «а ты как думаешь, Деку». Он был бы не против заявиться к нему и сегодня, но успел побывать у Мидории в понедельник, отчего все становилось более неловким. Может, если бы они встречались, он бы имел право приходить так часто... Но они не встречались. Закусив губу изнутри, Кацуки поспешно набрал «нет», чтобы не передумать. Ответ не заставил себя ждать: «Хорошо, Каччан». Да чего там хорошего? Жизнь Кацуки сосала, причмокивая. Ему не давали даже спокойно поделать упражнения без болтовни о достоинствах Тодороки. Благо, сам Тодороки был чересчур грандиозен, чтобы ходить в одну качалку с простыми смертными. Отгрохал себе роскошный спортзал дома на деньги батяни, как пить дать. После работы Кацуки заехал за протеином в магазин спортивного питания и провел какое-то время среди огромных цветастых банок, выбирая. Разнообразие вкусов скорее раздражало. Какая, блядь, разница, какой ароматизатор добавят в протеин, если его предназначение – быть смешанным с основой, обладающей собственным вкусом?.. Ладно, кому Кацуки врал, его любимым был «молочный шоколад». Аминокислоты тоже заканчивались, так что он прихватил капсулы. Расплатившись, он выгреб из магазина со всем добром, способствующим развитию идеальной мускулатуры, и уперся взглядом в красную вывеску, гласящую: «Шинаноя». Так называлась одна из популярных сетей по продаже алкоголя. Обычно Кацуки был более чем равнодушен к выпивке. Считал ее как минимум бесполезной, как максимум вредной. Временный модификатор реальности для всяких тряпок. Отец себя к тряпкам не относил, но любил прибухнуть. Возможно, это и было основной причиной, по которой Кацуки не испытывал желания пить. В любой другой день он бы прочел название магазина и, не придавая ему большого значения, направился к автомобилю, но сейчас что-то влекло его к гостеприимно сияющей витрине, сквозь которую виднелись полки с бутылками. Две большущие банки со спортпитанием неудобно занимали руки, и, проталкиваясь сквозь дверь, Кацуки притиснул их к груди, чтобы не выскользнули. Из-за дурацких банок ему пришлось проявить чудеса эквилибристики, доставая с полки «Сантори Токи». По крайней мере, Кацуки знал, что это не самый говенный виски. Во вкусе он не разбирался, но если горело, значит, делало свою работу. Вернувшись в автомобиль, Кацуки скинул покупки на пассажирское сидение и уже включил зажигание, когда приборная панель скромно напомнила, что сегодня среда. «Его» день. После сообщения Мидории Кацуки напрочь об этом забыл. Внезапное открытие заставило его раскаяться, что он поторопился с ответом. Кацуки мог бы не отвечать вовсе, а потом просто заявиться к Мидории… да вот, хотя бы с бутылкой «Сантори Токи». Вряд ли тот стал бы пить за компанию, но побыл бы рядом, и Кацуки не чувствовал бы себя так дерьмово, надираясь в одиночку. Когда его достаточно развезет, они бы переместились в кровать, где он бы просто лежал, как бревно, кайфуя на волнах пьяной бессмысленности, пока Мидория делал бы всю работу. Зря он написал то «нет». Но, может, было еще не поздно приехать к Мидории. В конце концов, среда пока не закончилась, а Кацуки всегда приходил по средам. Ну, почти всегда. Кацуки вырулил с парковки немного слишком агрессивно и заставил свою «Хонду» влиться в вечерний поток транспорта. Автомобили еле ползли. Темнело. Кацуки свернул на до боли знакомом перекрестке, заехал в знакомый двор, внаглую загнал автомобиль на парковочное место под навесом. Предыдущие три раза он парковался тут, но что-то не видел у дома Мидории объявлений с размыто-пиксельным изображением своей тачки и угрозами расправы, и мусор на лобовое стекло ему пока не кидали. Кто знает, вдруг этим парковочным местом никто не пользовался? Когда Кацуки добрался до главного входа, оттуда как раз кто-то выходил. Отличный тайминг – не пришлось звонить в домофон и ждать, когда Мидория соизволит ответить. Кацуки сразу попал внутрь и успел на лифт до того, как он уехал с первого этажа. Пока Кацуки поднимался, его охватило необъяснимое нервное предвкушение. Сердце забилось быстрее, и ему стало некомфортно от этого, будто