Счастливы вместе

***

      Изабель стояла на краю узкой улицы, чувствуя, как прохладный горный воздух Франклина окутывал плечи. Солнце медленно садилось за хребты, окрашивая дома в золотой свет, а длинные тени деревьев ложились на пустынные тротуары. Всё здесь казалось одновременно знакомым и чужим. Женщина тяжело вздохнула, подняв взгляд на старый дом перед собой. Его белые ставни были немного облуплены, а забор, который когда-то был ухоженным, теперь местами прогибался. Но для Изабель это было единственное место во всём этом диком мире, где можно было спрятаться даже от себя самой.       Ключ в руке дрожал, как будто понимал её нерешительность. Браун вставила его в замок и защёлки щёлкнули знакомым, но странно чужим звуком. Дверь скрипнула, когда она толкнула её внутрь. Внутри пахло пылью, старыми шторами и забытой прошлой жизнью. В углах стояли коробки, покрытые тонким слоем паутины, а на полу скрипел старый паркет. Изабель опустила сумку и закрыла дверь за собой, пытаясь прогнать ком в груди.       Это больше не был милый дом.       Она прошла через гостиную, касаясь пальцами знакомых обоев, и остановилась у окна. С улицы слышались тихие звуки города: шаги, смех детей и глухие голоса. Всё это казалось одновременно безопасным и тревожным. — Добро пожаловать домой, Иззи, — прошептала женщина сама себе. И в этот момент она ясно поняла: всё своё дерьмо она взяла с собой.       Изабель присела на край старого дивана, закрыла глаза и позволила воспоминаниям, от которых она бежала больше десяти лет назад, пройти по венам, словно холодный ветер. Она медленно поднялась с дивана и прошла в коридор, где стены украшали старые фотографии. На каждой улыбка родителей казалась такой живой, что боль слегка сжала грудь. Бель провела пальцем по раме с фото, где мама держала её на руках, а отец смеялся рядом, с поднятыми руками, будто шутил с кем-то, кто стоял за кадром.       На кухне стояли старые кастрюли, слегка облупленные шкафчики, пахло прелой древесиной и чем-то сладковато-пряным — смесью воспоминаний о печёных пирогах и детских вечерах, первой любви и разбитом сердце. Она открыла шкаф и обнаружила коробку с письмами. Почти тридцать лет истории, аккуратно сложенные и обвязанные лентой, пожелтевшей от времени. Изабель села на пол, развернула коробку и стала читать. Каждое письмо наполняло её ностальгией и тревогой одновременно. Это была её жизнь до. Сверху на коробке лежала старая фотокамера её отца. Она подняла её, почувствовав тяжесть металла и стекла, и поняла, что именно через эти вещи прошлое будто шептало ей: «Ты не сможешь убежать, не встретившись с тем, что оставила позади».       В углу комнаты стоял старый чемодан. Браун подошла к нему и потрогала поверхность. Чемодан был закрыт, но знакомый запах кожи и дыма напомнил ей о летах юности и о месте, где всё изменилось. Изабель с сожалением для себя поняла, что пока она сидит в этом доме, её прошлое буквально окружает со всех сторон. С тяжёлым вздохом она опёрлась спиной о стену, закрыла глаза и позволила мыслям скользнуть вглубь воспоминаний: ей семь, а она уже самая счастливая единственная дочь своих родителей; ей двенадцать, а она уже сбегала с уроков вместе с одноклассниками; ей шестнадцать, а она уже была влюблена.       Изабель вышла из дома и сделала несколько глубоких вдохов свежего горного воздуха. Солнце уже почти скрылось за вершинами, когда она направилась в небольшой магазин на главной улице. Здесь всё было знакомо: вывески с треснувшей краской, запах свежеиспечённого хлеба из пекарни рядом и гулкие шаги по плитке. Всё было таким знакомым, но одновременно таким чужим, что от этого Браун не могла нормально дышать. Блондинка медленно выбирала продукты, стараясь не привлекать к себе внимания, когда услышала знакомый голос: — Иззи?       