Взлёты и падения

      Тёмная полоса на горизонте с каждым шагом наших пони превращалась в угрожающую, почти осязаемую стену. Лихолесье. Воздух стал тяжелее, запах хвои и влажной земли сменился затхлым, сладковато-гнилостным дыханием старого леса. Мы въехали под сень гигантских, искривлённых деревьев, их ветви, словно скрюченные пальцы, сомкнулись над нашими головами, навевая могильный холод.       Именно на пороге этого мрака Гэндальф внезапно остановил свою лошадь. — Дальше я не пойду, — сказал он, и его голос прозвучал зловеще в наступившей тишине. — Меня ждут на юге. Пройдите лес. Держитесь тропы. Вы выйдете к Озёрному городу. Ждите меня у Подгорья. И ни в коем случае не входите в гору без меня.       Прежде чем кто-либо успел возразить, он развернул коня и исчез между деревьями. Чувство брошенности и страха, острое и тошнотворное, сковало сердце.       Лес жил своей, тёмной жизнью. Тишина была гнетущей, воздух — спёртым и влажным, им было тяжело дышать, словно грудь сдавили тяжёлой, мокрой тканью. Мы шли, теряя счёт времени, наши тени искажались и пугали нас самих. Пища и вода подходили к концу. Отчаяние росло с каждым часом, превращаясь в тихую, щемящую панику.       В конце концов, Бильбо, доведённый до предела, вызвался забраться на одно из самых высоких деревьев. — Должен же быть конец этому лесу! — пробормотал он, больше для себя, и начал карабкаться, его маленькая фигурка быстро скрылась в густой, похожей на траурный креп листве.       Мы с тревогой смотрели вверх, когда внезапно его голос, полный надежды, донёсся не сверху, а сбоку: — Я вижу! Солнце! Чёрных бабочек! И… Одинокую Гору!       Но было уже поздно. Пока он был наверху, туман сгустился, став почти осязаемым, и мы, сами того не заметив, отклонились от тропы. Торин, пытаясь вести отряд на голос, сделал роковой шаг в сторону. Мы окончательно заблудились.       И из этого тумана они и явились. Сначала — тихий, почти неразличимый шелест, будто кто-то проволакивает мешок по сухим листьям. Потом — отрывистые, сухие щелчки, от которых кровь стыла в жилах. И тогда мы увидели их. Пауки. Они были не просто большими. Они были чудовищны, вдвое, а то и втрое больше гнома. Их раздутые, покрытые редкой жёсткой щетиной брюшка, отливающие маслянисто-чёрным и ядовито-лиловым блеском, казалось, поглощали и без того скудный свет. Длинные, суставчатые, покрытые хитиновыми шипами лапы с легкостью обхватывали толстенные ветви. Но самое жуткое — их лица. Не лица, а скопление множества чёрных, бездонных, абсолютно пустых глаз, лишённых какого-либо выражения, кроме первобытного, всепоглощающего голода. И постоянно шевелящиеся, с капающей ядовитой слюной жвалы, издававшие тот самый, леденящий душу щёлкающий звук.       Они обрушились на нас лавиной, тяжёлой и неудержимой. Их масса, их численность были подавляющими. Они падали с ветвей, словно чёрные дождевые капли, опутывая нас липкой, невероятно прочной паутиной, которая тут же прилипала к коже и одежде, сковывая каждое движение. Воздух наполнился сладковатым, тошнотворным запахом разложения и хитина.       Всё смешалось в хаосе, отчаянном и беспомощном. Я выхватила свой маленький эльфийский клинок. Он вспыхнул в моей руке яростным синеватым светом, отбрасывая зловещие тени на уродливые морды тварей. Я рубила липкие, упругие нити, что опутывали мои ноги, отбивалась от цепких, острых, как бритвы, лап. Рядом гномы с хриплым рёвом рубились своими топорами, но пауков было слишком много, они накатывали волна за волной, и их размер делал любое сопротивление почти бесполезным.       Я отступала, спина с глухим стуком ударилась о холодный, замшелый ствол. Дороги к отступлению не было. Кольцо из щёлкающих жвал и множества пустых глаз сжималось. И в этот момент я почувствовала острую, жгучую, как раскалённый гвоздь, боль в лодыжке. Я вскрикнула, глянув вниз: из подкроновой темноты выполз ещё один монстр и с силой вонзил свои хелицеры мне в ногу, прямо поверх мягкого голенища сапога. Боль была мгновенной и оглушающей. Жжение, ядовитое и липкое, расползлось по жилам, поднимаясь выше. Лес вокруг поплыл, краски смешались в зелёно-чёрную муть. Я попыталась поднять клинок, но рука не слушалась, став тяжёлой, как свинец. Последнее, что я увидела, — это перекошенное от бессильной ярости лицо Торина, замахивающегося мечом на тварь, что была втрое больше его. Затем тьма поглотила меня целиком.       