Взлёты и падения

      — Они… стоят тут с утра? — Кили приподнял бровь и посмотрел на брата, руками сжав меч. Его лицо, ещё бледное после недавней раны, но уже с твёрдым блеском в глазах, выражало смесь удивления и привычной гномьей неприязни.       — Да. Чёртовы остроухие, — процедил Фили, поправляя перевязь с мечом.              Торин поднялся на смотровую площадку рано утром — сразу после новости о том, что к горе приблизилась армия эльфов. Весть принёс один из дозорных, и с тех пор в лагере царило напряжённое, звенящее молчание. Теперь же мы все стояли на каменном выступе и смотрели вниз.              Зрелище было величественным и пугающим одновременно. Трандуил величаво восседал на своем огромном олене, его доспехи, искусно выкованные из серебристого металла, отражали холодные лучи утреннего солнца, слепя глаза. За ним, ровными, непроницаемыми рядами, стояла армия Лихолесья — тысячи эльфийских воинов в сияющих доспехах, с копьями и луками наготове. Ветра не было, но их плащи, казалось, колыхались сами по себе, подчиняясь какой-то неведомой, волшебной силе. Лица их были бесстрастны, прекрасны и пугающе холодны. Всё-таки не зря говорят, что эльфы — самые прекрасные создания в Средиземье. И самые опасные, когда речь заходит о том, что они считают своим.              Я стояла рядом с Бильбо, взглядом сканируя толпу внизу. Сердце колотилось где-то в горле, но я старалась дышать ровно. Это было ожидаемо. Сценарий, который я смутно помнила, подсказывал, что сейчас начнутся переговоры.       Беспокойство моё было не таким сильным, каким могло бы быть. Я была уверена в благоразумии Торина… в какой-то степени. Я знала, что Бильбо не отдал Аркенстон — по крайней мере, пока. Торин не был безумным. Оставалось только ждать. Ждать, когда он наконец поймёт, что нужно делать. Но чувство, что он может сделать какие-то ошибочные выводы, принять неверное решение, не покидало меня, липкой тревогой оседая под рёбрами. Возможно, они были лишены весомости. Возможно, это просто нервы.       Я на автомате поправила рукава походного костюма — этот был чище, чем предыдущий, из более плотной ткани, с красивыми, хоть и простыми, узорами на рукавах. В Эсгароте Бардова дочь принесла его вместе с другими вещами, сказав, что «для девушки неприлично ходить в обносках». От стресса мне мерещилось, что воротник раздражает мою шею, а короткие, выбившиеся из причёски пряди волос раздражающе лезут в глаза. Я то и дело смахивала их, но ветер возвращал обратно.       Собственно, это было не так важно. Сложив руки в замок перед собой, я выпрямилась, стараясь казаться спокойной. Внутри всё дрожало.       Торин набрал в грудь воздух и уверенным, глубоким голосом начал диалог. Его голос, усиленный эхом каменных стен, прозвучал как удар гонга. — С какой целью ты пожаловал, Трандуил?       На лице эльфийского короля появилась неприятная, тонкая усмешка, не тронувшая его глаз. Он говорил негромко, но каждое его слово было отчётливо слышно в наступившей тишине.— Я пришёл забрать то, что принадлежит мне.       Торин свёл брови на переносице. Он понял, чего желает Трандуил. Белые самоцветы из сокровищницы его отца. Семейная реликвия, которую эльфы считали своей. Лицо Торина окаменело.— И для этого ты привёл сюда армию? — Я предположил, что твой разум может быть не в порядке, — голос Трандуила сочился ледяным равнодушием. — Впрочем, я рад видеть, что с тобой всё в порядке. — На его лице застыла ледяная маска превосходства, даже несмотря на то, что Торин стоял высоко над ним на скале.       Гэндальф, всё это время находящийся за спинами других, бесшумно выступил вперёд. Его серые одежды развевались на ветру, а в глазах горел тот самый огонь, который я видела лишь раз — перед битвой с варгами. Он заговорил громким, властным голосом, перекрывающим и ветер, и напряжение.       — Я рад видеть, что драконье безумие не захватило твой разум, Торин, сын Траина. Но сейчас на подходе более страшная беда — к горе идёт армия.       — Гэндальф! — тихий, полный радости голос Бильбо вырвался непроизвольно, глаза его заблестели. Волшебник вернулся. Значит, не всё потеряно.       — Армия? — переспросил Торин, его голос дрогнул.— Азог Осквернитель и его сын Болг ведут за собой полчища с Дол- Гулдура и Гундабада. — Гэндальф говорил быстро и чётко, каждое слово падало, как камень в стоячую воду. — Скоро они будут здесь. Их главная цель — гора. И все, кто внутри неё.       — Ты уверен в этом? — в голосе Торина впервые прозвучала тень неуверенности.       — Я своими глазами видел армии, Торин. Клянусь.              В тишине раздался тяжёлый, глубокий звук рога с северо-востока. Он прокатился над каменистой пустошью, отразился от склонов Горы и заставил вздрогнуть даже невозмутимых эльфов. Сразу следом за ним стало отчётливо слышно топот тяжёлых ног и копыт — ритмичный, нарастающий, неумолимый.       Первым показался рыжебородый гном верхом на огромном боевом хряке. Даин Железностоп. Его доспехи, грубые и массивные, были покрыты боевыми шрамами, а в руке поблёскивал внушительный молот. За ним, словно железная волна, выступили ряды других гномов — сотни, тысячи бородатых воинов в тяжёлых доспехах, с топорами, щитами и пиками. Боевые свиньи фыркали и рыли копытами землю, воздух наполнился лязгом металла и сдержанным рокотом голосов.       Даин осадил своего хряка в нескольких десятках метров от эльфийских рядов, набрав в грудь побольше воздуха и натянув на лицо ехидную, до ушей, улыбку. Он поднял свой молот высоко над головой, чтобы все его видели, и заговорил громко, насмешливо, с характерным гномьим акцентом, перекрывая и ветер, и напряжение:              — Доброе утречко! — его голос разнёсся над полем, эхом отражаясь от скал. — Не могли бы вы… убраться отсюда!              Трандуил сжал поводья и лёгким, едва заметным кивком головы направил луки своих воинов в сторону прибывших. Сотни тетив натянулись одновременно, издав тот самый леденящий душу звук, от которого кровь стынет в жилах. Эльфийские стрелы, острые и смертоносные, уставились в грудь гномам Железных холмов.              — Брат! Рад видеть тебя! — Торин развёл руки в приветственном жесте, его голос эхом прокатился над полем битвы.              — Торин-чертяка! — Даин расплылся в хищной улыбке, но глаз не сводил с эльфов. — Ну и отчудили вы — убили дракона! Скажи, что нужно сделать с этой лесной феей, и я решу, не накормить ли их их же стрелами?       — Оставь гнев, — Торин упёрся руками о каменную стену, не сводя взгляда с брата. В его голосе звучала усталость и твёрдость одновременно. — Сейчас не время.       Как только тот хотел что-то добавить, земля под ногами затряслась. Сначала мелкая дрожь, потом — нарастающий, глубинный гул, от которого, казалось, сами скалы начали вибрировать. А затем, прямо в центре поля, между армиями, земля взорвалась фонтаном камней и пыли. Из образовавшейся воронки показалось нечто отвратительное — огромный, бледно-серый червь, чья пасть, полная рядов мелких, острых как иглы зубов, пробила скальную породу, расширяя проход. За ним, из темноты тоннеля, уже доносился вой и лязг металла — орки лезли наружу, как муравьи из развороченного муравейника.       — Готовимся к бою! — рявкнул Торин, среагировав молниеносно.       Он развернулся и бросился вниз, туда, где уже суетились гномы, натягивая доспехи. Ему не понадобилось много времени, чтобы облачиться в свою боевую броню — через несколько минут он уже стоял у ворот, застёгивая последние ремни.       Гномы тоже не теряли времени даром. За считанные минуты они надели на себя тяжёлые доспехи, взяли в руки топоры и мечи. Я нервно хмыкнула, когда увидела, что Бофур, не изменяя своей традиции, не снял свою неизменную шапку-ушанку. Даже в бой, даже под эльфийские стрелы и оркские клинки — он оставался верен себе. Эта маленькая, почти комичная деталь на миг согрела сердце, но тут же холод страха снова сжал его.       