Взлёты и падения

      Из недр горы доносился громкий и оглушающий звук — низкий, вибрирующий гул, от которого, казалось, содрогались сами каменные стены. Затхлый воздух забивал легкие, дышать было сложно, каждый вдох давался с трудом, будто грудь сдавили тяжелыми тисками. Света было катастрофически мало, и единственное, что помогало мне ориентироваться в этой кромешной тьме, — холодный воздух, струящийся откуда-то из глубины.       Я шла за ним. За этим звуком. За этим призывом. Надеясь, что он выведет меня из этой ловушки.       Мои ладони скользили по грубой, шероховатой поверхности камня, находя в этом хоть какую-то опору, но ноги то и дело запинались о какие-то металлические предметы, что со звоном катились по полу, и эхо, многократно усиленное, распространялось вокруг, разрастаясь, множась, превращаясь в какофонию звуков. Звон. Грохот. Лязг. Сердце в груди билось медленно, тяжело, каждый удар отдавался в висках глухим, ритмичным стуком, будто где-то вдалеке бил колокол — погребальный, неумолимый.       Свет был уже близко. Слепящий, холодный, он пробивался сквозь расщелину впереди. Грохот и лязганье металла о металл стали еще более отчетливыми, резкими, разрывающими тишину на части. Я поняла: там битва. Настоящая, беспощадная, где смерть собирает свою жатву.       Мой взгляд не сразу сфокусировался. На мгновение я будто ослепла от этого мертвенного, холодного света, залившего все вокруг. Нос защекотал железный запах крови — густой, тошнотворный, и тяжелый запах пыли, въевшейся в каждый камень, в каждую пору. Как в замедленной съемке, я наблюдала за сражением воинов. Все происходило будто сквозь толщу воды — медленно, тягуче, нереально. То были эльфы, гномы и орки. Я видела каждый занесенный над головой меч, видела, как статные эльфы падали на землю, будучи поверженными тяжелыми ятаганами орков, видела, как гномы, несмотря на разницу в росте, били своих врагов так яростно, что головы некоторых орков превращались в кровавое месиво от их тяжелых молотов. Дыхание мое было таким же медленным, как и все вокруг. Вдох. Выдох. Каждое движение легких отдавалось эхом в ушах.       Мое тело пошло вперед само, будто ведомое чужой волей. Никто не обращал на меня внимания — все, что было впереди, проходило сквозь меня, будто я была лишь тенью, призраком, случайно заглянувшим в этот кошмар. Но взгляд мой был обращен лишь вперед, в сторону Вороньей Высоты.       Услышав за спиной крик — отчаянный, рвущий душу, — я обернулась.       Там, вися над пропастью, золотовласый гном в отчаянной попытке вырваться из хватки огромного орка вдруг замер. Клинок пронзил его насквозь. Медленно. Неумолимо. Я видела, как свет в его глазах угасал, как тело обмякло, как он падал вниз, в бездну. Следя за тем, как его тело исчезает во тьме, я увидела, как его брат умирает от рук того же орка. Все это будто происходило не по-настоящему. Слишком медленно. Слишком плавно.       Слишком невыносимо.              В голове послышался звук трескающегося льда — резкий, пронзительный, разрывающий барабанные перепонки. Я повернула голову в сторону. Мгновение — и я уже стояла на прозрачном, хрупком льду, а напротив, всего в нескольких шагах, — Торин. Над его телом возвышался Азог, огромный, безжалостный, его белая кожа светилась в тусклом свете, как у мертвеца.       Я пыталась вырваться вперед, закричать, но все, что я смогла, — это сделать лишь пару шагов. Ноги будто налились свинцом, воздух стал вязким, как смола. Орк вонзил в грудь Торина свое оружие.       Удар молота по наковальне.       Громыхнуло в голове так, что я зажмурилась. Звук металла о металл, раздирающий, оглушительный. Где-то далеко, а может быть, совсем рядом, зазвонил колокол — набат, возвещающий конец всего.       Солнечный свет ослепил меня вновь, и я оказалась в темном помещении, напротив трех тел. Тишина стояла такая, что звон в ушах казался оглушительным. Взгляд мой цеплялся за мельчайшие детали — белую, прозрачную кожу, темные пятна на руках, потрескавшиеся губы, обветренные лица. Их умиротворение стало для меня самым настоящим кошмаром. Эта тишина была страшнее любых криков. Этот покой был страшнее самой жестокой битвы.       