История Ричарда Паркера

Школьный двор.

Обед

Солнце, игравшее на листьях дуба у "нашей" скамейки, казалось теперь ослепляюще - враждебным. Я нашёл Мэри у края газона, её лицо светилось мягкой улыбкой, когда я подошёл. В горле пересохло, слова извинений застряли комком. — Мэри, я… — начал я, голос предательски дрогнул. — ...насчёт химии… Я не понимаю, что со мной происходит иногда. Эти… сбои в концентрации… — Глупость. Полная глупость. Но Курт говорил — честность. Её карие глаза, тёплые и внимательные, смотрели на меня без осуждения. Она открыла рот, чтобы ответить - возможно, что - то доброе, ободряющее. Но звук так и не успел сорваться. — О-о-о! Посмотрите - ка, кто тут у нас! — голос Дэвиса Картера, громкий, нарочито весёлый и пропитанный ядом, разрезал воздух. Он подходил с двумя своими верными "лейтенантами", блокируя путь к отступлению. Его улыбка была оскалом хищника, нацелившегося на раненую добычу. — Наш местный гений пытается заговорить зубы новенькой? Мило. Очень мило. Жаль только, что она не знает ПРАВДЫ о тебе, Паркер. Мэри нахмурилась: — Картер, отстань. Это не твоё дело. — О, но это дело всего класса, Фицпатрик! — парировал Дэвис, шагнув ближе. Его взгляд скользнул по мне с презрением. — Разве не интересно узнать, что наш "вундеркинд", наш "будущее науки" — всего лишь ЖАЛКИЙ ПОДБРОСЫШ? — он выкрикнул последнее слово так, чтобы его услышали все в радиусе десяти метров. Все замерли, поворачивая головы и подходя поближе, чтоб посмотреть на шоу. Удар был ниже пояса. Хуже любого кулака. Кровь отхлынула от моего лица, оставив ледяную пустоту. Откуда он знает? Отец. Должно быть, его отец копнул глубже после истории с калькулятором. Нашёл приютские записи. Или доктора Шоу... Нет, доктор Шоу бы не сказал. Он бы не стал! Нет! — Картер, замолчи! — Мэри попыталась встать, между нами, но один из "лейтенантов" грубо оттеснил её. — Да - да. — продолжал Дэвис, наслаждаясь моментом, как кот, играющий с мышью. — Мамочка бросила его в роддоме. Как мусор. Даже имени не дала! — он фальшиво сюсюкал: — "Малыш". Вот так в карточке и записано. "Малыш Паркер". Романтично, да? А потом он валялся в приюте для уродов на третьем этаже. С настоящими уродами. — он презрительно фыркнул. — Откуда грязь, там и воняет. И ты думаешь, ты, — он ядовито ткнул пальцем в сторону Мэри, — ему интересна? Он просто использует тебя! Как использовал нас, когда мы помогали ему с задачами! Он никто. Ненормальный. Ничтожество. И всегда им будет. Каждое слово било по моим нервам, как молоток. Старые страхи, стыд, ярость — всё смешалось в клубок под рёбрами. Но хуже всего был взгляд Мэри - растерянный, шокированный, полный вопросов. Я видел, как её вера в только что зародившееся доверие трещит по швам. Она могла перейти на их сторону, чтоб её не доставали, но молчала. Это было больнее любых слов Картера. — Заткнись. — прошипел я. Голос был тихим, хриплым, но в нём дрожала такая ненависть, что Картер на мгновение отступил на шаг. Но только на мгновение. Это было только начало. — Ой, испугался! — засмеялся он. — "Гений" зарычал! Ну что, сиротка, хочешь доказать, что ты не ничтожество? ДАВАЙ! НА КУЛАКАХ! ПОСМОТРИМ, КТО КОГО? — кричал он на публику. Он резко толкнул меня в грудь. Я не успел скооперироваться. Я отшатнулся, спотыкаясь. Это было сигналом. Они набросились, как псы на кусок мяса. Не трое - это были уже пятеро или шестеро. Кто - то из тех, кого я когда - то "обидел" умом, кого Картер подначил — вышли из толпы против меня. Удары сыпались со всех сторон: по спине, по рёбрам, по лицу. В этой суматохе с меня сняли очки, и я услышал хруст - новые, последняя модель - и мир расплылся в кроваво - красной пелене. Губа разбилась о чей - то кулак, солёный привкус крови заполнил рот. Я пытался прикрыться, упасть, свернуться - как тогда, в первый раз. Но они были остервенелы. Кто - то схватил за волосы, дёрнул. Кто - то пнул в живот - тупо, с размаху. Воздух вырвался из лёгких хрипом. Боль затуманила сознание. Я был готов умереть прямо сейчас. Терять уже нечего. — НИЧТОЖЕСТВО! — кричал Картер, где - то рядом. — ПРИЮТСКАЯ МРАЗЬ! УРОД! СМОТРИТЕ ВСЕ! ВОТ ОН КАКОЙ - ВАШ ГЕНИЙ! ЖАЛКОЕ ДЕРЬМО! Картера уже было не остановить. Он разошёлся ни на шутку. Всё было намного