существовало что-то, что пугало его, или вызывало неясную надежду, или заставляло волноваться. А ведь ничего особенного не происходило. Он ехал к Мидории в среду. Рутина. Лифт пиликнул, возвещая его прибытие. Хромированные двери в отпечатках детских ладошек разъехались. Квартира Мидории была видна прямо из лифта, словно во сне или каком-нибудь триллере с посредственной операторской работой. Кацуки приблизился к ней, ткнул в кнопку звонка, дождался торопливых шагов… Ему открыли почти сразу, и он вломился внутрь, разуваясь на ходу: – Сука! Какой же ебанутый день. Лед есть? – Каччан, ты… – невнятно промямлил Мидория, отступая к стене. В следующий момент почти одновременно произошли две вещи. Во-первых, Кацуки прервался, чтобы сделать вдох, и его рецепторы распознали в воздухе необычную примесь. Молекулы сладковатого цветочного аромата. Роза и белый мускус. Во-вторых, Кацуки напоролся взглядом на ту, кто распространяла благоухание. Посередине квартиры Мидории стоял кухонный остров с барной стойкой, разделяя зону приготовления пищи от зоны гостиной, и прямо сейчас за ним сидела Урарака, грея в руках бокал с вином. Цель ее визита к Мидории едва ли могла быть более очевидна. О ней кричал светло-розовый, в тон кожи, топ с диким пуш-апом, в котором Урарака была все равно что голой, и ее искусственная поза, позаимствованная из рекламы, и след от помады на бокале. Кацуки будто налетел на невидимую стену. Если бы он сбавил скорость, заходя в квартиру, то разглядел бы гостью Мидории до того, как избавился от ботинок, и сообразил бы, как отступить без ущерба для собственного эго. Но он-то скинул ботинки первым делом, оставив их, как и полагалось, на порожке гэнкан. Обуваться назад и сбегать было тупо. Оставалось импровизировать. Урарака, видимо, пришла к аналогичным выводам. Когда Кацуки только предстал перед ней, ломая идиллию, она вытаращилась на него, как на кучу говна, которая внезапно научилась говорить. Всего минута, и ей удалось взять мышцы лица под контроль. Она даже изобразила улыбку: – Здравствуй, Бакуго. Давно не виделись. Улыбка, естественно, была такой же ненатуральной, как и вся она, миленькая сахарная стерва. Когда они учились вместе, Урарака постоянно бубнила о том, как бедны ее родители и как она мечтает помогать им финансово. Еще в те времена Кацуки скептически относился к ее историям: юридическое образование само по себе стоило немало. Разумеется, отец Урараки мог насобирать нужную сумму по йене, проливая кровь и пот, но что реально выводило Кацуки из себя, так это флер жертвенности, которым Круглолицая окутывала любое свое действие. О, ей совсем не интересна юриспруденция, но она занимается ей ради семьи! Она выучится и разбогатеет, тогда ее маме и папе не придется больше так тяжело трудится! Она спасет всех с любовью и изяществом! Чутье не подвело Кацуки. Он ясно видел, во что выросло то, что десять лет назад только пробивалось на поверхность. Урарака не хотела улучшить жизнь родителей, она хотела улучшить свою собственную жизнь. В самом этом желании не было ничего предосудительного, но попытки скрыть его за благими намерениями заставляли ситуацию пахнуть далеко не розами. У Урараки все получилось: насколько Кацуки знал, теперь она работала юрист-консультом охранной компании. Ее кожа сияла почти так же, как бриллианты в ее ушах, а «голый» розовый топ наверняка был родом из какой-то дизайнерской коллекции. Столкнувшись с Ураракой после очередного дня в своем паршивом участке, Кацуки чувствовал себя так, будто только что выплыл из канализации. – Угу, – буркнул он. Его мозг моментально смоделировал единственно возможную линию развития событий на случай, если он согласится вести себя по-взрослому. Урарака спросит его, как дела, чтобы продемонстрировать преимущество, ведь у нее-то все прекрасно, а бутылка в руке Кацуки кричит об отчаянии громче слов. Кацуки ответит, что у него все заебись, а потом задаст ей встречный вопрос. Урарака начнет хвастаться чем угодно, от нового проекта до отпуска в Австралии. Мидория неловко вмешается в эту битву титанов и