Перед тем как проснуться, я отчаянно закричала — закричала так, что, казалось, лопнули голосовые связки, закрыла лицо руками и рухнула на колени, проваливаясь в спасительную, но такую ненадежную темноту забвения.       Пробуждение стало для меня спасением. Резким, хватающим за горло, выдирающим из липких объятий кошмара. В глазах стояли непролитые слёзы — они жгли веки изнутри, но почему-то не решались пролиться. Вдохи были такими частыми, такими рваными, что я почувствовала, как горло пересохло, будто я целую вечность провела в раскалённой пустыне, а не в каменной прохладе Эребора.       Меня пробрал озноб. Всё тело было липким от пота, но при этом меня колотило крупной дрожью, словно в лихорадке. По коже пробежал целый табун мурашек, волосы на руках встали дыбом, а затылок покалывало ледяными иглами. Я свесила ноги с постели, коснувшись ступнями холодного каменного пола, и резко наклонилась вперёд, уставившись в одну точку между своих ступней. По лбу скатилась тяжёлая, горячая капелька пота, и я заворожённо проследила за тем, как она упала на серый камень, оставив на нём тёмное, быстро исчезающее пятно.       Сон. Всего лишь сон. Просто игра моего измученного, перепуганного воображения. Я яростно, до боли в висках, пыталась заставить себя поверить в то, что этого не произойдёт. Что Торин сейчас здесь, живой, настоящий, что многие события можно изменить, обойти, предотвратить. В том числе и его собственную смерть. Ведь я знаю. Я знаю, что должно случиться. И разве это знание не даёт мне силы что-то изменить?       Мысли в моей голове были подобны рою пчёл — хаотичные, жалящие, не дающие ни секунды покоя. Они кружились, сталкивались, жужжали на одной ноте, не позволяя ухватиться ни за одну спасительную идею. Я цеплялась за любые обрывки, любые намёки на то, что всё будет хорошо, в отчаянной попытке успокоить себя. Я старалась усмирить быстрый, истеричный стук сердца, которое, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Вдох. Выдох. Медленно. Глубже. Ещё раз.       Я поднялась с постели — и тут же меня скрутил приступ тошноты, подкативший к горлу горячей, кислой волной. Я зажмурилась, с силой сдавила край кровати пальцами и с трудом подавила позыв, заставив себя дышать ровно и размеренно.       Неуверенно стоя на ногах, которые, казалось, были ватными и чужими, я подошла к туалетному столику и тяжело опустилась на жёсткий деревянный стул. Я неумышленно уставилась в своё отражение в тусклом, потрескавшемся металлическом зеркале и на автомате, не думая, что делаю, взяла гребень и начала расчёсывать волосы. Движения были механическими, медленными, будто я пыталась привести в порядок не только спутанные пряди, но и собственные мысли.       Глаза в отражении смотрели на меня с каким-то чужим, затравленным выражением. Они покраснели и опухли от невыплаканных слёз, и из-за этого радужка стала казаться ярче, зеленее, почти неестественно светясь на бледном, осунувшемся лице. Я смотрела на эту незнакомку в зеркале и не могла понять, кто она. Что с ней стало? Где та Надежда, которая просто хотела жить?       Я оставила волосы распущенными — они тяжёлыми, тёмными волнами упали на плечи и спину, и повернулась лицом к двери. К выходу. К миру, который ждал там, за этим хрупким убежищем. Я не хотела выходить. Всей душой, каждой клеточкой тела я не хотела переступать этот порог. Зная, что может произойти. Зная, что каждый шаг за дверью может приблизить тот самый кошмар, который я только что пережила. Что каждое мгновение счастья здесь, в этой каменной тишине, может обернуться невыносимой болью потери там, за стенами.       Страх сковал тело, приковал меня к стулу тяжёлыми цепями. Но где-то глубоко внутри, под этим липким, парализующим ужасом, теплился крошечный, упрямый огонёк. Огонёк, который шептал: «Если ты не выйдешь, ты уже проиграла. Если ты будешь прятаться, смерть найдёт его и без тебя. А если ты будешь рядом — может быть, может быть, ты сможешь...»       Я не знала, что я смогу. Я не знала, есть ли у меня сила изменить предначертанное. Но я знала одно: я не могу остаться здесь, в этой тихой, безопасной комнате, пока он там, за дверью, живёт, дышит и, возможно, идёт к своей гибели.       Я поднялась, сделала шаг к двери, потом другой. Рука сама легла на холодную металлическую ручку. Я глубоко вздохнула, собирая остатки мужества в кулак, и толкнула дверь.       