Взлёты и падения

А у меня ведь… был питомец. Милая собака, рыжая, игривая — такая, что я порой думала, будто кто-то из её предков наверняка был лисой. Это было так давно, что я уже не уверена, сколько мне тогда было лет. Десять? Одиннадцать? Отец ещё был рядом, и существовала иллюзия полноценной семьи. Да, собака. Рыжуха. Так её называл брат. Неугомонная и совершенно не дрессированная. И кролики были. Но я их не любила — больно уж холодные и высокомерные. А лисица кроликов обожала. Когда она впервые сорвалась с цепи — задавила пару. Отец разозлился, ударил её ногой. Но дал шанс. А когда инстинкты взяли верх — она сорвалась снова. Снова задушила кроликов. И отец тогда… загнал нас в дом. Мама велела уйти в комнату — я осталась. Смотрела, потому что любопытство оказалось сильнее. И я увидела. Увидела, как он взял её за холку, как зажал тело ногами, по горло в крови, и, задирая ей морду, перерезал горло. Тогда я впервые увидела смерть. Почему-то именно её я запомнила отчётливо. И то, как она скулила, тоже запомнила. Там, на скале, я была такой же собакой. Беспомощной. Я могу за себя постоять, да. Но что убережёт меня от лезвия ножа? Я смотрю на Кили, на Фили. Боюсь, невероятно боюсь, что что-то в моём поведении вызовет подозрения. Торин. Его вечно внимательный взгляд. И волшебник. Он, возможно, слышал, как Азог обратился ко мне. Может, Азог и станет моим палачом? Почему я вообще поняла наречие орков? Почему вспомнила прошлое? Может… я просто боюсь смерти? Ведь тогда, держа того гнома, я почему-то ужасно боялась упасть. А он потом поблагодарил меня. Похлопал по плечу так, что я чуть не потеряла равновесие. И Торин… После разговора с Бильбо он подошёл ко мне. Я сидела на камне, вся дрожала, евась в сознание. Голова отказывалась соображать. Его выговор дошёл до меня будто сквозь плотную пелену. Но я расслышала: «Спасибо». Спасибо. Такое простое слово. С разведки прибежал Бильбо. Где-то рядом был огромный медведь, и хоббит имел все основания его опасаться. Гэндальф вспомнил о доме своего старого знакомого. Превозмогая ноющую боль в руке и покалывание в боку, я побрела за остальными. Должно быть, по мне было видно, что разговоры мне не по силам. И когда гномы закричали, чтобы бежали, я этот момент как-то упустила. Очнулась лишь тогда, когда Двалин схватил меня за шкирку, как провинившегося котёнка, и рявкнул в ухо: «Беги!» Что я и сделала, замечая краем глаза, что он бежит не впереди, а рядом, подстраховывая. Я слышала за спиной рычание зверя, мне казалось, что его слюна капает мне на плечо. Я понимала, что это Беорн, что он не причинит вреда компании. Но страх был сильнее разума. Когда дверь наконец распахнулась, я ворвалась внутрь вместе со всеми. Споткнулась обо что-то и рухнула рядом со стогом сена. В горле пересохло, лёгкие горели огнём. Я даже успела мельком увидеть морду зверя, что мчался за нами. Его с трудом вытолкали обратно и с тем же трудом захлопнули злополучную дверь. Я огляделась. Кругом — дерево, скот, сено и темнота. Остальные тут же принялись искать место для ночлега. Я же просто забилась в угол, на том самом месте, где упала, поджала колени и опустила голову. Глубокий вдох ненадолго принёс облегчение. Наверное, к тому времени, как я более-менее пришла в себя, все уже спали. Или почти все. Я подняла глаза, почувствовав, что надо мной кто-то стоит. — Торин? — мой голос прозвучал сипло и очень тихо. — Ты… цела? — я не смогла понять, прозвучало ли в его голосе беспокойство или простая вежливость. — Всё в порядке. Просто устала. — А как твоё… самочувствие? — спросил он и со вздохом опустился рядом, откинувшись спиной на стог. — Терпимо. Я в порядке, не стоит волноваться. Просто стресс. Он что-то невнятно промычал в ответ. Я украдкой разглядывала его. В скудном свете было мало что видно, но я смогла различить его силуэт и черты лица. Волевой подбородок, прямой, даже, пожалуй, хищный