предложит Кацуки вина, чтобы никого не обделять. Кацуки станет неудобно пить дешевый вискарь в одно рыло, поэтому он согласится на вино, после двух глотков вспомнит о каком-нибудь выдуманном деле и уйдет, чтобы не сбивать голубкам настрой. Но, блядь, сегодня была среда. Его день. С хуя ли ему уходить? Без лишних слов Кацуки взял курс на дверь спальни. Он преодолел расстояние до нее в четыре шага и, рванув несчастный кусок древесины так, что его чуть не сорвало с петель, закрылся внутри. Примерно с секунду он гордился, что сделал выбор в пользу решительных действий, а не позорного бегства. Затем помутнение начало спадать, и Кацуки понял, что загнал себя в ловушку. Он поступил странно. Очень странно. Кто еще, наткнувшись на новую – новую ли? – девицу своего товарища по сексу без обязательств, спрятался бы в его спальне… чтобы что? Ответа на этот и другие вопросы у Кацуки не было. Он растерялся. Он был не готов. Не допустил ни единой мысли, что Мидория будет не один. Блядь. Блядь. Как ни отвратительно было это осознавать, Кацуки ясно видел, что проблема здесь он. Он превратился в нее, когда приперся, не уведомив заранее, а теперь грозился стать проблемой в квадрате, оккупировав спальню. Где Мидории трахать его красотку? На диване в гостиной? Это для плебеев. Урарака на такое не согласится, не для того же она полировала щеки рисовой пудрой и носила белье, заставляющее ее грудь противостоять закону всемирного тяготения. Пора какому-то там никчемному Кацуки выметаться нахуй. В дверь спальни поскреблись. Конечно же, это был Мидория. – Каччан, тебе все еще нужен лед? – спросил он мягким, спокойным, на девяносто пять процентов не шокированным тоном. – Нет, – рявкнул Кацуки. Он как-нибудь обойдется. – Хорошо, – зачем-то сказал Мидория, хотя ничего хорошего не наблюдалось. – Дай мне знать, если тебе что-нибудь понадобится. Его шаги удалились от двери. Кацуки огляделся. На вид спальня осталась в точности такой, какой он застал ее в последний раз утром вторника. Запах тоже не изменился. Кацуки прошелся от стены к стене, пытаясь уловить шлейф духов Урараки – одуряющие аккорды чего-то на тему похоти в весеннем саду. Нет, пахло как обычно: кондиционером для белья и одеколоном Мидории. Он всегда пользовался одним и тем же; этот слабый травянистый аромат был от него неотделим. Если верить диффузии молекул, в спальню Урарака не заходила. Горечь перестала неконтролируемо разливаться внутри Кацуки, словно нефть, хлещущая из пробитого танкера. Дабы окончательно убедиться, что его дела не так плохи, он склонился над кроватью Мидории, пытаясь выискать среди постельного белья хотя бы один каштановый волос средней длины. Вместо этого он обнаружил в зазоре между подушками короткий светлый волосок. Кацуки подцепил его кончиками пальцев и вынул на свет, хмурясь оттого, что проделал это без перчаток и пинцета. Привычка привычкой, но даже он не настолько безумен, чтобы вести себя в спальне Мидории, как на месте преступления… При ближайшем рассмотрении светлый волос сильно напоминал его собственный. Немного подумав, Кацуки вернул его на место, в промежуток между подушками. Пусть он станет подарком для Урараки, если та все-таки вздумает залезть в постель Мидории. Подумав еще немного, Кацуки снял куртку и бросил ее на тумбочку. Опустился на край кровати. Запустил руку в волосы и взъерошил их. Что он, блин, творил?.. – Зачем он здесь? – спросила Урарака громким шепотом. «В этой квартире картонные стены», – подумал Кацуки. Поначалу он собирался озвучить это вслух, но понял, что переругивание с госпожой Антигравитационные Сиськи ничем ему не поможет. Он в очередной раз докажет, что не вышел из пубертата, что не способен контролировать себя и не хамить. Он был способен, просто не очень хотел. Контроль требовал усилий, а он слишком, слишком устал. Кацуки и без того контролировал достаточно. Он отвечал за то, чтобы его лицо всегда было в равной мере угрюмым, включая случаи, когда он вкусно поел или только что был основательно выебан. Никаких исключений! Радоваться все равно нечему. В честь этого он сорвал