Перед тем как появиться в общей столовой, я нашла укромное место — небольшой каменный закуток с грубо выдолбленной раковиной, куда тонкой струйкой стекала ледяная вода из горного источника. Я наклонилась и жадно плеснула её в лицо. Холод обжёг кожу, смывая остатки ночного липкого страха, но не касаясь того, что застыло глубоко внутри. Я долго смотрела на своё отражение в тёмной воде, прежде чем выпрямиться.       Волосы, всё ещё влажные после недавнего умывания, я собрала в низкий, строгий хвост, убрав с лица тяжёлые пряди. Затем набрала в грудь как можно больше воздуха — так много, что, казалось, лёгкие вот-вот треснут, — поправила на себе одежду, разгладив несуществующие складки, и заставила губы растянуться в улыбку. Насильно. Искусственно. Я шла по коридору и репетировала это выражение, пытаясь придать лицу хотя бы видимость радости и спокойствия.        «Никто не должен знать, — приказывала я себе. — Никто».       И когда я вошла в столовую, никто ничего не заподозрил. Моя улыбка, натренированная за эти несколько минут, сыграла свою роль.       Гномы общались между собой, погружённые в привычную утреннюю суету. Кто-то, склонившись над столом, обсуждал планы, чертя пальцем по каменной столешнице карту будущих укреплений. Балин сидел чуть поодаль, у небольшого очага, и читал какую-то маленькую потрёпанную книжку — должно быть, древние хроники Эребора, что уцелели в огне и времени. Остальные перебрасывались короткими фразами, жевали, грели руки у огня.       Торина здесь не было. Я не сразу решилась спросить, но Бомбур, заметив мой взгляд, кивнул в сторону выхода:— Король с Двалином ушли в Малый Тронный Зал. Решать, что делать дальше. Скоро вернутся.       Я кивнула, чувствуя, как напряжение слегка отпускает. Его отсутствие было мне на руку. Я не была готова снова видеть его глаза, вспоминать его голос, его прикосновения — и при этом улыбаться, делая вид, что ночной кошмар не выжег во мне всё до основания.       Я закончила завтракать быстро, почти не чувствуя вкуса. Поблагодарила Бомбура коротким кивком и, стараясь не встречаться ни с кем взглядом, покинула столовую. Говорить не хотелось от слова «совсем». Ни с кем. Ни о чём. И, к счастью, никто не обиделся — гномы умели чувствовать настроение и не лезли с расспросами, когда это было не нужно.       Коридоры Эребора встретили меня привычной тишиной и полумраком. Я шла медленно, позволяя мыслям течь вязко и беспорядочно, и не сразу заметила впереди две знакомые фигуры. Торин и Двалин.       Они стояли чуть поодаль, у входа в один из боковых проходов, и о чём-то тихо переговаривались. Их диалог шёл медленно и незамысловато — те короткие, рубленые фразы, которыми обмениваются воины, когда все главные слова уже сказаны. Видимо, придя к общему выводу, Двалин коротко кивнул и, не оглядываясь, зашагал в мою сторону.       — Утро доброе, — буркнул он, поравнявшись со мной, и, не сбавляя шага, привычно хлопнул меня по плечу своей тяжёлой ладонью. Хлопок вышел почти дружеским, но я успела заметить в его тёмных глазах тот самый внимательный, аналитический блеск, который не упускал ни одной детали. Он видел меня. Видел насквозь. Но, как истинный воин, не сказал ни слова, просто пошёл дальше, к остальным.       Я, недолго думая, направилась к Торину. Он стоял неподвижно, прислонившись плечом к каменному косяку, и смотрел на меня в упор. В его взгляде не было обычной королевской отстранённости. Было что-то тёплое, живое, ждущее.       Когда между нами оставалось лишь пара метров, он сам сделал шаг вперёд, сократив расстояние. Его глаза — эти синие глубины, в которых я столько раз видела и бурю, и холод, и ярость, — сейчас выражали только одно: тихую, искреннюю радость. Радость от того, что я здесь. Что я пришла. Что я жива.       Он раскрыл руки для объятий — широко, открыто, не стесняясь этого жеста, не пряча его за напускной суровостью. И я подалась к нему всем телом, без раздумий, без страха, на одном только внутреннем порыве.       Его руки сомкнулись вокруг меня, крепкие и надёжные, как каменные своды этой горы. Я уткнулась лицом в его одежды, вдыхая его запах — тот самый, что запомнила ещё ночью: терпкий, дымный, с нотками старой кожи и горных трав. Он пах домом. Тем домом, которого у меня никогда не было. Я прижалась сильнее, вбирая в себя его тепло, чувствуя, как его ладонь мягко ложится мне на затылок, перебирая волосы, собранные в хвост.       