нос. Синие глаза. Днём они отливали морской гладью, а сейчас напоминали небо на закате, когда последний луч солнца одаривает его необыкновенным оттенком. На его лице виднелись ссадины. Кровь не сочилась, но припухлости ещё не сошли. — Как… ты себя чувствуешь? — спросила я. — Тебе ведь там досталось, насколько я помню. — Гномы сделаны из камня, — отозвался он. — Такое быстро проходит. Я хмыкнула и отвела взгляд. Между нами повисло неловкое молчание. — Двалин… не равнодушен к тебе. — я не поняла интонации. То ли это был вопрос, то ли утверждение. Только щёки тут же вспыхнули. — С чего ты взял? — Это видно. — я поджала губы и посмотрела на него. — Я думаю, это просто забота. В походе не место чувствам, — я неловко поёрзала. — Можешь не беспокоиться. — Я и не беспокоюсь. — он уставился на меня с таким пристальным вниманием, что мне стало не по себе. — Просто учти, Надежда: гномы любят лишь раз в жизни. — С этими словами он бесшумно поднялся и ушёл в другую сторону. Я пребывала в полном замешательстве. К чему был этот разговор? Зачем он это сказал? Я не понимала. Я не делала ничего, что могло бы дать повод для подобных подозрений. С этими мыслями я и уснула. Не знаю, почему проснулась раньше всех. Видимо, сказался чуткий сон. В общем-то, любой шум мог меня разбудить. Поднявшись с места, я оглянулась в поисках своего походного мешка. Он лежал рядом с Балином. Не помню, как он оказался у него. Забрав свою поклажу, я уселась в своём углу, достала гребень и принялась распутывать волосы, попутно вычищая из них мелкий мусор. Наконец приведя себя в более-менее приличный вид, я потерла руки и решилась выйти. Утро стояло прохладное и ясное. Солнечные лучи пробивались сквозь щели в стенах огромного дома, высвечивая кружащиеся в воздухе пылинки. Я приоткрыла массивную дверь и выскользнула наружу, жадно вдыхая свежий воздух, пахнущий травой, дымком и мёдом. Первое, что я увидела, — высокую, могущественную фигуру человека-медведя, сидевшего на завалинке и что-то чинившего. Беорн обернулся на скрип двери. Его тёмные, проницательные глаза сузились, когда он меня увидел. Открытой враждебности, как вчера по отношению к гномам, в них не было, но настороженность и недоверие читались совершенно явственно. — А ты кто такая? — его голос, низкий, подобный отдалённому раскату грома, прорвал утреннюю тишину. — Ещё один малорослый воришка, пожаловавший в мой дом? Я замерла на месте, понимая, что одно неверное слово может обернуться катастрофой. — Нет. Я… я не гном. Меня зовут Надежда. Я просто… путешествую с ними. — Зачем человеку тащиться на верную погибель с этой оравой? — он отложил в сторону инструмент и медленно поднялся во весь свой исполинский рост. Мне стало по-настоящему страшно. — У меня не было выбора, — честно ответила я, глядя ему прямо в глаза и стараясь не отводить взгляд. — Я, как и они, ищу приюта и надеюсь на помощь. Я очень далека от дома. Очень. Беорн сделал несколько шагов в мою сторону, по-звериному принюхиваясь, будто пытался учуять ложь. — Откуда ты пришла? Твоя речь… запах… ты не здешняя. — Из страны, которой нет на ваших картах, — вымолвила я, чувствуя, как подкашиваются ноги. Говорить полуправду было куда легче, чем сочинять откровенную ложь. — Я оказалась здесь случайно и не знаю пути назад. Мы молча смотрели друг на друга. Его тяжёлый взгляд изучал моё лицо, запылённую, потрёпанную одежду, спутанные волосы. — Голодная? — неожиданно спросил он, и его тон смягчился на пол-оттенка. Я лишь молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова. — И грязная, как поросёнок, — он фыркнул, и в его глазах мелькнуло нечто, отдалённо напоминающее усмешку. — Ладно. Пойдём. Он повёл меня вокруг дома к небольшой пристройке из грубого камня, откуда в прохладный утренний воздух тонкой струйкой тянулся соблазнительный пар. — Моя баня, — коротко бросил он, отодвигая тяжёлую, потрёпанную непогодой