Торин, уже облачённый в доспехи и свою тёплую накидку с мехом, отороченную по краям, внезапно оказался рядом со мной. Я даже не заметила, как он подошёл. Он положил свои тяжёлые, сильные ладони мне на плечи и прижался на миг щекой к моему виску. Я инстинктивно сжала его локти, чувствуя под пальцами холод металла и тепло его тела.       — Оставайся здесь, — его голос, обычно такой твёрдый и властный, сейчас звучал глухо, с непривычной для него мягкостью. — Не выходи. Заклинаю тебя.       — Я должна быть с тобой, Торин! — слова вырвались сами, голос дрогнул. — Я не могу остаться тут, когда вы будете сражаться! Я…       — Ты не сможешь им противостоять, — перебил он, и в его глазах, синих, как горное озеро, я увидела не приказ, а мольбу. — Прошу тебя. Молю. Запрись в своих покоях и не выходи. Я вернусь.              Глаза мои наполнились слезами, в горле застрял тяжёлый, колючий ком. Я знала то, чего не знал он. Знала, что может случиться. Знала цену этой битвы. И молчать об этом было выше моих сил.              — Воронья Высота… — выдохнула я, вцепившись в его руки. — Не иди на Воронью Высоту. Там ловушка. Прошу тебя, не отправляй Фили и Кили в одиночку. И… не иди туда один. Пожалуйста.       Торин нахмурил брови, и в его взгляде мелькнуло что-то странное — смесь удивления, недоверия и… страха? За меня? Или за правдивость моих слов?       — Я… постараюсь, — ответил он после паузы.       — Пообещай! — мой голос на секунду дрогнул, но прозвучал так твёрдо, что я сама испугалась этой своей твёрдости. — Поклянись, что ты не будешь там один!              Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом.       — Король не даёт пустых клятв, — тихо, но твёрдо произнёс он.       Я билась в нерешительности, чувствуя, как внутри разрывается что-то важное. Сказать ему всё? Открыть правду о том, что я знаю? Но что это изменит? Поверит ли он?       — Ошибка будет стоить тебе и племянникам жизни… — прошептала я, и слёзы, которые я сдерживала всё это время, покатились по щекам.              Торин прикрыл глаза на мгновение, будто вбирая в себя мои слова, мою боль, мой страх. А затем, не говоря больше ни слова, он шагнул ко мне, прижался к моим губам в последнем, отчаянном, полном невысказанной нежности поцелуе. Это длилось всего мгновение — и он уже развернулся, пошёл к остальным, не оборачиваясь.              Я смотрела ему вслед. Смотрела, как его широкая спина, облачённая в доспехи, удаляется от меня, как фигура его становится всё меньше и меньше, пока не скрывается за каменным выступом. Я стояла, не в силах оторвать ноги от пола, словно приросла к этому проклятому камню. Слёзы застилали глаза, но я не вытирала их.       А внизу уже звенела сталь. Первые ряды орков столкнулись с гномами Даина и эльфами Лихолесья.        Война началась.              Я уставилась перед собой. Не знаю, сколько я стояла, глядя на каменный свод и слушая, как за стенами нарастает гул битвы. Время словно остановилось, растянулось в бесконечную, тягучую секунду. А в следующий миг что-то сильное, необъяснимое толкнуло меня изнутри — не рука, не ветер, а сама суть моего существа, та самая странная часть, что залечивала раны и теряла вкус еды. Ноги сами рванули с места, и я с невероятной, пугающей скоростью понеслась прочь от покоев.              Коридоры Эребора мелькали перед глазами, словно в тумане. Я не думала, куда бегу — тело знало само. Оружейная. Тяжёлая дубовая дверь поддалась с протяжным скрипом. Внутри, в тусклом свете, пробивающемся сквозь щели, поблёскивали ряды мечей, топоров, копий. Мои руки лихорадочно шарили по стойкам, пока пальцы не наткнулись на то, что искали. Пара кинжалов. Узких, острых, идеально лежащих в ладони. Они не оттягивали руки вниз, а будто сами становились их продолжением. Я закрепила их на поясе поверх платья, чувствуя, как холод металла приятно холодит бедро.              