Я отстранилась первой — не потому, что хотела, а потому что воздух в лёгких кончился, а сердце билось где-то в горле, мешая дышать. Подняла глаза и посмотрела ему в лицо, всё ещё чувствуя на коже тепло его рук.       — Как спалось? — спросил он тихо, и его голос, низкий и чуть хрипловатый, прозвучал в пустом коридоре мягче, чем я когда-либо слышала.       Он убрал прядь волос с моего лица, заправил её за ухо — движение было таким бережным, таким личным, что у меня перехватило дыхание. А потом его ладонь, большая и шершавая, легла мне на шею, поглаживая кожу большим пальцем у самого основания челюсти. Я чувствовала каждую мозоль, каждый шрам на этой руке — историю его битв, его потерь, его жизни, вырезанную на грубой коже. И от этого прикосновения по спине побежали мурашки.       — Хорошо, — выдохнула я, и голос прозвучал тише, чем хотелось. — А тебе?       Голова сама собой склонилась набок, прижимаясь щекой к его ладони, в немом, почти животном желании получить ещё больше прикосновений. Я не думала об этом. Просто позволила себе чувствовать.       — Лучше, чем когда-либо, — ответил он, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое, почти удивлённое собственным словам.       Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на губах. На мгновение между нами повисла та самая тишина — густая, звенящая, полная невысказанного. И тогда, не тратя больше ни секунды на сомнения, он сократил расстояние и прижался к моим губам своими.              Это был не долгий, не жадный поцелуй. Мимолётный, как случайное дуновение ветра, но от него у меня подкосились колени. Я ответила, не думая, не решая — просто позволив себе утонуть в этом мгновении. Глаза закрылись сами собой, пальцы вцепились в ткань его одежды на груди, сжимая её так, будто он мог исчезнуть, раствориться, если я отпущу.       Он отстранился первым на этот раз, но всего на несколько сантиметров — чтобы видеть мои глаза, чтобы убедиться, что я здесь, что это реально. Его дыхание, тёплое и чуть сбившееся, касалось моего лица.       — Пойдём, — сказал он тихо, и его голос звучал ровно, но в нём чувствовалась та особая, спокойная уверенность, когда всё на своих местах.       Он взял меня за руку — не за запястье, не за пальцы, а именно за руку, переплетая наши ладони так, будто делал так сотни раз прежде. И осторожно положил мою руку в изгиб своего локтя, прижимая к себе.       Наша незамысловатая прогулка сопровождалась разговорами обо всём на свете. Мы шли медленно, неспешно, будто у нас было в запасе целое тысячелетие, чтобы наговориться. Он рассказывал о своих планах — о восстановлении Эребора, о том, как снова зажгутся кузницы и как в эти залы вернётся жизнь. Говорил о гномах, что скоро прибудут из Железных Холмов, о Даине, о том, как разделить залы между старыми и новыми кланами. Я слушала, впитывая каждое слово, чувствуя, как его глубокий, низкий голос вибрирует где-то внутри меня. А потом, будто смущаясь, он завёл разговор о другом. О свадьбе.       Говорил он об этом осторожно, подбирая слова, будто шёл по тонкому льду, и я вдруг поймала себя на том, что краснею. Краснею, как девочка, вслед за ним, потому что на его щеках тоже проступил тот самый тёмно-розовый оттенок, что я заметила ещё в моих покоях.       — Гномы… не будут против нашего брака? — спросила я тихо, глядя на него снизу вверх. — Я ведь человек.       Он остановился, повернулся ко мне, и его синие глаза смотрели с такой серьёзностью, что у меня перехватило дыхание.       — У меня уже есть наследник, — сказал он спокойно, но в голосе звучала твёрдая уверенность. — Фили. Он молод, силён и готов принять корону, если… если судьба распорядится иначе. Потому с престолонаследием проблем быть не должно.       Он сделал паузу, словно собираясь с мыслями, и продолжил уже тише, мягче:       — И потом, Надежда… гномы уважают выбор своего короля. Мы любим лишь раз в жизни. Ты это знаешь. Потому для нас брак — это не просто союз. Это священный обет, скреплённый не бумагой, а самой кровью и камнем. А жена… — он запнулся, и в его голосе мелькнула та самая уязвимость, что я видела только раз, когда он держал меня на руках в зале с драконом. — Жена для гнома — самое главное сокровище. То, что не каждый может себе позволить. То, что дороже золота и самоцветов.       