если быть честным

непонятный. именно так женя опишет ваню. старший помнит их первую встречу – то, как робко злобин представился, как заминался и даже стеснялся. на тот момент это даже казалось забавным, однако в момент их отношений подобное вызывало все больший диссонанс внутри. сидя в кабинете, невзначай проводя кончиками пальцев по шее в попытке приобнять, ваня быстро кидал лишь смешок и тут же отстранялся, еще пару минут потирая это место собственной ладонью. закрадываясь под чужую домашнюю футболку, целуя рано утром, злобин руки жени к подоконнику прижимал, меняя их двоих местами. даже во время близости ване было гораздо удобнее вести самостоятельно, пусть и полностью плавясь из-за грубых толчков внутри. казалось бы, что может сделать ваня со своим мягким характером? а может многое. только раскроется это только одному человеку. безусловно, все это женю заводило, но пришло резкое осознание желания довести полностью, дать себе волю во всех касаниях : осторожных, трепетных, резких — неважно. просто чтобы не останавливали. чтобы видеть, как младший мечется, как умоляет дать ему больше. как ломается из-за отнятой власти, подобно коту, которого резко лишили любимой игрушки. у беды одно начало. сидел женя боков и скучал.

***

— жень, мне не нравится, — ване изначально странной показалась та нежность бокова, с которой он лезть начал. у них все обычно по-другому — спонтанно и хаотично, а тут с первых секунд подвох был. легкий поцелуй в шею, медленные касания ниже. шепот обжигающий на ухо, который заставлял вспыхнуть, подобно последней спичке в пачке. сейчас такой мягкий подход завел злобина в ловушку — как только собственная футболка была откинута на пол, так же и руки были прижаты к спинке кровати, крепко зафиксированные холодной сталью наручников. превышение служебных полномочий, — заканчивай. — нет-нет, это ты закончи зажиматься от меня, — шепчет женя, кусая мочку уха, — я же давно это заметил, — он отстраняется, смотря в чужие глаза. конечно, по взгляду читается, что после этой выходки ему явно не поздоровится, но это будет проблема уже завтрашнего бокова. сейчас нужно взять все, пока есть возможность и абсолютный контроль.  ваня изгибает бровь, не переставая брать на слабо звенящие наручники. правда, проигрывает им с позором. видя черную повязку в руках жени, злобин головой мотает в разные стороны, вжимаясь в кровать и оскаливаясь, — даже не думай, — однако мнение собственное становится таким совершенно неважным, когда боков ладонью обводит ключицы, медленно сползая к груди. больших усилий стоило просто губы поджать, а не мгновенно сорваться на жалостный стон. в ином случае, ваня бы руки его прижал и двигался самостоятельно, однако сейчас остается только голову терять от того, что встал в тупик, а за ним волна неизвестных ощущений гонится, которая вот-вот настигнет, хотя так долго пытался сбежать от нее. — сегодня по моим правилам. — в следующую секунду наконец воплощает задуманное, лишая ваню последнего элемента сопротивления, заставляя опираться только на голос, касания и чувства. ваня чувствует себя странно. без возможности следить и видеть старшего становится гораздо труднее предугадать его действия, а так же контролировать свою реакцию. можно сказать, что тут, в принципе, все для чистоты ощущений и эксперимента, но это и пугает, заставляя поерзать на месте, лучше прислушиваясь к каждому шороху. злобину было удобнее задавать свой темп, перед этим опустившись на колени перед старшим, ему было приятнее находиться сверху, высчитывая каждый толчок внутри. а мысли жени все громче и назойливей при одном только представлении такого вани. он приближается медленно, как в невесомости, обхватывая того руками и последний раз осторожно поцеловав в щеку, обведя взглядом полным желания, любуясь на распластанного перед собой злобина, грудь которого вздымалась при каждом глубоком вздохе.  ваня чувствует этот взгляд, ощущает себя таким желанным, но в то же время абсолютно беспомощным. боков изучает его по легким движениям, а сам он попадает в его притяжение. ладони старшего пересчитывают ребра, пока губы оставляют крошечные поцелуи на чужом лице. ваня, несмотря на то, что и так лишен зрения, жмурится до ярких белых картинок от того, как же с ума сводит даже само начало. он никогда не позволял парню приставать подобным образом, да и сейчас, так то, не позволил. не от него зависит сегодняшний вечер. все, что остается сейчас — ронять тяжелые вздохи от особо настойчивых касаний и грубых меток. руки подрагивают, разбавляя тишину комнаты тихим звоном. в один момент ощущение рук на собственном теле исчезает, как и исчезает вообще какое-то понимание ситуации. ваня пытается прислушиваться, услышать хоть один шорох, однако стук сердца перебивает все, что только может. в реальность возвращает сжимающаяся ладонь на шее, совсем незначительно, но колкая асфиксия