Она подняла взгляд и увидела свою одноклассницу, ту самую, с которой когда-то сидела за одной партой и делила школьные секреты. Мэдисон стояла у полки с овощами, удивлённо улыбаясь, её лицо почти не изменилось с тех времён. — Мэдисон… привет, — сказала Изабель, стараясь держать голос ровным. — Чёрт, я и не знала, что ты вернулась! — глаза женщины блеснули любопытством. — Как жизнь? Тебя не было так долго. Последний раз… Ну, на похоронах…       Изабель только вздохнула, слабо улыбаясь. — Многое изменилось. Я просто вернулась на время.       Мэдисон кивнула, внимательно изучая её. — Да? Ну, город, знаешь, маленький — все быстро узнают. Ты же знаешь, как тут любят сплетни.       Браун с горечью улыбнулась. Маленький город, знакомые лица, старые воспоминания — всё это казалось одновременно уютным и удушающим. — Понимаю, — сказала она тихо, убирая продукты в корзину. — Надеюсь, что меня ещё не съели полностью слухи.       Харрисон рассмеялась и потрепала её по плечу. — Да ладно тебе. Ты же знаешь, как тебя все любили, — женщина покачала головой, будто абсолютно не верила в это. — Слушай, нужно будет собраться и поболтать. Большинство наших, конечно, уехали из города, но человек шесть мы наскребём. Ты как?       Сердце Изабель на мгновение пропустило удар. Меньше всего на свете она хотела видеть своих одноклассников, разговаривать с ними, сплетничать и делать вид, будто они всё те же дети, только теперь с разбитыми сердцами и неоправданными большими надеждами на светлое будущее, которое так и не наступило. — Спасибо, Мэд, — выдавила она. — Я подумаю.       Когда женщина вышла из магазина, воздух снова наполнил её лёгкие, но теперь он казался тяжелее. Прошлое не собиралось ждать. Дверь магазина закрылась за её спиной, колокольчик звякнул так же, как и в её восемнадцать. И будто кто-то включил старую плёнку.       Лето, жара, запах бензина и сигарет. Джеймс сидел на капоте машины у того же магазина босиком с сигаретой в одной руке и бутылкой пива в другой, на губах играла наглая ухмылка, а глаза светились от дерзкой молодости. — Иззи, — протянул он, подзывая её пальцем. — Иди сюда.       Она тогда смеялась, качала головой, но всё равно подходила. Как и всегда. — Знаешь, что я понял? — его голос был пьяным, но уверенным. — Если однажды я пропаду, ты всё равно будешь возвращаться сюда. Потому что ты — моя.       Иззи закатила глаза, спрятав улыбку, и бросила: — Ты снова пьян, Баки.       А он вдруг серьёзно посмотрел на неё, будто трезвее, чем когда-либо. — Я всегда буду любить тебя.       Изабель резко моргнула. Шум машин вернул её в настоящее. Сердце билось слишком быстро, ладони неприятно вспотели. Она выругалась под нос и зашагала прочь, будто могла уйти от воспоминаний, но глубоко в душе она знала, что этот город всегда душил её: руками Джеймса или её собственными. Женщина вновь ощутила прилив ненависти к себе, к своему прошлому и к тому, что уже не могла исправить. Всё это рухнуло, как карточный домик. Она продолжала идти по узкой улице, держа пакет с покупками, когда взгляд зацепился за облупившийся забор старого бара, и будто память сама сорвала пломбу.       Когда-то они с Баки сидели здесь, на деревянных ступеньках, босыми ногами задевая гравий. Он курил, она отбирала у него сигарету и делала вид, что ненавидит этот вкус, хотя на самом деле просто хотела почувствовать его дыхание ближе к своему. Теперь же бар казался призраком. Ржавые ставни, облупившаяся краска, треснувшие ступени… Изабель замерла, не в силах отвести глаз. Грудь болезненно сжала пустота, словно эти стены знали больше, чем она сама хотела бы вспомнить. Или даже больше, чем могла бы.       