деревянную заслонку. — Приводи себя в порядок. Одежду оставь снаружи. Я робко шагнула внутрь, и он тут же опустил заслонку, оставив меня одну. Воздух ударил в лицо — густой, обволакивающий, пропахший дымом, распаренным деревом и чем-то горьковато-травяным. Пахло жаром, землёй и чистотой. Свет пробивался сквозь маленькое закопчённое окошко, выхватывая из полумрака клубящиеся у тёмных потолочных балок облака пара. Стоя у двери, я дрожащими пальцами принялась расстёгивать пуговицы своей походной рубахи. Ткань задубела от засохшего пота и грязи, а на рукаве проступало тёмно-коричневое пятно — запёкшаяся кровь, чужая и, возможно, капелька моей. Вся одежда прилипла к телу, словно вторая, грязная кожа. Скидывая её, я чувствовала, как вместе с ней отстаёт тонкий слой дорожной пыли, страха и усталости. Наконец я осталась стоять босая и голая посреди маленького помещения, всем телом ощущая жар, исходивший от каменной печи-каменки. На полке лежали грубые мочалки из люфы и несколько кусков тёмного мыла, пахнущего дёгтем и хвоей. В углу стояла широкая деревянная кадка, доверху наполненная горячей, почти обжигающей водой. Я подошла и медленно, зажмурившись, погрузилась в воду. Первый миг был шоком — кожа заныла от контраста, но почти сразу же его сменила блаженная истома. Я взяла мыло и мочалку и принялась счищать с себя всё. Грязь из-под ногтей, чёрные дорожки на руках и шее, пятна крови, что размягчались и таяли, окрашивая воду в лёгкий розоватый оттенок. Я терла кожу до красноты, смывая не только физическую грязь, но и память о вчерашней погоне, о рычании варгов, о леденящем страхе, о тяжёлом взгляде Торина и о собственной беспомощности. Плечи предательски тряслись, и я сжала кулаки, упираясь ими в деревянные края кадки, пытаясь взять себя в руки. «Дыши, — приказывала я себе. — Просто дыши. Ты жива. Ты чиста. Они ждут». Я сделала несколько глубоких, медленных вдохов, вдыхая терпкий пар, и с каждым выдохом из меня будто выходило напряжение. Дрожь понемногу утихла. Я откинула голову назад, закрыла глаза и просто лежала, позволяя горячей воде вытянуть из мышц остатки боли и усталости. Ощущение было почти мистическим — будто я не просто смыла грязь, а сбросила старую, изношенную кожу. Я чувствовала каждую пору на своей чистой коже, каждую каплю воды, скатывающуюся по плечам. Я чувствовала себя не просто чистой — я чувствовала себя новой. Заново рождённой. Слабой, всё ещё напуганной, но — живой. Готовой сделать следующий шаг. Когда вода начала остывать, я нехотя поднялась. Вытеревшись насухо грубым, но прекрасно впитывающим полотенцем, я увидела на скамье аккуратно сложенную стопку одежды — простую льняную рубаху, тёплую безрукавку и штаны из мягкой кожи. Надевая их, я чувствовала, как чистый, мягкий лён прикасается к распаренной, почти стерильной коже. Это было ощущение защиты, заботы и нового начала. Я вышла из бани, и свежий утренний воздух обжёг лёгкие уже по-новому. Я была готова вернуться к остальным — не путницей, едва держащейся на ногах, а человеком, заново собравшимся из осколков. Выйдя на каменную плитку перед порогом, я на мгновение замерла, словно оказалась в другом мире. Воздух, уже не густой и травяной, а свежий и утренний, с лёгкими нотами дымка и скошенной травы, щекотал ноздри. Солнце, поднявшееся выше, пригревало кожу, а лёгкий ветерок шевелил ещё влажные пряди на моих плечах. Дорога к главному дому вилась через двор, утопающий в зелени и солнечном свете. Я шла не спеша, с наслаждением ощущая под ногами упругую землю вместо камней и корней лесной тропы. С каждым шагом остаточное напряжение покидало мои плечи. Птицы щебетали где-то в ветвях огромных деревьев, опоясывающих усадьбу, и этот мирный звук был лучшей музыкой после долгих дней, наполненных страхом и погонями. Вот и дом — массивный, тёплый, сложенный из огромных брёвен. Из-за приоткрытой двери доносились приглушённые, но уже вполне