заполняет каждую клеточку разгоряченного тела. злобин вытянуться пытается, под повязкой — глаза закатывает от того, как же хорошо сейчас ощущается весь контраст. он не знает, о чем думает женя, но точно знает, что ему это приносит удовольствия не меньше — он сейчас сам как контрастный душ с утра — то шпарит кипятком, трогая много-много, то холоден, как лёд, затихая. к хватке добавляется еще и горячее дыхание, которое напрягает больше, чем собственное положение. кажется, что все тело сейчас — одна сплошная эрогенная зона, а следователь хочет всего , да побольше. — сильнее, — неуверенно шепчет, и женя послушно выполняет его просьбу, видя, как напрягаются чужие руки, как закусываются губы и учащается дыхание. боков никогда не видел истинной реакции вани, ведь все действия быстро обламывались и переводились в другое направление, однако картина перед его глазами в этот момент выглядит лучше, чем мировые шедевры. слишком подходяще. ваня с ненормальным мазохистским наслаждением готов упиваться этим моментом от нехватки воздуха, которого и до этого у него было катастрофически мало. от происходящего сносит крышу. женя перестает чувствовать себя человеком, когда, убирая руку, слышит первый измученный стон, в глазах собственных взрываются последние искры сознания, умирая где-то там, где узел внизу живота не дает нормально существовать. слишком много эмоций, чувств было выкручено на максимум в обоих телах. ване кажется, что проходит вечность — на деле не больше минуты. чтобы еще раз он ввязался в подобное, позволяя играться с собой, как с обыкновенной игрушкой : захочешь — утоми ожиданием хоть какого-то действия, надоест — облапай так, как только вздумается. жене хочется многого, быстрее, как можно скорее, но с другой стороны вечность ночи никто не отменял. указательным пальцем ведет от шеи до груди, трогает все, до чего только может дотянуться — внимательно смотря на чужое лицо, он прокручивает пальцами соски, так, что те нагреваются и заметно твердеют прямо у него в руках. тело вани заметно потряхивает, а с губ срываются резкие стоны. колени подгибаются, пока тот в пояснице изгибается, кажется, до нереального хруста. по кровати ерзает, однако женя быстро возвращает в изначальное положение. — п-подожди, блять, — выдавливает из себя, желая прямо сейчас проехаться по лицу бокова, но для минимума — увидеть его реакцию. наверняка улыбается сейчас так нагло, пошло, непристойно, что даже сумрак в комнате решил бы отступить. когда к проворным пальцам добавляется еще и горячий язык, стоны мешаются с жалким скулежом от эйфории. голос содрогается, смешивая гласные в единый звук. он ненавидит эту блядскую повязку на глазах, твердые наручники, от которых уже болят запястья, но в тоже время не может сбежать от собственного удовольствия. сознание плавится от удушения, он сам ближе к жене прижимается, желая дать себе хоть секунду передышки, однако боков читает это все, двигаясь в унисон. некогда звенящая тишина теряет свой привычный вес, разбиваясь на ранящие осколки стонов, таких до жути громких и неконтролируемых. ваня бы сейчас посмотрел тому в лицо мокрыми, горящими глазами, опьянёнными тяжёлыми животными парами. все говорит о том, что это точно конечная, сущий ад, в котором вместо пламени — чужие руки. измучив, изласкав до хриплых вздохов, сорванного горла и хныканья, женя вновь отстраняется, заметив, как тело под ним все еще продолжало дрожать от томящего возбуждения. как бы ему не нравилась чужая инициатива, ощущение контроля в своих руках ведет еще сильнее. чего стоит только смотреть за его беспомощностью, любоваться проделанной работой, оставленными отметками на некогда чистой шее и груди. оставляет, замолкая и затихая. явно желая услышать подтверждение своей небольшой победы. — прикоснись, — ване невозможно больше терпеть эту пытку, подстраиваться под его игру, пока ощущения все сильнее давят на него, заставляя измучено выдыхать, — мне недостаточно, правда, — слишком чувствительно, оголённые нервы терзаются с новой силой, не давая хотя бы одной мысли дойти до конца, сплетаясь с бесконечным потоком. тяжело, до дрожи тяжело. но боков лишь слушает, кончиками пальцев ведет по внутренней стороне бедра, вырисовывая странные узоры. но не касается там, где нужнее всего. он ловит самый настоящий кайф от осознания того, насколько это грязно, насколько неправильно и порочно выглядит со стороны. — определись, что тебе нужно, — проговаривает на тон ниже, явно видя, как у того забегали мурашки по телу, — то я должен подождать, то вновь прикоснуться к тебе, — фразу заканчивает поцелуем за ухом, перемещает пальцы на горло. гладит, аккуратно, перебирая по кадыку, что двигается под ладонью, когда ваня сглатывает. все ещё мелко дрожит, издавая еле слышные поскуливания и жмется ближе, откидывая голову. ваня искренне старается успокоиться, пока жарко настолько, что, кажется, рядом