Я вздохнула, чувствуя, как тепло разливается по груди, и сильнее сжала его локоть.       — Ты ведь… — он замолчал на мгновение, и когда заговорил снова, его голос дрогнул. Я почувствовала, как мышцы его руки под моими пальцами напряглись, будто он готовился к удару. — Ты ведь не передумала?       Мысли о том, что люди ветрены, что их чувства переменчивы, что я могу просто исчезнуть из его жизни так же внезапно, как появилась — всё это читалось в его глазах, в этом надломленном голосе, в напряжении, сковавшем его тело.       Я остановилась. Заставила его остановиться вместе со мной. И подняла на него глаза, глядя прямо в эту синюю глубину, где бушевали сейчас все шторма его души.       — Нет, — сказала я твёрдо, без тени сомнения. — Я уверена в своём решении и своих чувствах, Торин.       Я видела, как что-то в его взгляде дрогнуло, как напряжение чуть отпустило — но не до конца.       — Но я так же осознаю ответственность, — добавила я тише. — Я знаю, что быть с тобой — это не просто любить. Это разделить с тобой всё: твою ношу, твои заботы, твой народ. Это пугает меня. Но если ты будешь направлять меня, если ты будешь рядом… то меня это не будет беспокоить. Мы справимся. Вместе.       Я смотрела на него, и в этот момент весь мир сузился до его лица, до его дыхания, до того, как его глаза наполнились чем-то тёплым, почти невыносимо нежным. — Я люблю тебя, Торин, — прошептала я, и эти слова, такие простые и такие огромные, повисли в воздухе между нами.       Он не ответил сразу. Вместо этого он медленно, почти благоговейно, наклонился и прижался своим лбом к моему. Я чувствовала его дыхание на своих губах, видела, как его веки опустились, скрывая ту бурю, что бушевала в его глазах. Его грудь поднялась в глубоком, долгом вдохе.       — Я молюсь за нас, — выдохнул он, и его голос был таким тихим, таким искренним, что у меня защипало в глазах. — Каждую ночь, каждое утро. Я мечтаю о жизни с тобой, Надежда. О том, как мы будем вместе, о том, как ты будешь смеяться в этих залах, заполняя их светом.       Он открыл глаза, и я утонула в этой синеве.       — Твой ответ вчера… — его голос сорвался, но он справился, продолжил: — Твой ответ стал для меня самым решающим мгновением в жизни. Тем, что определило моё будущее. Всё, что я делал до этого — битвы, походы, возвращение домой — всё было лишь дорогой к этому моменту. К тебе.       Я целомудренно поцеловала его в лоб — лёгким, почти невесомым касанием губ, вкладывая в этот жест всю ту нежность, что переполняла меня до краёв. Потом взяла его за руку и повела за собой, не разбирая дороги, просто вперёд, по бесконечным каменным коридорам Эребора.              С моих губ не сходила улыбка. Она была такой широкой, такой искренней, что щёки начинали болеть, но мне было всё равно. Глаза на мгновение заслезились — от переполняющей меня радости, от этого невероятного, почти нереального счастья, которое пульсировало в каждой клетке тела. Я моргнула, прогоняя влагу, и сжала его пальцы крепче.       Но где-то на подкорке сознания, в том тёмном углу, где прятались все мои страхи и знания, вдруг вспыхнуло забытое. То, что я упустила в водовороте событий. Я остановилась. Резко, будто наткнулась на невидимую стену. Торин вопросительно посмотрел на меня, но я уже собиралась с мыслями, формулируя вопрос, который должен был прозвучать раньше.       — Торин… — начала я осторожно, поднимая на него глаза. — Что… что будет с Аркенстоном?       Его брови сошлись на переносице, собирая кожу в напряжённые складки. Он задумался — я видела, как его взгляд ушёл куда-то вглубь, в те далёкие дали, где решаются судьбы королевств.       — Пока он не найден, — произнёс он наконец, и его голос был ровным, без той лихорадочной одержимости, которую я так боялась услышать. — Сокровищница велика, а Смауг мог сдвинуть его, завалить грудой золота. Но когда камень будет найден… — он сделал паузу и посмотрел на меня с той спокойной уверенностью, которая делала его Королём-под-Горой. — Он окажется на своём месте. На троне. Это достояние моего народа. Его гордость. Память о том, кем мы были и кем снова станем.       