хуже, чем в первый раз. Я не мог ничего сделать против них. Камеры телефонов снова щёлкали. Смех. Крики: "ДЕРЖИ ЕГО!", "ДАВАЙ СИЛЬНЕЕ!", "СЛОМАЙ РЁБРА К ЧЕРТЯМ! ", "ВОЗЬМИТЕ ПАЛКУ". Никто не вмешался. Ни учителей (они действительно редко заглядывали в этот угол двора. Столовая у них находилась в другом секторе). Страх, равнодушие, а у некоторых - злорадство. Я был один. Совершенно один. Курта не было рядом - он задержался в кабинете химии. Бен был далеко. Доктор Шоу... Шоу не знал. Они грубо подняли меня за руки и поволокли. Ноги не слушались, скользя по асфальту. Я пытался зацепиться за что - нибудь, но бестолку. Они сильнее меня. Сквозь мутную пелену я увидел ту самую толстую водосточную трубу в дальнем углу двора, у глухой стены. Ржавую, холодную. Картер достал откуда - то моток толстой верёвки - явно припасённой. — Привяжи его, чтоб не рыпался! — скомандовал он. — Пусть повисит, подумает о своём поведении, а то больно разговорчивый стал! Меня прижали спиной к ледяному металлу. Руки грубо вывернули назад, скрутив за спиной. Верёвка с характерным треском затянулся на запястьях, впиваясь в кожу. Больно. Унизительно. Затем кто - то схватил меня за подбородок и со всей силы дал кулаком в челюсть. Голова отлетела. Меня поймали и ударили со всей дури ещё раз. "Для профилактики", как сказал Картер. Я уже еле слышал. В голове пищало. Верёвка намертво держала, стирая кожу на запястьях в кровь. Было очень больно. Я повис на трубе, как тряпичная кукла. Рубашка задралась, оголив живот, покрытый свежими синяками. — Красиво! — засмеялся Картер. Он подошёл вплотную. — Ну что, "малыш"? Удобно? Вспоминаешь детство? Колыбельку? Он ткнул пальцем в синяк на животе - туда, где били в первый раз. Боль, острая и жгучая, заставила меня дёрнуться. Я вскрикнул от ещё бóльшего давления на запястья верёвки. Смех вокруг стал громче. — Тише, тише. — Картер сделал тон успокаивающим, издевательски нежным. Притворно нахмурился. — Не плачь. Ты же гений. Гении не плачут. — он приблизился к моему лицу ещё ближе. На лице была жестокая улыбка. — Они... — он прошептал мне прям на ухо с улыбкой. — …терпят. — и он нанёс удар. Кулаком, со всего размаху, прямо в солнечное сплетение. Я на секунду почувствовал, как сердце остановилось. Мир померк. Меня вырвало. Слюна, смешанная с кровью, брызнула на асфальт. Дышать не получалось. Казалось, рёбра сломаны. Ещё удар. В бок. Ещё. Они били по оголённому животу, по рёбрам, смеясь и подбадривая друг друга. Каждый удар отзывался глухим эхом в костях, каждый пинок выбивал из меня остатки достоинства. Я висел, беспомощный, открытый для их злобы, истекая кровью и позором. Мэри это видела, и меня это растаптывало ещё больше. Прозвенел звонок. Спасительный, проклятый звонок. — Ладно, хватит на сегодня. — брезгливо сказал Картер, вытирая руку о брючину. — Оставляем "экспонат" для всеобщего обозрения. Пусть все видят, кто тут на самом деле король. — он плюнул мне под ноги. — Пока, ничтожество. Увидимся завтра. Не забудь мой обед. Они ушли ржа и толкая друг друга в шутку. Им было очень весело с этого. Они избили меня, как звери, которыми они и были на глазах у других. И никто не заступился. Даже Мэри... Толпа рассеялась мгновенно. Смешки, перешёптывания, последние щелчки камер - и двор опустел. Тишина. Только моё прерывистое, хриплое дыхание, капли крови, падающие на асфальт, да далёкий гул города. Я висел. Руки немели от боли и перетянутых верёвкой запястий. Каждый вдох давался с трудом, отзываясь огненной болью в груди и животе. Мир вокруг, и без того расплывчатый без очков, плыл и темнел. Стыд. Жгучий, всепоглощающий стыд. Они видели. Все видели. Мэри видела. Она видела меня разбитым, униженным, висящим как тряпка. Ничтожество. Картер был прав. Я был никем. Брошенным ребёнком, жалкой игрушкой для сильных. Слёзы, горячие и горькие, наконец прорвались сквозь ледяную плотину внутри. Они текли по грязным, окровавленным щекам, смешиваясь с кровью и пылью. Я не мог их остановить. Не хотел. В этом унижении, в этой боли, в этом полном одиночестве не было места формулам, алгоритмам или холодному расчёту. Была только жалкая, сломленная человеческая боль. "Ничтожество..." — эхом отозвалось в пустой голове. Картер был прав. Он всегда был прав.