с бутылки крышку и запоздало понял, что по пути в спальню забыл прихватить бокал. Тем лучше. Бокал ему не нужен. Какая-то часть Кацуки малодушно предложила отставить виски на тумбочку, лечь и ненадолго отключиться под звуки бессмысленного разговора по ту сторону двери, но он заткнул ее, влив бухло в рот. Как он пропустит такое шоу? Мидория с его девкой. – Он иногда приходит, – таким же громким шепотом поведал Мидория. – Зачем? – не поняла Урарака. Кацуки неосознанно напрягся. Действительно, зачем? Какой же последует ответ? Найдет ли Мидория яйца, чтобы сказать: «Он приходит потрахаться, потом грубит, чтобы сэкономить мне немного жалости, и выметается до следующей недели, чтобы быть плохим, никому не нужным копом». Кацуки бы вот не нашел. И он не плохой коп. Коп он как раз хороший. – Пить, как ты сама видела, – вздохнул за стеной Мидория. – Думаю, ему нужен ответственный взрослый – поворачивать ему голову, чтобы он не захлебнулся рвотой. Кажется, это была проверка на подслушивание. Типичный Кацуки выскочил бы из спальни, как черт из табакерки, и начал вопить, что не блюет. Никогда не блевал. Что он, сука, уебет любого, кто решит, что он вообще на такое способен. Кацуки прошел проверку: выскакивать он не стал. Ему было лень, и виски понемногу начинал действовать. Надо было пожрать, прежде чем пить, но он забыл. Как-то все навалилось. – Почему он не орет? – вдруг спросила Урарака. – Он же слышит, что мы его обсуждаем. Действительно, почему, тупая ты сука?.. Тебя вообще тут быть не должно. Нахуя ты припёрлась и все испортила?! Но Кацуки сам сказал, что не придет. Вот его сраный смартфон, а вот сообщение, которое он отправил. Жирное, уродливое «нет». Он правда думал, что сумеет продержаться. Не настолько он жалок, чтобы бегать сюда каждый день. Каждый второй день. Нет, тут славно и все такое, его кормят и трахают, а потом он спит как убитый, все положенные семь часов, а то и восемь, и на следующий день чуть меньше кажется, что чердак Кацуки подтекает, а все вокруг его ненавидят. Хотя они-то, наверное, ненавидят, причем всегда одинаково, но после визитов сюда это будто бы меньше ебет. Есть только одно «но» в абсолютной идиллии. Если бы Кацуки не приходил, Мидория бы ничего не потерял. Не стал бы менее доволен жизнью. Если бы он вдруг заскучал, то молниеносно нашел себе другого объебоса, чтоб помогать ему, или даже нескольких. Он же все это делает не из любви к Кацуки, а по доброте душевной. Интересно, как он вообще объясняет себе происходящее. Или нет. Не интересно. Пусть объясняет как хочет. – Каччан устал. Если поспит немного, то, наверное, заорёт. Поспать – не такая уж плохая идея. Мидория умел быть голосом разума – это было его второе по бесячести свойство. Первое, конечно, неистребимое супергеройство. Или доброта Матери Терезы? Сложный выбор. Эти двое шли рука об руку, как наркотики и преждевременная смерть. Разговор за стеной стал тише; чтобы разобрать, о чем болтали, пришлось бы вслушиваться. Кацуки не стал этого делать. Он пил, упрямо и методично, пока в голове не загудело. Бутылка все не заканчивалась, но он решил, что на сегодня хватит. Отставил ее на тумбочку, к куртке. Шум в ушах подступал и откатывал, как океанская волна. Может, это не придурки стали тише, а Кацуки приоглох от выпитого. Его батяня, нажравшись, вечно орал: «Че сказал?!». Может, это малоизученное свойство алкоголя – гасить слух? Кацуки дал себе зарок поискать в Интернете – но не сейчас. Не сейчас. Он распластался на кровати прямо в одежде. Часы давили на запястье, поэтому Кацуки снял их и засунул под рукав куртки, решив, что так точно их не забудет. Сил раздеваться дальше не было. Сил думать о том, что это не какая-то абстрактная кровать, а кровать Мидории, где два дня назад он бодро скакал на члене, тоже не было. И ладно б член был сам по себе, но нет, он прилагался к Мидории, как и голос разума, и доброта, и ебаное супергеройство… И Грависиськи в розовом топе. Если загоняться ещё и этим, становилось совсем блевотно. Да и зачем загоняться? Кацуки полежит и уйдет. У него еще куча дел.