Я очнулась в тишине. Густой, могильной, давящей. Моё тело было плотно спетано в толстый, душный кокон, сдавливающий грудную клетку. Я могла дышать, но каждый вдох давался с трудом, и я не могла пошевелиться ни на миллиметр. Сквозь полупрозрачную, липкую стену проникал зелёный, болотистый, призрачный свет леса. Я висела среди таких же свёртков, в которых угадывались неподвижные, безмолвные силуэты гномов. Они были без сознания, и эта тишина была страшнее любых звуков.       И сквозь эту тишину, словно сквозь плотную, ядовитую пелену, до меня начали доноситься голоса. Но это были не слова, а скорее… вибрации в воздухе, щелчки, шипение, свист, которые мой разум, отравленный ядом, с ужасом начал складывать в чудовищный смысл. «Жирные… сочные… долго ждать…» — прошипело где-то совсем близко, прямо над моим ухом. «Шевельнулась… моя добыча…» — донёсся другой «голос», полный нетерпения и слюнявой жажды. «Подождём… проснутся… мясо вкуснее… соками наполнится…»       Ужас, ледяной и тошнотворный, сковал меня прочнее любой паутины. Я понимала их. Понимала этот примитивный, кровожадный язык пауков. Они обсуждали нас, как гурманы обсуждают будущий ужин. Я зажмурилась, пытаясь отогнать кошмар, но щелкающие, шипящие фразы продолжали ползти в сознание, отравляя его.       Я посмотрела на свою ногу. Через слои паутины было слабо видно, но я различала два небольших, но глубоких прокола на лодыжке, из которых сочилась тёмная, густая жидкость. Кожа вокруг них распухла, став багрово-синей и неестественно горячей на ощупь, даже сквозь паутину. Боль пульсировала с каждым ударом сердца, отдаваясь во всём теле тупой, изматывающей волной.       Внезапно один из свёртков рядом дёрнулся, и послышался приглушённый, захлёбывающийся стон. Гномы начинали приходить в себя. И тут же, словно в ответ, паутина над нами затрепетала — к оживающей добыче сползали чёрные, многоногие тени.       И из этого мрака, словно луч света в кромешной тьме, возник он. Невидимый, но узнаваемый по насмешливому, ободряющему шёпоту. — Не двигайтесь, — прошептал Бильбо, и остриё его меча, Жала, легко и бесшумно разрезало паутину у моего лица, даря глоток свежего, хоть и отравленного, воздуха.       Пока Бильбо освобождал остальных, началась отчаянная схватка с пауками. В разгар неразберихи, когда казалось, что волна тварей вот-вот сомкнётся вновь, один из самых крупных пауков, размером с небольшую лошадь, отделил Кили от основной группы. Молодой гном, отчаянно отбивавшийся, споткнулся о корень и упал на спину. Чудовище с победным шипением нависло над ним, поднимая брюшко для смертельного укуса.       И в этот миг из чащи, словно рыжая молния, метнулась тень. Это была эльфийка, стройная и смертоносная. Её длинные, огненно-рыжие волосы развевались за спиной, а в руках сверкали два тонких, изогнутых кинжала. Одним молниеносным движением она вонзила клинки в бок паука, заставив его взреветь от боли и откатиться. Она встала между монстром и гномом, её поза была грациозна и непоколебима, словно сама природа восстала на защиту.       Это была Тауриэль. Она не стала добивать тварь, лишь отбросила её прочь, а затем повернулась к Кили. Их взгляды встретились — его, полный потрясения, боли и внезапной, непонятной надежды, и её — пронзительный, изучающий, в котором читалось не только воинское презрение к врагу, но и искра какого-то странного, глубокого интереса. Длилось это всего мгновение. Она что-то резко крикнула на своём языке, указывая в сторону, где сражались другие эльфы, и скрылась в сумраке так же стремительно, как и появилась. Кили, всё ещё лежа на земле, не мог оторвать от неё глаз.       Когда нас, связанных и побеждённых, привели в чертоги эльфов, нас ждала не помощь, а темница. Моя камера была крошечной, высеченной в живом, вечно плачущем влагой камне пещеры, что служила фундаментом дворца. Воздух был насыщен запахом мха, сырости и древнего камня. Единственным источником света были странные светящиеся грибы, растущие в щелях, их бледное, зеленоватое сияние отбрасывало на стены зыбкие, танцующие, как призраки, тени. Вместо двери — ажурная, но несокрушимо прочная решётка из кованого металла, сквозь которую я могла видеть лишь часть пустого, холодного коридора. Мебели не было вовсе, лишь низкий каменный выступ, служивший скамьёй и лежанкой, холодный и неумолимый. Тишину нарушал только размеренный, вечный гул водопада где-то в отдалении, звук, похожий на плач самого леса.       