с пепелящим солнцем было бы лучше. но жене лишь бы наиграться. сочетание всех его слов, сорванных звуков, пухлых губ оказывают слишком сильный эффект. дышит глубоко, стараясь выкинуть острые звёзды из сознания как можно скорее, чтобы быстрее довести ваню, а не себя самого. это сумасшествие. это боль, которая отдается красным оттенком, как следы от наручников. это — его личное искупление грехов. только полчаса назад он был уверен в повторении своего доминирования, а сейчас — плавится под чужими руками, изгибаясь и сжимаясь от любого выдоха на чувствительную кожу. это неправильно, до одури мерзко и пошло, но и они вдвоем никогда не отличались чистотой и правильностью. женя смотрит на младшего, как на закат, любуется тем, как он расплывается по кровати, желая поставить этот момент на паузу, бесконечно оставаясь в нем со всеми испытанными чувствами. хочет большего. он притягивает дрожащее тело к себе, пуская кровь в онемевшие колени и целует шею, плечи, ключицы, пальцами сначала обводя засосы, оставленные им же совсем недавно, совсем свежие, болезненные, а потом лаская их губами, нежными поцелуями стирая, присваивая себе. далее ведет дорожку из поцелуев до впалого живота, не забывая рассматривать чужое лицо, которое говорит явно больше, чем срывающиеся с губ протяжные гласные и короткие просьбы. нависая сверху, рука жени скользит под резинку домашних штанов, проводя кольцом из пальцев один раз по стоявшему члену, невыносимо медленно, недостаточно, не соблюдая всякого ритма. ваня дёргается вверх в жажде продлить прикосновение, получить желанную разрядку, хнычет, тянется вслед за рукой, но женя ловит его и прижимает к постели сильнее всяких веревок, пережимает член у основания и снова гладит невесомо и коротко, не давая кончить, не позволяя лишних движений. ваня от таких махинаций разлепляет сухие от частого и судорожного дыхания ртом губы, в стонах задыхается, не может контролировать это, почти кричит на каждом движении руки вверх по органу. бледные бедра дрожат от клокочущего в крови возбуждения, то разъезжаются в стороны, то сжимаясь, останавливают руку жени, опуская тело на измятый пододеяльник, приминая его. взору старшего предстает настолько гипнотизирующая, манящая к себе картина, что прерывать ее не хочется. ну, или он ищет оправдание резкой остановки своих действий. ваня чувствует, что еще бы пару касаний и он бы точно кончил, однако резкое ощущение недостатка настигло его быстрее. с надломанным стоном разочарования он мысленно ненавидит женю, пока, дрожа, пытается дойти до пика, — женя, жень, ну пожалуйста, блять, — буквально тараторит на одном дыхании, потому что банально не хватает сил собрать мысли в одно целое, пока внутри лишь дикое, распирающее желание разрядки, — я не могу больше, — сипит сквозь затуманенное сознание, пока все его ощущения кричат, воют о том, что это сущее безумие. и самое худшее, что зависит только от одного человека, которому лишь бы поиграть и извести. — тебе куда больше идет подобное положение, — шепчет на ухо, — хотя сам боялся, — не может поддаться соблазну сделать еще одну шалость — оттягивает черный край повязки, избавляясь от нее — ваня жмурится от столь непривычного света, сглатывает слюну судорожно, когда видит хитрющий взгляд старшего, сильнее прогибаясь в пояснице, отклоняясь назад, чувствуя бегающие по груди пальцы. и даже язвить уже нет сил. женя рассматривает влажные ресницы, безумный блик желания, который так и шепчет о страсти. держит за подбородок, медленно проводя по члену вновь, однако останавливается так же быстро, как закатываются его глаза. — на меня смотри. иначе я не позволю тебе закончить, — ваня не понимает, как такой легкий и игривый тон вечера перешел в откровенный кошмар, который ему, блять, нравится : тело говорит об этом само, сгорая, как последняя искра звездопада. затуманенный взор, сквозь пелену ощущений и слез от возбуждения проделанной работы все же падает на лицо жени, как никак, но ему гораздо важнее сейчас просто получить верх наслаждения, за которым гнался все это время. женя улыбается, шепчет похвалу, сразу же ускоряя движение рукой, внимательно контролируя чужие глаза — настолько невероятно видеть это смущение, попытки выполнить условие, которое кажется нереальным. такого он действительно не видел ранее, однако теперь быть рядом без желания повторить и увидеть подобное вновь — та еще задача. ваня тонет в омуте удовольствия, закусывая губы, сходя с ума. стонет от колющей боли в шее и распаляющего удовольствия, что выгибает, подставляет, заставляет скулить. выгибается дугой, последний раз выкрикивая имя старшего, мучительно кончая, пачкая постельное белье и ловя искры перед глазами, тяжело дыша в попытках восстановить дыхание и вернуть сознание. женя осторожно покрывает его лицо нежными поцелуями, понимая, что этот вечер — лучшее, что только могло случиться с ними.