*** *** ***

Она висела там уже второй день. Лужа под ее ногами почти высохла. О ней напоминала только узкая белесая кайма. Правильно, влага испарилась, осталась мочевина. Кацуки выглянул из кухни, стараясь быть как можно тише. Быть призраком. Лучше б это он висел и под ним что-то испарялось. Ну обоссался бы, что, блядь, дальше? Но это была она. Отец сидел в гостиной. Телевизор показывал тупое вечернее шоу. – Поможешь мне ее снять? – спросил Кацуки. В школе бы не поверили, что он умеет так разговаривать. Тихо. Скромно. Когда Кацуки выходил из своего ебаного дома, он не знал, как сбросить громкость, словно все, что накапливалось внутри него в этих проклятых стенах, ревело и визжало, стремясь наружу. Отец медленно повернул голову и какое-то время смотрел на Кацуки. Или не на него, а нее – позади. Или просто таращился в пустоту, в одному ему известную точку. На кухне завибрировал холодильник, войдя в активный цикл. Телевизор взорвался овациями. – Пускай ещё повисит, – издевательски-лениво прогундосил отец и отвернулся к экрану.

*** *** ***

Кацуки распахнул глаза. Жарко было как в аду. Он отрубился прямо в одежде, а сверху его сердобольно прикрыли одеялом. Слева, где к Кацуки привалился голый Мидория, пекло особенно яростно. Наверное, стоило звать Мидорию по имени хотя бы своей голове, но старая привычка была живуча. Штанина на правой ноге перекрутилась, обещая, что кровоток в ней никогда не вернётся в норму. Кацуки завозился. Ему не хотелось остаться без ноги, но и шевелиться тоже не хотелось. Что-то подсказывало: двигаться – очень плохая затея. Не потому, что возня разбудила бы Мидорию, и тот начал бы суетить. Нет. Дело в другом. Кацуки уставился в темный потолок, пытаясь определить, что привело его в чувство. Что-то было не так. Сон? Нет, не сон. Сон был привычным и понятным. Что ещё? Аномалия не находилась. В спальне пахло так же, как и всегда, пустотой и кондиционером для белья. Испускаемое Мидорией тепло тоже было вполне знакомым. Матрас и подушка ощущались так же, как и десятки раз до этого... Кацуки явно стоило бы поработать над данным себе обетом уходить после секса. Уходить сразу, без мысленных уговоров «ещё минутку» и вранья «я просто закрою глаза и снова открою». Он спал здесь регулярно, и это было плохо. Хуже того, он знал, что это плохо, но все равно спал. Надо было с этим что-то делать. Кацуки начал бы прямо сейчас, если бы ужасный звук откуда-то из недр постели не заставил его подскочить. О блядь. Великий нахуй. Что это? Но звук вдруг превратился во второстепенное зло. Кацуки накрыло мощнейшей волной дурноты: темнота спальни уплотнилась, зашевелилась миллиардом крохотных точек, и он испугался, что сблюет прямо на одеяло. Совсем дерьмово было всего секунду. Затем так же быстро откатило, оставив лишь ледяную испарину. Протерев лицо рукой, Кацуки откопал в складках одеяла свой телефон, играющий сонату неописуемого пиздеца, и выяснил, что было не так. В три двадцать ночи ему звонили из участка. – Бакуго, – прохрипел он в отверстие микрофона. Голос выдавал его похмелье. Трезвые так даже спросонья не звучали. – Ты там подыхаешь? – хохотнул Сэро. – Выезжай немедленно по адресу один-девять-двенадцать. В переводе на язык реальности, это значило «район один, блок девять, дом двенадцать». – А пососать тебе не завернуть? Моя смена начинается в семь, а до семи – иди нахуй. – Выезжай сейчас же. Приказ Айзавы. Это срочно. – Так че б вам, гондонам, не отдать ваше срочное дело великому Тодороки? – Ну, в общем, как бы сказать... – Сэро в трубке запнулся. – Тодороки мертв. Сзади зашуршало. Кацуки обернулся на звук. Мидорию предсказуемо разбудили ночные диалоги: он сидел на кровати и смотрел на Кацуки сквозь темноту, вслушиваясь в то, что долетало из динамика. – Понял. Выезжаю. Он скинул звонок, чувствуя, как в груди