Рука замерла перед тем, как взять меч. Он был слишком большим, тяжёлым, неуклюжим для меня. Вряд ли я смогу им нормально орудовать. Нужно что-то, чем удобно защищаться. Выходило, что только клинки. Быстрые, лёгкие, смертоносные на близкой дистанции.       В коридоре, уже выбегая, я заметила чей-то плащ, небрежно брошенный на каменный выступ. Тёмный, с глубоким капюшоном. Схватив его, я накинула на плечи, дрожащими пальцами затянула завязки на шее, чтобы не слетел в суматохе. Капюшон натянула низко на лоб, почти до самых глаз. В этой серой, безликой массе воинов меня не должны заметить. По крайней мере, я на это надеялась.       Я бежала так быстро, что лёгкие загорелись огнём. Сердце колотилось где-то в горле. Споткнувшись о чей-то обломок доспеха, я чуть не улетела вперёд, но в последний момент выровнялась, инстинктивно сделав немыслимый кульбит, спасший меня от падения. И наконец, вырвалась к выходу.              И тут мне в голову ударил тот самый страх, перемешанный с абсурдностью происходящего. Я увидела то же самое, что и в том чёртовом сне. Поле боя, залитое серым, безжалостным светом. Крики, лязг, запах крови и смерти, витающий в воздухе плотной пеленой. Продвигаясь через армию, держась ближе к самой горе и прячась за огромными валунами и обломками стен, я подняла взгляд к Вороньей Высоте.              Азог.              Он стоял на высоком выступе, возвышаясь над схваткой, как чёрный идол. Его бледная, испещрённая шрамами фигура отчётливо выделялась на фоне тёмного неба. Он не сражался. Он руководил. При помощи каких-то конструкций, служащих для передачи сигналов, он направлял свои орды, словно дирижёр кровавого оркестра. Его взгляд, холодный и расчётливый, сканировал поле боя, выискивая слабые места в обороне гномов.              Я замерла, вжавшись в камень. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно за милю.              Меня чуть не зарезал пробегавший мимо орк. Тварь выскочила из-за скалы внезапно, занося кривой клинок для удара. Но реакция, та самая странная, нечеловеческая реакция, сработала быстрее страха. Кинжал молниеносно оказался в ладони, и я, даже не думая, полагаясь на чистый инстинкт, всадила его в открытое горло твари. Лезвие вошло мягко, почти без сопротивления. Последнее, что я услышала — лишь бульканье и скрежет металла, пока орк пытался вырваться из моей хватки, суча ногами по земле. Я отстранилась, выдернула клинок, вытирая его о грязную шкуру поверженного врага, и пошла дальше.       Нужно найти Торина. Найти Фили. Найти Кили.              Мысли метались в голове, обгоняя друг друга. А если… добраться до Азога раньше? Напасть со спины, пока он увлечён командованием? Найти лук и стрелы — здесь, среди трупов, наверняка валяется много чего — и засадить стрелу глубоко в его белую глотку. Я помотала головой, отгоняя эту безумную, самоубийственную мысль. Это не кино. Я не герой.              Нос щекотал отвратительный, тошнотворный запах — смесь горелой плоти, крови и немытых тел орков. Пока мне удавалось держаться от прямых столкновений, скользя тенью между камнями, используя хаос битвы как прикрытие. Но каждый шаг давался всё труднее. Воздух здесь, пропитанный смертью, казалось, имел для меня особый, тяжёлый вкус. Вкус, который, в отличие от пресной похлёбки, я чувствовала слишком отчётливо.              Долго ли я добиралась, или нет, но адреналин кипящий в моей крови стер рамки времени.              Я поднималась по лестнице, выложенной из потрескавшегося, крошащегося под ногами камня, прижимаясь спиной к холодной, влажной стене. Каждый шаг давался с трудом — не от усталости, а от напряжения, сковавшего каждую мышцу. Мне казалось, что я слышу чьи-то шаги за спиной, но, обернувшись, видела лишь пустоту и тени, пляшущие в дыму.              