Им было девятнадцать. Ночь, бар, скрипучая дверь, запах пива и дыма. Джеймс снова ввязался в драку. У него была разбита губа, кровь капала на майку, а серо-голубые глаза горели яростью. — Ты мог убить его! — Иззи кричала так, что голос срывался. — Ты хоть понимаешь это? — Да пошло оно всё, — он откинулся на спинку старого дивана и затянулся сигаретой. — Этот мудак сам нарывался. — Ты превращаешься в чудовище, Баки!       Парень резко вскочил, сигарета выпала из пальцев, и он до боли сжал её запястье. Его лицо оказалось совсем близко, и от этого в груди у девушки всё сжалось от страха и от странного, но безумного притяжения. — А ты ведь любишь это, Бель, — прошипел он, держа её в железной хватке. — Любишь меня именно таким. Скажи, что не так, — Браун молчала. Потому что не могла. Потому что в его словах была правда.       Бель чувствовала, как пульс стучал в висках, дыхание сбивалось, а глаза Джеймса сверкали так близко, что невозможно было отвести взгляд. Его хватка была жестокой, болезненной, но в этой боли было что-то, что связывало их с самого начала. — Скажи, что не любишь, — парень требовательно прижимал её всё ближе, и в его голосе слышалась отчаянная мольба.       Девушка открыла рот, чтобы выкрикнуть то самое «не люблю», но губы сами дрогнули и она резко поцеловала его. Барнс зарычал низко, будто зверь, и втянул её в себя так, что между ними не осталось ни воздуха, ни сомнений. Пальцы дрожали, рвали ткань, словно оба боялись, что завтра этого не будет. Всё рушилось слишком быстро, но в этом хаосе они находили себя снова и снова: в поцелуях, в прикосновениях, в том, как отчаянно держались друг за друга. Старая мебель скрипела, запах дыма смешивался с её духами, а мир за стенами бара перестал существовать. Юная Иззи знала: это станет их проклятием.       Пакет с покупками выскользнул у неё из руки, банка с супом глухо ударилась о тротуар. Браун очнулась, втянула воздух и поспешно подняла продукты. Прошлое держало её крепче, чем хотелось признавать. Сумка с покупками тянула руку вниз, а ветер неприятно обжигал глаза. Женщина стояла у перехода, улица была почти пустой. Светофор мигал красным, но она шагнула вперёд, не дождавшись зелёного. Резкий визг тормозов пронзил воздух. Машина — старый чёрный «Мустанг» с тонированными окнами — остановилась в каких-то сантиметрах от её коленей. Изабель застыла. — Ты что, сука, совсем с ума сошла? — из окна высунулся водитель. Сигарета болталась в уголке его губ, пока рука в татуировках сжимала руль. — Если жить надоело, найди обрыв и прыгни, блять, а не кидайся под колёса! — он стукнул кулаком по крыше машины. — Господи, ну и идиоты тут живут…       Изабель медленно подняла взгляд. Сначала только на татуированные пальцы, на сигарету, на чёрные волосы, чуть растрёпанные. Потом выше — прямо в глаза. Серо-голубые, яркие и слишком знакомые.       Джеймс.       Он тоже посмотрел на неё внимательнее. И вдруг осёкся. Сигарета выпала на асфальт, и губы чуть приоткрылись. — Иззи?       Мир вокруг будто сжался. Всё растворилось. Браун на секунду забыла, почему оказалась в этом дерьмовом городе, в своём старом доме, с разбитым сердцем и без желания существовать — не то чтобы жить. — Привет, Баки, — тихо сказала блондинка, и её голос предательски дрогнул.       Его лицо перекосила холодная и горькая ухмылка. Мужчина хрипло рассмеялся, покачав головой. — А я думал, привидения не переходят дорогу на красный.       Изабель уже хотела шагнуть в сторону, но он распахнул дверь и хлопнул по пассажирскому сиденью. — Садись. — Нет, спасибо, я сама… — она крепче перехватила пакет, пытаясь обойти машину. — Да не смеши, — мужчина перекатил язык во рту, глядя на неё снизу вверх. — Ты всегда сама. Сама от всего сбежала. Сама решила, что для всех лучше, — Барнс резко повысил голос: — но сейчас, Браун, просто сядь в мою блядскую машину. — Джеймс, я не… — Заткнись и садись, — он вышел из машины, обошёл капот и оказался прямо перед ней. Его запах — табак, пиво, кожаная куртка — ударил в голову, вернув в юность.       