скребётся смешок, подлый и слегка шокированный. Тодороки мертв. О, несравненный Тодороки мертв, как они теперь будут? Глядишь, этот настолько велик и славен, что воскреснет на третий день... – Тодороки мертв, – буднично заявил Кацуки и почему-то расхохотался. Уже не подло, скорее истерично. Что-то в его горле булькнуло, и он метнулся в ванную. Скрючившись над унитазом, он принялся исторгать из себя смесь виски и желудочной кислоты. Пока он стоял коленями на кафеле, обнимая унитаз, пуская слюни и загнанно дыша, подоспел Мидория. Кацуки не то чтобы услышал – почувствовал его за спиной. – Шото? Его убили?.. Блядь. Блядь! Матерился Мидория только по исключительным случаям. Очень плохим. Кацуки ожидал монолога о невероятности Тодороки, его светлом уме и всех заслугах перед друзьями по юридической академии, полицейской службе и остальными гражданами Японии, но Мидория грустно и как-то скомкано заключил: – Шото был славным. Кацуки чуть повернул голову. Мидорию из такого положения он не видел, но и унитаз с тем, что он так и не сумел усвоить, не маячил перед глазами. Кацуки вдохнул и выдохнул пару раз. Буря внутри утихала. Все вылилось наружу, бушевать больше было нечему. – Славным? – прорычал он. – И это все? А где речи о том, каким Двумордый был охуенным? Куда делся Деку, которого я знаю? – Наверное, остался в прошлом, – объяснил Мидория извиняющимся тоном, за которым Кацуки мерещилась насмешка: «Тебе его не хватает?». Может быть. Может, и не хватало. Кацуки фыркнул. Кое-как встал на ноги. Мидория протянул ему полотенце. Ну, хоть это никуда не делось: сначала подотрет жопу, а потом научит, как жить. – Надо было поесть вчера, – деликатно упрекнул Мидория. – Когда я зашёл проведать тебя, ты уже спал... Я решил не будить. Думал, тебе это нужнее. Кацуки слушал его поучения, как слушал всегда, – с чувством, что внутри разматывается что-то тяжёлое, скользкое и гадкое. Раздражение. Кацуки и сам до конца не понимал его природу. Было ли дело конкретно в Мидории, в его интонациях и взгляде, этом разрушительной, как ядерная бомба, установке «Теперь все хорошо, потому что я здесь»? Или виновата отвратительная социализация Кацуки? У него всегда были мозги набекрень, спасибо его семейке. Он так и не научился принимать похвалу, или ласку, или заботу о себе. Ему тридцать, а он до сих пор не знает, что со всем этим делать. Он знает, что надо делать, если его пизданут. Но как, блин, как реагировать, когда этот странный чудик Мидория начинает хлопотать вокруг, словно молодая мамаша? Он ему не мать. Он ему вообще никто. Любовник? Тупое слово. Они просто знакомы, вот и все. Самое отвратительное в раздражении – это то, что ему было свойственно набирать обороты. Оно становилось сильнее, и сильнее, и сильнее, пока Кацуки не начинало разрывать изнутри. С этим он тоже не умел бороться. Ему было проще взорваться и принять последствия, хуевые, как и вся его жизнь. В эту самую минуту раздражало все. Понимание, с которым смотрел на него Мидория. Привкус рвоты во рту. То, что Кацуки по собственной воле проебал вечер на абсолютное ничего. Он заснул. Даже не нажрался – немного выпил и заснул. И... потратил свой визит к Мидории вот на это. Он явился сюда во второй раз на этой неделе и все проебал. Тому, что случилось вчера, даже разумного объяснения не находилось, кроме слабости, а Кацуки был каким угодно, только не слабым. Он бы хотел все переиграть, прийти сюда «нормально», но время ушло, и он сам все похерил. Нет, он не мог приходить сюда, когда ему вздумается, как к себе домой. Мидория, сказал бы иначе и постарался бы устроить все так, как захочет Кацуки, но у всего были границы, даже у его готовности помочь. Не требовалась невероятная способность к прорицанию, чтобы сообразить: Кацуки как никогда рисковал однажды прийти сюда и застать Антигравитационные