Я выдохнула. Медленно, с облегчением, которого даже не ожидала. В его тоне не было тех пугающих ноток, что я помнила из видений и из собственных страхов. Ни тени безумной жадности, ни намёка на ту одержимость, что погубила его деда.       — Это будет правильно, — сказала я тихо, и моя улыбка стала мягче, спокойнее. — Аркенстон должен быть там, где ему место.       Он кивнул, и в его глазах мелькнула благодарность — за то, что я понимала. За то, что не требовала, не боялась, не пыталась отговорить.       В этот момент сзади послышались шаги — тяжёлые, размеренные, знакомые. Мы обернулись одновременно.       Балин. Он шёл по коридору своей обычной неторопливой походкой, но в его глазах, даже на расстоянии, читалось что-то важное. Что-то, что заставило моё сердце ёкнуть.       — Что случилось, друг мой? — спросил Торин, когда Балин приблизился. В его голосе не было тревоги, только привычная готовность к любой новости.       Балин остановился в паре шагов, перевёл взгляд с меня на Торина, и его мудрые, выцветшие глаза на мгновение смягчились — он явно заметил наши сплетённые руки и те чувства, что читались на наших лицах. Но вслух сказал лишь то, что было важнее всего в этот момент:       — Прибыл Бард.       Торин остановился так резко, будто наткнулся на невидимую преграду. Его брови сошлись на переносице, и я почувствовала, как напряглись мышцы его руки под моими пальцами.       — Бард-лучник? — переспросил он, и в голосе его прозвучала смесь удивления и настороженности. — Зачем он пожаловал?       Балин вздохнул, и этот вздох сказал больше любых слов.       — Видимо, за долей сокровищ.       Я шла чуть позади, стараясь не мешать разговору, но каждое слово впитывала в себя, обдумывая ситуацию со всех сторон. В голове уже крутились вопросы, сомнения, возможные последствия.       — Именно сейчас? — не удержалась я, и мой голос прозвучал тише, чем хотелось. — Новость о смерти дракона так быстро разлетелась?       Балин скосил на меня взгляд — тот самый, мудрый, внимательный, от которого, казалось, невозможно ничего утаить. И в этом взгляде мелькнуло что-то… странное. Будто он оценивал не только мои слова, но и то, как они на меня повлияют.       — Люди видели, — ответил он негромко. — Видели, как вороны возвращаются в горы. И — что важнее — не видели дракона, который покинул бы Эребор. Для них это знак.       Я почувствовала, как грудь слабо сдавило. Конечно. Логично. Люди Озёрного города веками жили в тени страха перед Смаугом. Они научились читать знаки, предупреждающие о его появлении. И отсутствие этих знаков — тоже знак.       Я сделала глубокий вдох, собираясь с мыслями, и решилась задать вопрос, который крутился на языке.       — Насколько я знаю, — начала я осторожно, стараясь, чтобы слова звучали не как обвинение, а как размышление, — Бургомистр… вряд ли сможет нормально распределить выделенное золото. Он… не самый надёжный правитель. Разумно ли давать им золото сейчас, когда мы не уверены в их государе?              Повисла тишина. Я почувствовала, как Торин повернул голову, взглянув на меня с новым интересом. Балин же, напротив, смотрел с той спокойной, одобрительной мудростью, от которой становилось теплее.       — Неприятный человек, — согласился Балин, качнув головой. — Это правда. Бургомистр думает больше о своей выгоде, чем о народе. Но… отказать мы не можем. Это повлечёт за собой лишние конфликты.        — Для начала поговорим.— Торин ускорил шаг и переглянувшись с Балином мы пошла за ним.       Разговор их был медленным — каждый взвешивал слова, прежде чем выпустить их в воздух. Поприветствовав Торина лично, они продолжили разговор за массивным каменным столом в Малом Тронном Зале. Свет факелов плясал на суровых лицах, отбрасывая длинные, живые тени на стены, хранившие память о тысячелетних переговорах.       Я сидела по правую руку от Балина, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания, но каждое слово впитывала в себя, прикидывая все возможные доводы за и против. Мои пальцы нервно теребили край рукава, но лицо, я надеялась, оставалось спокойным и внимательным.       — Бургомистр надеется на… разумное решение, — произнёс Бард, и в его голосе, низком и усталом, слышалась та особая нота, когда человек вынужден передавать чужие слова, с которыми сам не до конца согласен.       