Спустя время в коридоре послышались шаги. Мимо моей камеры, окружённый стражей в сияющих доспехах, проходил Торин. Его вели обратно в общую темницу. Когда дверь в соседний зал с оглушительным, окончательным лязгом захлопнулась, я услышала вопрос Балина, доносившийся сквозь толщу камня: — Ну что, Торин? Он предложил сделку?       Ответ вождя гномов прозвучал как удар молота по наковальне, отрубающий все надежды: — Я послал его! Его и всю его родню! — прогремел Торин, и его голос, полный ярости, гордости и горькой обиды, эхом раскатился по сырому подземелью, заставляя содрогаться самые камни.       Больше ничего не было. Ни объяснений, ни намёка на сделку. Только эта оглушительная, окончательная фраза. Я закрыла глаза, прислонившись лбом к ледяным прутьям решётки. Мы были в западне, и наш вождь только что сжёг последний мост.       Но в этой тюрьме зародилась иная, тихая надежда. Кили и Тауриэль, чьи камеры, видимо, находились недалеко друг от друга, начали переговариваться. Сначала это были лишь отдельные фразы, брошенные в тишину. — Зачем ты это сделала? — прошептал Кили, и его голос, приглушённый камнем, звучал неуверенно. — Ты могла просто уйти. Бросить меня. — Я не могу пройти мимо, когда невинные гибнут, — после паузы донёсся её ответ, мелодичный, но твёрдый. — Даже если эти невинные… гномы.       Их диалоги становились длиннее. Они говорили шёпотом, опасаясь стражей, но в их словах была странная откровенность. Он рассказывал ей о далёких горах, о свете звёзд в подземных залах, которых она никогда не видела. Она говорила о бессмертной тоске леса, о вечном бдении на границе с тенью. Это было тихое, запретное общение, мост, перекинутый через пропасть вековой вражды, и в нём было больше понимания, чем за все дни переговоров Торина с Трандуилом.       Наконец наступила ночь Праздника Урожая. Из верхних залов доносились звуки музыки, песен и безудержного веселья. Даже сюда, в подземелье, долетал пьянящий запах вина и сладких яств. Обычная бдительность эльфов ослабла. Стройные, прекрасные воины, обычно столь невозмутимые, теперь предавались пиршеству.       Именно этой ночью Бильбо привёл свой план в действие. Прокравшись в опустевшие, освещённые лишь угасающими факелами залы, он раздобыл ключи. Одна за другой, со скрипом, который казался нам оглушительным, открывались тяжёлые решётки. Мы выходили в коридор, ощупывая онемевшие конечности, наши сердца колотились в унисон — смесь страха и надежды.       Бильбо повёл нас по тёмным, безлюдным переходам вниз, в винные погреба. Воздух здесь был густым и сладким от испарений. Мы пробирались меж бесчисленных рядов с огромными дубовыми бочками, в которых хранилось вино короля Трандуила. И тут мы увидели их — нескольких эльфов-стражей, которые должны были нести дозор. Но сейчас они сидели, развалясь у одной из бочек, из горлышка которой торчала самодельная пробка-тростинка. Их изысканные лица покоились на сложенных руках, на полу валялись пустые кубки. Они спали глубоким, пьяным сном, на их губах застыли блаженные улыбки. Храп одного из них гулко отдавался под сводами погреба. — Скорее! — прошипел Бильбо, указывая на пустые бочки, сложенные у каменной стены, в которой зиял тёмный проём, откуда доносился шум бегущей воды. — В бочки! Все! Это наш единственный шанс!       Последовала неразбериха. Гномы, ворча и толкаясь, начали залезать в пустые бочки. Я втиснулась в одну из них. Дерево изнутри было гладким и влажным, оно пахло старым вином, древесной смолой и сыростью. Сердце бешено колотилось, ударяясь о деревянные стенки.       И тогда мир перевернулся. Раздался оглушительный скрежет, и моя бочка, подхваченная мощным потоком, рванула вперёд. Мы летели вниз, ударяясь о каменные стены водостока, кувыркаясь в ледяной, пронизывающей до костей воде. Крики гномов, приглушённые деревянными стенками, сливались с рёвом воды. Мы неслись в чёрную неизвестность, в свободу, вырванную у врага хитростью и отвагой маленького хоббита.