Сиськи голой на своей половине кровати. Ну, как на своей – на той, которую он обычно занимал. Или не Антигравитационные Сиськи. Претенденток было хоть отбавляй. Кацуки бы не победил в соперничестве с ними – это вообще было не соперничество, – потому ни на что не претендовал и намеревался свалить навеки при первом проблеске новой госпожи Мидория. Не настолько он дерьмо, чтобы рушить чьи-то отношения. – Исчезни, а? – попросил Кацуки. Понял, что так не просят. Добавил: – Мне надо почистить зубы. – Новые зубные щетки закончились, – напомнил Мидория. – В прошлый раз ты выкинул последнюю. Но можешь взять мою, если захочешь! Вот ещё. Кацуки признавал, что зря выкинул зубную щётку, но она выглядела как символ чего-то несбыточного. Шансов у нее не было изначально. – Обойдусь. – Я куплю ещё. Можешь и дальше их выкидывать. В такое время и в таком состоянии Кацуки не разобрал, была ли это подъебка или нет, но превентивно проревел «На хуй пошел» и захлопнул дверь в ванную, едва не вмазав Мидории по лицу. Сложно не очароваться Мидорией, правда? Он будто вобрал в себя все терпение мира. Его не пронимали посылы на хуй, хлопанье дверьми, выкинутые зубные щетки, в конце концов. Мидория обладал дивным спокойствием человека, половину жизни бросающего камешки в разъяренного гризли. Сейчас Кацуки выйдет из ванной, а он будет стоять там и делать вид, будто ничего не случилось, – и у него это получится. Он уже успешно делал вид, что Кацуки не испортил вчера его томный вечер с Ураракой. Из Мидории вышел бы превосходный переговорщик с террористами, но террорист у него был всего один. Да-да, вон тот, с мятой рожей, злобно пырящей на Кацуки из зеркала. Рожу пришлось умыть. Приятней или сколько-нибудь свежей она от этого не стала, просто теперь с нее капала вода. На щеках и подбородке проступила дурацкая бесцветная щетина, которая вроде и не бросалась в глаза, но стрёмно проблескивала на свету. Кацуки, поморщившись, полез в шкаф под раковиной, где Мидория хранил электробритву. Закончив с бритьем, он почистил зубы пальцем, обмазанным пастой, выплюнул белое, покривлялся перед зеркалом. Видок был просто пиздец. Сразу понятно, что ночевал не дома. Когда Кацуки вывалился из ванной, Мидория что-то быстро нарезал и складывал, конструируя сэндвич. Успешно активировал мод молодой мамочки. Но сколько бы Кацуки ни зубоскалил в своей голове, он все равно подвис, наблюдая за движениями покрытых шрамами пальцев. – Кофе налей, – бросил он, чтобы скрыть свое слюнтяйство. – Нет. Никакого кофе. – Мидория уже сделал чай из пакетика, примотав нитку с логотипом на конце к ручке чашки, чтоб не утонула. – И поешь, в конце концов. Я не приму отказ. Если понадобится, я привяжу твой беспокойный зад к стулу. Хоть Кацуки этого никак не показал, часть про привязывание к стулу ему понравилась. Стоило отдать должное, Мидории бы хватило сил и наглости, чтобы осуществить этот план. Садиться Кацуки не стал и зажевал сэндвич на ходу, время от времени бросая на Мидорию недовольные взгляды. Недовольство в основном вызывало то, что тот продолжал смотреть обеспокоенно. Между бровей наметилась глубокая морщина. – Готовишь ты отвратно, – заявил Кацуки, отвлекая Мидорию от того, о чем тот думал, но он не отвлекся. – Это ужасно, что Шото убили, – наконец сформулировал он. – И очень печально. Но, наверное, логично. Это ведь он задержал груз со взрывчаткой. «Ну да, ещё об этом напомни», – по инерции съязвил Кацуки. Мидория тем временем продолжил: – Но раз тебя подняли среди ночи, значит, дело о его убийстве доверили хорошему человеку. Просто... будь осторожен. – Я всегда осторожен! Не то что ты, Деку. Мидория улыбнулся. Его умиляло старое прозвище. – Да. Лучше не будь как я, ладно? Кацуки неопределенно мотнул головой. Это вроде как значило согласие, но в то же время не значило ничего.