Торин, сидевший во главе стола, медленно кивнул. Его лицо было непроницаемо, но я, уже научившаяся читать его, видела напряжение в скулах, в том, как пальцы сжимали подлокотники тяжёлого дубового кресла.       — Мы это прекрасно поняли, Бард, — ответил он спокойно, но с той твёрдостью, которая не оставляла сомнений в его позиции. — Но сейчас, когда дракона убили мы, и когда мы только начинаем восстанавливать былое величие Эребора… отправить тебя сюда было слишком поспешным решением.       Бард выдержал его взгляд. В этом человеке чувствовалась та же порода, что и в Торине — порода вождей, что вели свой народ сквозь тьму и не сгибались под тяжестью ответственности.       — В городе назревает что-то, — сказал он тихо. — Многие говорят, что скоро Бургомистра сдвинут с его места. Люди недовольны. Слишком долго он думал только о себе, слишком долго город выживал, а не жил. Потому… выбирают нового правителя.       В зале повисла тишина. Я затаила дыхание, чувствуя, как напряжение сгущается до такой степени, что, кажется, его можно резать ножом.       — И кто кандидат? — спросил Торин, и в его голосе не было удивления. Только спокойное, деловое любопытство человека, привыкшего взвешивать расклады.       Бард выпрямился.       — Я, — сказал он просто. — Как потомок Гириона.       Тишина стала ещё гуще, ещё напряжённее.       Я перевела взгляд на Торина. Он сидел неподвижно, но я видела, как его синие глаза быстро, цепко оценивают ситуацию. Потом он перевёл взгляд на Балина — тот сидел с каменным лицом, но в его глазах читалась та же работа мысли. Затем Торин посмотрел на меня. Всего на мгновение, но в этом взгляде было столько всего: и вопрос, и доверие, и молчаливое «что ты думаешь?». Двалин, сидевший напротив, сложил руки перед собой на столе. Этот жест — тяжёлый, непроницаемый — говорил лучше любых слов. Он был готов к любому исходу, но своё мнение держал при себе.       Я сглотнула, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Слишком многое решалось в эту минуту. Слишком тонкая грань отделяла союз от вражды, дружбу от подозрений.       Торин медленно, очень медленно, перевёл взгляд обратно на Барда. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то… уважение? Понимание? Он знал, что значит быть избранным народом. Он знал, что значит нести это бремя.       — Гирион, — повторил он задумчиво. — Тот самый, что правил Дейлом в дни его величия?       — Тот самый, — подтвердил Бард. — И если народ выберет меня, я хочу, чтобы между нами был мир. Не просто перемирие, а настоящий союз. Торговля, обмен, защита друг друга. Как в старые времена.       Торин молчал долго. Так долго, что я начала считать удары своего сердца. Один. Два. Три.       Наконец он подался вперёд, опираясь локтями о стол, и его голос, когда он заговорил, был низким, твёрдым, но в нём не было вражды.       — Это правильный разговор, Бард. И правильное время. Но я не могу ответить тебе сейчас. Мне нужно посоветоваться со своими людьми. — он обвёл взглядом Балина, Двалина, и, задержавшись на мне, добавил: — И подумать.       Бард кивнул. В его глазах мелькнуло облегчение — он явно ожидал худшего.       — Я подожду, — сказал он просто. — Время есть.       Он поднялся, поклонился и вышел из зала в сопровождении Фили.       Когда дверь за ним закрылась, тишина взорвалась.       — Ну? — Двалин первым нарушил молчание, его голос прозвучал грубо, но без злости. — Что думаете?       Торин посмотрел на Балина. Тот медленно погладил бороду.       — Потомок Гириона… это сильный ход. Люди пойдут за ним. И если он станет правителем, иметь его врагом — глупость. А союзником — удача.       — Золото? — коротко спросил Двалин.       — Золото мы можем дать, — ответил Балин. — Не всё сразу, конечно. Часть…И договор.       Торин кивнул, обдумывая. Потом перевёл взгляд на меня.       — А ты молчишь, — сказал он тихо. — Что скажешь?       Я вздохнула, собираясь с мыслями.              — Я думаю, — начала я осторожно, — что Бард — не Бургомистр. Он другой. Я видела, как он смотрел на своих людей в городе. Как защищал их. Он не предаст. И если мы поможем ему сейчас, он запомнит это. На долгие годы.       