Она только сделала шаг назад. Голос в голове кричал: «Беги к чёртовой матери от него!» — Я сказала, что не хочу.       Баки прищурился, и его губы тронула ухмылка, от которой в животе стало холодно. — Слушай, Иззи, ты или садишься в машину сама, или я тебя запихну. Выбор за тобой.       И, будто подтверждая свои слова, он дерзко выхватил у неё из рук пакет с продуктами и закинул его на переднее сиденье. — Эй! — она вспыхнула, но мужчина уже распахнул дверь шире. — Давай, доктор, — в голосе сквозила насмешка. — Не хочешь попасть под колёса в первый же день возвращения? Садись.       И в этом было что-то такое же, как много лет назад: он не спрашивал, он всегда просто делал. Когда-то это возбуждало девичий ум, её сознание, заставляло её сердце трепыхать, а потом это стало пугать. Женщина сжала зубы, поколебалась секунду, но потом плавно скользнула на сиденье. Джеймс хлопнул дверью, вернулся за руль и с хрустом выжал сцепление. — Добро пожаловать домой, Браун, — сказал брюнет, не глядя на неё, и машина рванула с места.       Он вёл машину резко, будто хотел, чтобы она пожалела о том, что вообще села к нему. Колёса визжали на поворотах, музыка в колонках грохотала так, что стёкла дрожали. Бель подумала, что перенеслась в прошлое, где им снова по семнадцать, он взял машину отца, нашёл какие-то диски с крутой музыкой в гараже, и всё это, чтобы удивить её. — Ты всегда так водишь? — не выдержала Изабель, вцепившись в ручку двери. — Я так живу, — он скосил на неё взгляд, затянулся новой сигаретой и ухмыльнулся. — А ты всё такая же: держишься за поручни, будто это тебя спасёт. — По крайней мере, я жива, — холодно ответила блондинка. — Жива? — Баки расхохотался так, что его смех утонул в роке из динамиков. — Ну да, ты же у нас спасительница чёртова.       Изабель замерла. — Ты ничего не знаешь обо мне, Баки. — Я знаю достаточно, — его голос стал ниже, словно тяжелее. — Ты свалила из города, оставив за собой пепелище, а теперь вернулась и думаешь, что можешь просто пройти по улице, как будто ничего не было? Ни черта подобного, блять. — Я никому ничего не должна, — отрезала Браун. — Прошло столько лет, а ты по-прежнему не слышишь меня.       Барнс усмехнулся, сбросил скорость и бросил на неё долгий взгляд, от которого у неё пересохло во рту. — Ошибаешься, Иззи. Тут все помнят. И я в первую очередь.       Женщина чувствовала каждой клеточкой своего жалкого тела, что нужно было бежать. Если не из города, так из этой машины. От этого мужчины, который даже спустя столько лет вызывал мурашки по коже и чертовски пугал.       Он был тем же Джеймсом, которого она когда-то знала, и совсем другим одновременно: взрослым, грубым и обожжённым жизнью. «Только бы выдержать, только бы не сорваться», — повторяла Браун про себя, сжимая пальцы в кулак.       Память предательски подкидывала картины прошлого: его руки, его смех, его дикие признания, от которых перехватывало дыхание. Иззи ненавидела то, как её тело помнило каждую деталь, каждую черту, каждый взгляд, но сильнее всего женщина ненавидела то, что внутри всё ещё теплилось чувство — то самое, что она клялась убить.       Баки краем глаза заметил, как её пальцы судорожно вцепились в ткань юбки. Браун старалась сидеть прямо, дышать ровно, но он слишком хорошо её знал. Иззи боялась. И именно это странным образом разжигало его. Мужчина наклонился чуть ближе, так, что запах дыма и алкоголя смешался с её духами. — Ты дрожишь, Бель, — произнёс он с явной насмешкой. — Всё ещё боишься меня?       