Руки мои были в чёрной, липкой крови орков. Подол плаща, который я нашла в коридоре, пропитался алым — кровь эльфов, что попадались мне на пути, когда я пробивалась сквозь ряды сражающихся, окрасила каменные ступени. Я старалась не думать о том, чья это кровь. Не думать о том, что я только что убивала. Не думать ни о чём, кроме цели.       Первым, что я увидела, поднявшись на очередной уступ, была широкая, массивная спина. Орк. Огромный, выше любого из виденных мной прежде. Его лицо, которое я смогла разглядеть лишь мельком, когда он повернулся, было перекошено уродливым шрамом, а в череп, прямо надо лбом, были вплавлены металлические пластины, делающие его похожим на ожившую машину для убийства.              Болг.              Сын Азога. Чудовище, порождённое ненавистью.              Он возвышался над гномом, что лежал на земле, прижимая ладонь к боку, из которого толчками вытекала кровь, окрашивая камни в тёмно-алый цвет. Гном тянул ко мне свободную руку, его глаза, полные боли и отчаяния, встретились с моими.              Фили.              Сердце пропустило удар, а потом забилось с такой силой, что, казалось, готово было вырваться из груди.              Я побежала. Не думая, не просчитывая, просто рванула в их сторону, стараясь контролировать каждое касание своих ног с землёй, чтобы не выдать себя раньше времени. Каждый шаг отдавался глухим стуком в висках.              Я знала, что не смогу победить его в честном бою. Он был втрое больше меня, сильнее, быстрее. Он просто размажет меня по камням, даже не заметив. Но я могла попытаться убить его, пока он отвлечён. Пока его внимание приковано к умирающему гному.              Взгляд зацепился за тело эльфа, распластанное неподалёку. Его пальцы всё ещё сжимали лук — тонкий, изогнутый, эльфийской работы. Я подхватила его на ходу, одновременно собирая стрелы, рассыпавшиеся рядом. Две, три, четыре — сунула за пояс, не считая.       Я не верила в свои силы. Вообще ни во что не верила в этот момент. Меня бил озноб такой силы, что, казалось, зубы вот-вот раскрошатся. В попытке сдержать дрожь я сжала челюсти так крепко, что они заныли тупой, ноющей болью.              Я встала. Приняла стойку, которую часто наблюдала у лучников — ноги на ширине плеч, корпус развёрнут, лук поднят. Вдохнула, набрала в грудь побольше воздуха, пропитанного дымом и смертью, и медленно выдохнула. Тетива натянулась, впиваясь в пальцы.       Мне казалось, что глаза играют против меня — всё расплывалось, плыло в кровавом мареве. Слёзы застилали взор, но я моргнула, прогоняя их. Он тут. Так близко. Я должна попасть.              Выстрел.              Стрела сорвалась с тетивы с певучим свистом и полетела вперёд. Я не отводила взгляда, наблюдая за её полётом, казавшимся бесконечным. И она вонзилась.              Прямо в шею. В то место, которое не было защищено металлическими пластинами. Болг дёрнулся, его рука метнулась к шее, пальцы схватились за наконечник, который уже показался с другой стороны, пробив плоть насквозь. Чёрная, густая кровь хлынула из раны, заливая грудь.              Он повернулся ко мне.              Медленно, очень медленно, как в страшном сне. Его лицо исказилось животным оскалом, в глазах горела такая ненависть, что, казалось, она могла испепелить меня на месте.              Я натянула вторую стрелу. Пальцы дрожали, тетива норовила выскользнуть. Выдох. И снова — отпустить.       Вторая стрела лишь задела его руку, оставив глубокий, но не смертельный порез. Слишком мало. Слишком поздно.       Болг был всё ближе. Он шёл, покачиваясь, спотыкаясь, но шёл. Из его шеи всё ещё хлестала кровь, заливая камни, но ненависть вела его вперёд. Он занёс свой страшный клинок, покрытый зазубринами и чёрными пятнами запёкшейся крови.              — Гномья подстилка, — прохрипел он, и его голос, грубый и хриплый, прозвучал как приговор. Кровь окрасила его зубы, стекала с губ по подбородку, капала на грудь. — Жалкое зрелище.              