различимые голоса — бас Бомбура, что-то рассказывавшего, смех братьев, спокойный тон Гэндальфа. Я уже собралась переступить порог, но рука сама замерла на дверном косяке. Ступив на первую ступеньку крыльца, я остановилась, не в силах сразу войти в этот шумный, жилой мир после тишины и уединения бани. Мне вдруг стало неловко. Я — чужая, только что отмывшаяся от их общей грязи и страха, — сейчас появлюсь среди них, и все взгляды устремятся на меня. Я задержалась на ступеньках, позволив себе ещё одну минуту покоя. Обвела взглядом открывающуюся картину: бескрайние зелёные поля, уходящие к подножию туманных гор на горизонте, стадо каких-то крупных, спокойных животных вдалеке, крыша амбара, золотящаяся на солнце. Здесь было так тихо, безопасно и прочно. Так далеко от орков, варгов и тёмного леса, что ждал впереди. Я глубоко вздохнула, в последний раз вбирая в себя этот мирный покой. Потом выпрямила плечи под мягкой тканью новой рубахи, откинула с лица влажные волосы и, наконец, толкнула дверь, готовая встретить взгляды и вернуться в реальность нашего опасного путешествия. Атмосфера за завтраком была непривычно тихой. Даже гномы, обычно такие шумные и неуёмные, ели почти молча, погружённые в свои мысли. Лишь звон ложек о глиняные миски да тихое чавканье нарушали тишину. Казалось, все наслаждались этим последним островком покоя и безопасности перед тем, как нырнуть в мрак Лихолесья. Я сидела рядом с Бильбо и медленно доедала свою порцию каши с мёдом, чувствуя, как тёплая еда согревает изнутри. После , когда я сидела поодаль, рука случайно наткнулась на мой походный мешок, лежавший рядом на скамье. Решив проверить, всё ли в порядке с моими скромными пожитками, я развязала завязки и заглянула внутрь. Среди сложенной дорожной одежды и гребня пальцы наткнулись на что-то маленькое и холодное. Я вытащила предмет и с удивлением разглядывала его на ладони. Это была небольшая брошь в виде листа, искусно вырезанная из тёмного, почти чёрного дерева. Она была простой, но изящной. Я тут же вспомнила Балина и его добрую, чуть печальную улыбку. Должно быть, он незаметно подложил её мне, когда взял мой мешок на хранение. Я сжала брошь в кулаке, чувствуя, как кровь приливает к щекам, и бережно приколола её к вороту своей новой шерстяной безрукавки. Маленький тёмный листок смотрелся скромно, но стал тихим напоминанием о заботе в этом суровом мире. Вскоре завтрак подошёл к концу, и начались сборы. Пони, отдохнувшие и набравшиеся сил, уже были оседланы и нетерпеливо переступали с ноги на ногу у крыльца. Я переоделась в свой дорожный наряд — прочные штаны, рубаху, безрукавку с брошью и плащ. Ощущение чистой кожи под свежей одеждой было невероятно бодрящим. Мы выстроились перед домом, готовые тронуться в путь. Беорн вышел на крыльцо, и его исполинская фигура заслонила солнце. Он молча обвёл нас своим тяжёлым взглядом, останавливаясь на каждом. — Не задерживайтесь в лесу, — наконец проговорил он своим низким, гулким голосом. Гэндальф кивнул, почтительно прикоснувшись к полям шляпы. — Мы не забудем твою помощь, Беорн. И твоё гостеприимство. Я сидела верхом на своей пятнистой пони и смотрела на великана. Поймав его взгляд, я слегка склонила голову, безмолвно благодаря его за баню, за одежду, за эту короткую передышку. Казалось, он понял. Его суровые черты смягчились на мгновение, и он ответил мне почти незаметным кивком. Тронулись. Пони плавно понесли нас по тропе, ведущей прочь от усадьбы. Я оглянулась через плечо в последний раз. Беорн всё так же стоял на крыльце, недвижимый, как сама земля, вокруг которого суетились огромные пчёлы. Его фигура медленно уменьшалась, пока окончательно не слилась с силуэтом гостеприимного дома, утопающего в зелени и солнечном свете. Я повернулась лицом к дороге, к тёмной полосе Лихолесья на горизонте, сжимая в пальцах деревянный дубовый листок. Покой остался позади, впереди ждала тьма.