Я сделала паузу и добавила тише:       — Но золото… есть риск, что некоторые из людей явятся со злым умыслом. Нас мало.       Торин смотрел на меня долго, изучающе. Потом медленно кивнул. Он встал, обвёл взглядом всех нас.       — Мы поможем Барду. Но осторожно. Часть золота и договор. Если он станет правителем, у нас будет союзник. Если нет… мы ничего не теряем.       Балин кивнул, его седая борода качнулась в такт движению. Двалин согласно хмыкнул, сложив руки на груди в своём обычном непроницаемом жесте.              Я перевела взгляд в сторону.       Я не стала присутствовать на продолжении их разговора. Тихо, стараясь не привлекать внимания, поднялась со своего места и направилась прочь. Шаги мои тонули в каменной тишине коридоров, и только эхо провожало меня до самого выхода.       Последующие приёмы пищи разнообразием не отличались. Всё та же похлёбка, тот же хлеб, та же вода. Но в этот раз я перекинулась с остальными парой фраз. Оказалось, что новости разносятся по Эребору быстрее ветра — все уже знали, что Торин сделал мне предложение. Гномы, такие суровые снаружи, внутри оказались невероятно тёплыми и искренними в своих поздравлениях.       Бомбур, утирая пот со лба после очередной стряпни, хлопнул меня по плечу так, что я чуть не упала со скамьи, и проревел на весь зал, что «наконец-то наш король остепенится». Оин ворчливо заметил, что «теперь придётся лечить не только раны, но и сердечные дела», но в его глазах плясали смешинки. Фили и Кили, сияющие, как два начищенных медных котла, по очереди обнимали меня, шепча на ухо, как рады, что теперь у них будет «тетка». Даже суровый Дори позволил себе улыбку и короткое, но тёплое рукопожатие.       Бильбо, скромно сидевший в углу, поднял свою кружку в мою сторону и улыбнулся той самой своей улыбкой — немного грустной, но искренней. Я кивнула ему в ответ, и в этом жесте было всё: и благодарность, и обещание, что наша дружба не исчезнет.       Я благодарила за поздравления, улыбалась, кивала, но где-то глубоко внутри всё ещё тревожилась о будущем. Вернувшись в свои покои, я первым делом распустила волосы, освобождая голову от дневного напряжения. Я глубоко вздохнула, чувствуя, как усталость разливается по телу тягучим, тёплым мёдом.       Вместо того чтобы сразу лечь в постель, я подошла к камину. Огонь в нём уже угасал, оставляя после себя лишь тлеющие угли, что отбрасывали на стены мягкие, танцующие тени. Я опустилась прямо на ковёр — старый, вытертый, но всё ещё мягкий — и села, обхватив колени руками. Потом, устав сидеть с прямой спиной, откинулась назад, опираясь спиной о край низкого дивана, и уставилась в потолок.       Каменные своды надо мной терялись в полумраке, и я смотрела в эту темноту, позволяя мыслям течь свободно, не пытаясь их контролировать. Воспоминания, планы, страхи, надежды — всё смешалось в единый, неразборчивый поток.       Тихий стук в дверь вывел меня из оцепенения.       — Войди, — сказала я, не меняя позы. Дверь открылась, и в проёме показался Торин. Он замер на пороге, глядя на меня — растрёпанную, расслабленную, сидящую на полу у камина. В его глазах мелькнуло что-то тёплое, почти умилённое.       — Не спишь ещё? — спросил он тихо, приближаясь.       — Думаю, — ответила я, глядя на него снизу вверх.       Он опустился рядом на корточки, провёл ладонью по моим волосам.       — Слишком много мыслей, — сказал он, и это был не вопрос, а утверждение. Он понимал.       Я кивнула.       — Всё будет хорошо, — произнёс он твёрдо. В его голосе не было сомнений, только та спокойная, каменная уверенность, что так отличала его от всех, кого я знала. — Мы справимся. Вместе.       Он наклонился и целомудренно поцеловал меня в лоб — долгим, тёплым поцелуем, в котором было столько нежности, что у меня защипало в глазах.       — Спи, — прошептал он, отстраняясь. — Завтра будет новый день.       Я кивнула, провожая его взглядом до самой двери. Он обернулся на пороге, улыбнулся — той редкой, тёплой улыбкой, что была только для меня — и вышел, прикрыв за собой тяжёлую створку.       Я ещё немного посидела у камина, глядя, как догорают последние угли. Потом, с трудом заставив себя подняться, добрела до кровати и забралась под тяжёлое шерстяное одеяло.       Глаза закрылись сами собой. И в этот раз снов не было.