Она не ответила, только сжала губы. Джеймс ухмыльнулся и постучал пальцами по рулю. Он сам не понимал, зачем говорил эти слова. Может, хотел загнать её в угол, чтобы проверить, как далеко сможет дойти. Может, просто не умел иначе — в его мире любовь всегда была с привкусом боли, а нежность — срывом на крик. — Знаешь, что самое интересное? — брюнет повернул к ней голову, задержав взгляд на её лице. — Чем сильнее ты от меня шарахаешься, тем больше мне хочется держать тебя рядом. Как в старые добрые времена, помнишь?       Он сказал это тихо, но в его голосе была та самая опасность, от которой Изабель хотелось выскочить на ходу из машины. Женщина не выдержала. — Ты всегда был таким, Баки! — выпалила блондинка дрожащим голосом. — Думаешь, всё в мире должно крутиться вокруг тебя и твоей отстойной жизни? Думаешь, люди обязаны терпеть твои срывы?       Барнс нахмурился, но промолчал, лишь сильнее сжимая руль. — Я устала бояться, понимаешь? — продолжала она, почти переходя на крик. — Ты пугаешь меня даже сейчас! Прошли годы, а у меня внутри всё сжимается, когда ты просто рядом!       Баки повернул к ней голову, и на его лице мелькнуло что-то странное — не злость, не ухмылка, а словно тень боли. Но он быстро спрятал её за привычной холодной усмешкой. — Тогда почему села в машину? — тихо спросил он. — Соскучилась?       Изабель закрыла глаза и глубоко вдохнула. — Нет, Джеймс. Ты заставил меня, помнишь?       В салоне повисла тишина, такая тяжёлая, что казалось, машина вот-вот сломается под её весом. — Останови машину, — женский голос дрогнул.       Джеймс ухмыльнулся шире, не снижая скорость. — С чего вдруг? Ещё даже не началось веселье. — Останови машину, Джеймс! — её голос прозвучал даже резче, чем она ожидала.       Мужчина затянулся сигаретой, медленно выдохнул дым и вдруг резко свернул к обочине. Машина встала с визгом тормозов. Изабель вцепилась в колени, чтобы руки не дрожали. Он повернулся к ней. В его глазах было что-то опасное — злость, усталость и что-то глубже, что она боялась распознать. — Знаешь, Бель, — сказал Барнс тихо и как-то слишком спокойно, — мне даже не жаль твоих родителей.       Её дыхание перехватило. — Что? — Хорошо, что они не видят, во что превратилась их девочка, — брюнет усмехнулся уголком губ. — Наверное, им больно было бы смотреть.       Женщина резко толкнула дверь, буквально вывалилась на улицу, забрала пакет и захлопнула дверь так, что стекло дрогнуло. Баки даже не вышел. Только ударил кулаком по рулю, хрипло выругался и снова затянулся сигаретой. Изабель стояла на обочине, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Горло сдавило, но она не дала себе заплакать. Машина сорвалась с места, а фары ослепили её лишь на секунду. Тишина вокруг была почти оглушительной. В ушах звенели его слова, и хуже всего было то, что Барнс попал в самую точку.       Женщина шла домой почти на автопилоте. Каждый шаг отдавался гулом в голове. Его слова крутились снова и снова, как заезженная пластинка: «Хорошо, что они не видят, во что превратилась их девочка». Старый дом встретил тишиной и скрипом половиц. Она поставила сумку с покупками на кухонный стол, даже не включая свет. Несколько секунд стояла, уставившись в темноту, а потом рухнула на стул и спрятала лицо в ладонях. Браун не плакала с похорон родителей. Даже когда ставила подпись в бумагах о временном лишении лицензии. Но теперь горячие и унизительные слёзы сами прорвались.       И винила она во всём только Барнса.       Изабель рыдала, глуша звук в ладонях, и в груди разрывались снаряды от тяжести: не от самого Джеймса и не от его грубости, а от того, что он сказал ужасную правду. Её родители действительно бы не узнали в этой сломанной женщине ту девчонку, которая мечтала стать врачом, спасать жизни, любить и быть любимой. Она подняла голову. Сквозь слёзы расплывался вид на старое зеркало, висевшее на стене. В нём отражалась она — бледная, с опухшими глазами и совершенно чужая. Впервые за долгое время Изабель ощутила: это было только начало её конца.