Я стояла, глядя на приближающуюся смерть. Лук выпал из ослабевших пальцев. Кинжалы остались на поясе, но я даже не думала их доставать. Против этой махины они были бесполезны. Я смотрела в его глаза — маленькие, злые, полные предсмертной ярости — и чувствовала, как страх уходит. Остаётся только странное, ледяное спокойствие.              Где-то сзади, у подножия лестницы, послышался топот. Много ног. Крики на гномьем. Но это было уже неважно. Важен был только этот миг. Только он и я.       Болг занёс клинок для удара. Я зажмурилась.              И в этот миг что-то тяжёлое, массивное, пролетело мимо моего уха, рассекая воздух со свистом, и врезалось прямо в грудь орка. Топор. Огромный, двуручный, гномьей работы.              Болг замер. Его глаза расширились на миг, а затем он, не издав ни звука, рухнул на колени, а потом завалился на бок, поднимая тучу пыли.       Я обернулась. Внизу, на лестнице, запыхавшийся, с перекошенным от ярости и страха лицом, стоял Двалин. За ним, выбегая из-за поворота, показались ещё несколько гномов — Оин, Глоин, и кто-то ещё, кого я не разглядела в пылу мгновения.              — ЖИВ?! — заревел он, перекрывая шум битвы, и это слово, полное такой первобытной, грубой силы, эхом раскатилось по ущелью.              Я не успела ответить. Взгляд упал на Фили. Он лежал всё там же, его глаза были закрыты, а рука, только что тянувшаяся ко мне, безжизненно упала на камень, пальцы разжались, выпуская горсть пыли.              — Фили! — закричала я и бросилась к нему, падая на колени рядом, забыв обо всём на свете. Острая крошка камня впилась в кожу сквозь ткань штанов, но я не чувствовала боли. Всё, что я видела — его бледное, залитое потом и кровью лицо.              — Надежда?! Что ты тут забыла?! — рявкнул Двалин, тяжело дыша, его топор всё ещё был занесён для удара, глаза лихорадочно обшаривали окрестности в поисках новых врагов.              Я проигнорировала его вопрос. Сорвав с себя плащ, я опустилась на колени перед Фили и плотно прижала ткань к его боку, туда, откуда толчками вытекала кровь, пропитывая камни багровым. Мои ладони тут же стали мокрыми, тёплыми и липкими.              — Спокойно, — прошептал Фили, его голос был слабым, но в нём всё ещё звучала та самая мальчишеская бравада, которую я так хорошо знала. — Не истеку кровью. Я гном или кто?              — Помолчи! — мой голос сорвался на визг. — Не смей двигаться!              Я давила на рану изо всех сил, чувствуя, как под тканью пульсирует жизнь, утекающая сквозь пальцы. Фили издал слабый, болезненный смешок, но послушался, затих, лишь его грудь тяжело вздымалась.              — Где Кили? Где Торин?! — выкрикнула я, не оборачиваясь к Двалину, продолжая прижимать плащ к телу Фили.              — Кили ушёл с остальными, — голос Двалина звучал глухо, с нотками усталости и гнева. — Торин не разрешил ему подняться.              — А Торин? Где он? — я наконец перевела взгляд на Двалина. В моих глазах, наверное, было что-то такое, от чего даже этот суровый воин на мгновение опешил.              — Рядом, — коротко бросил он, кивая куда-то в сторону, за выступ скалы. — Ведёт бой у входа.              — Найди его! — приказала я, и в моём голосе прозвучала такая сталь, что Двалин инстинктивно выпрямился. — Срочно!              Двалин моргнул, переваривая информацию. Его взгляд метнулся к телу орка, распластанному в нескольких метрах от нас, потом снова ко мне. В его глазах мелькнуло что-то — уважение? Недоверие? — но он лишь кивнул, развернулся и, отдав короткий приказ остальным прикрывать нас, исчез за скалой, перепрыгивая через груды камней.       Я осталась одна с Фили. Мои руки, прижимавшие плащ к его ране, дрожали от напряжения. Кровь всё ещё сочилась, но, кажется, чуть медленнее. Или мне только казалось.              — Ты сумасшедшая, — прошептал Фили, приоткрыв глаза. В них, мутных от боли, теплилась слабая искра жизни. — Зачем ты пришла?              — Заткнись, — повторила я, но уже мягче. — Ты ещё поживёшь, понял? Ты мне нужен. Торину нужен. Кили без тебя пропадёт.       Он слабо улыбнулся, обнажив окровавленные зубы.       — Кили… он справится. Он сильный.       — А ты — дурак, — выдохнула я, чувствуя, как слёзы снова подступают к глазам. — Зачем ты полез сюда один?              Он не ответил. Его глаза снова закрылись, дыхание стало ровнее, но я видела, как тяжело даётся ему каждое движение.              Рядом со мной опустился на колени кто-то ещё. Я подняла взгляд и увидела Оина — старого лекаря, чьё лицо, обычно добродушное, сейчас было сосредоточенным и серьёзным. Он жестом велел мне отодвинуться, и я послушно отсела в сторону, чувствуя, как затекли ноги и как дрожат руки, освободившиеся от ноши.              Оин действовал быстро и уверенно. Его короткие, сильные пальцы ловко ощупали рану, раздвинули края разрезанной ткани, чтобы оценить глубину повреждения. Он что-то бормотал себе под нос — то ли молитвы, то ли заклинания, то ли просто ругательства, помогающие сосредоточиться. Из его сумки, которую он неизменно таскал с собой, появились чистые тряпицы, какие-то пузырьки с пахучими мазями и моток тонкой, но прочной нити с изогнутой иглой.              — Жить будет, — буркнул он через минуту, не оборачиваясь. — Кость не задета, но крови потерял много. Глупый мальчишка. — Он ловко обработал рану, и Фили дёрнулся, зашипев от боли. — Терпи, герой. Сам виноват.              Я смотрела, как Оин накладывает швы — быстро, уверенно, как делал это, наверное, сотни раз. Его руки, несмотря на возраст, не дрожали. Рядом с ним суетился ещё один гном, подавая то бинты, то воду из фляги.              Где-то внизу, у подножия лестницы, снова послышался топот. Много ног. Крики на гномьем. И сквозь них — один голос, низкий, властный, перекрывающий весь этот ад.              — ФИЛИ! НАДЕЖДА!       Торин.              Я обернулась, и увидела его. Он бежал вверх по лестнице, перепрыгивая через ступени, с мечом в одной руке, с окровавленным лицом, но с таким выражением глаз, что у меня перехватило дыхание. В них был ужас. Настоящий, неприкрытый ужас. Не за себя. За нас.              За ним, едва поспевая, бежали Двалин и ещё несколько гномов, а где-то сзади, хромая, но упрямо двигаясь вперёд, показался Кили. Его лицо было бледным, на лбу выступила испарина, но он шёл. Ради брата.       Торин рухнул на колени рядом с Оином, его руки, тяжёлые, в металле перчаток, замерли в воздухе, не зная, куда их применить, чтобы не помешать.       — Жив? — выдохнул он, глядя на Фили, и в этом одном слове было столько боли, столько отчаяния, что у меня сердце разрывалось.       — Жив, — ответил за меня Оин, не прекращая своего дела. — Ещё немного — и мы бы его не спасли. Но Надежда вовремя остановила кровь. Дальше я сам.              Торин перевёл взгляд на меня. В его синих глазах, таких ясных даже в этом аду, было что-то, от чего я забыла, как дышать. Он смотрел на меня так, будто видел впервые. Будто не верил, что я здесь, что я жива, что я держала его племянника, пока не подоспела помощь.              — Ты… — начал он, но я перебила.              — Болг мёртв, — сказала я, кивая в сторону тела. Слова давались с трудом, горло саднило от дыма и крика, но я должна была сказать это. Должна была, чтобы он знал. Чтобы понял, что я здесь не просто так.              — Азог тоже, — глухо добавил Двалин, подходя ближе. В его голосе звучала усталость и какое-то мрачное удовлетворение. — Торин прикончил его. Собственноручно.       Торин бросил быстрый, почти неуловимый взгляд на Двалина — взгляд, в котором смешались предупреждение и что-то вроде благодарности за то, что тот сказал это вместо него. А потом, не говоря больше ни слова, он шагнул ко мне и притянул в свои объятия.       Крепко. Так крепко, что у меня перехватило дыхание. Он сжал меня в своих руках, словно боясь, что я исчезну, растворюсь в этом проклятом дыму, как призрак. Его доспехи были холодными и твёрдыми, но сквозь них я чувствовала жар его тела, бешеное биение сердца, всё ещё не верящего, что битва позади. Что мы живы.              В ухо он стал яростно шептать, горячо и сбивчиво, и каждое слово обжигало кожу:              — Я ведь говорил… говорил остаться. Говорил тебе! Заклинал! Почему ты не послушалась? Почему?              Я не могла ответить. Только сильнее сжала его в ответ, вцепившись пальцами в мокрую от пота и крови ткань его одежды под доспехами. Слёзы, которые я сдерживала всё это время — весь этот бесконечный, кровавый день, — наконец прорвали плотину. Они хлынули сами, застилая глаза, смешиваясь с грязью и кровью на моих щеках.              — Я не смогла, — выдохнула я ему в грудь, и голос мой сорвался, превратившись в жалкий, сдавленный всхлип. — Я не могла сидеть там и ждать, когда… когда…              Я не договорила. Не могла произнести это вслух. Слова «когда ты умрёшь» застряли в горле колючим комком.       Торин вздрогнул. Его руки, сжимавшие меня, на миг дрогнули, а потом он прижал меня ещё крепче, почти до боли. Его лицо уткнулось мне в макушку, и я чувствовала, как его дыхание сбивается, как напряжены все мышцы его тела.              — Дура, — прошептал он хрипло. — Какая же ты дура, Надежда.       Но в этом слове не было злости. В нём была такая нежность, такая отчаянная, выстраданная любовь, что у меня сердце остановилось на миг, а потом забилось с новой, неведомой доселе силой.              Я подняла на него глаза — залитые слезами, красные от дыма и усталости, но впервые за долгое время по-настоящему живые. Он смотрел на меня сверху вниз, и в его синих глазах, таких ясных даже в этом аду, отражалось всё: и страх, который он только что пережил, и облегчение, и что-то такое глубокое, древнее, чему я даже не смела подобрать название.              — Война… — прошептала я, всё ещё не веря до конца. — Мы выиграли? Всё кончено?              Голос мой дрожал, срывался, но я должна была услышать это. Должна была знать, что этот кошмар позади.              — Да, — ответил Торин, и в его голосе, наконец-то, прозвучали твёрдые, уверенные нотки. — Всё закончилось. Оставшиеся убегают в горы. Других добивают наши и эльфы.              — Я люблю тебя, — прошептала я.              Слова вырвались сами, прежде чем я успела их остановить. Тихие, почти беззвучные, они утонули где-то в складках его плаща, в мехе, в грохоте затихающей битвы. Я даже не была уверена, услышал ли он. Может, и к лучшему. Не время. Не место. Но сердце билось так громко, что, казалось, эти три слова стучали в каждом ударе.              Торин замер. Всего на миг. Но я почувствовала это — как напряглись его мышцы, как перестало двигаться его тело, как дыхание на миг остановилось. А потом его руки сжали меня крепче, и он ответил.       Тихим, хриплым шёпотом, который был слышен только мне. Который был предназначен только мне.              — Я знаю, — прошептал он, и его губы коснулись моего виска — невесомо, бережно, словно я была самым драгоценным сокровищем в его горе. — Я тоже. Я тоже тебя люблю.              Поцелуй в висок. Тёплый, нежный, полный такой невысказанной нежности, что у меня снова защипало в глазах. Его губы задержались на моей коже на мгновение дольше, чем следовало, словно он пытался запомнить это ощущение, впитать его в себя, сохранить навсегда.       Я всхлипнула — тихо, почти беззвучно, но он услышал. Его рука погладила меня по спине, успокаивая, как ребёнка.              — Тише, — прошептал он. — Я здесь. Я с тобой. Всё позади.              Я кивнула, не в силах говорить, боясь, что голос снова сорвётся. Боясь, что если открою рот, то разревусь в голос, как маленькая девочка. А здесь, среди этих суровых воинов, среди камней, ещё хранящих эхо битвы, нельзя было плакать. Не сейчас.              Но Торин, казалось, понимал всё без слов. Он просто держал меня. Просто был рядом. И этого было достаточно.