История Ричарда Паркера

... (После разговора с Куртом) Слова Курта звенели в ушах ещё долго после того, как он ушёл, оставив меня одного в моей комнате, увешанной постерами с формулами и схемами Озкорп - лабораторий. "Она же видела тебя в самом дерьме, Паркер. Висящим на трубе, разбитым, в крови и соплях. И не отвернулась. Не убежала. А ты думаешь, сейчас она отвернётся из - за каких - то чувств?" Его голос, необычайно серьёзный, без привычной бравады или шуток, резал глубже любого ножа. Он видел. Видел, как я мучился все эти месяцы, наблюдая за Мэри, как ловил её взгляд и тут же отводил глаза, как замирал, когда она невзначай касалась моей руки, объясняя сложную задачку. Видела, как я строил стену из формул и молчания, пытаясь защитить то, что осталось после Картера. И он не стал смеяться. Не стал подкалывать. Он сел напротив, его единственная рука лежала на столе, и он говорил. Говорил о Марте, о своём страхе признаться ей сначала, из - за того что у него одна рука, и она не захочет быть с инвалидом, о том, как глупо было тянуть. Говорил о Мэри - о её силе, её верности, о том огоньке в её глазах, когда она спорит о науке или защищает кого - то. О том, что моё молчание - это не защита, а медленное убийство того, что между нами могло бы быть. — Ты не тот парень с трубы, Ричард. Ты - тот, кто вылез из этого ада. Кто поступил в 11 - й самой лучшей школы, а не остался среди отчисленных. Кто рвётся в Озкорп. Кто решает задачи, над которыми я плачу. Она видит ЭТОГО тебя. Видит давно. — упёрто сказал мне Курт. И самый главный его аргумент, выбивший почву из - под ног моих страхов: — Она знает твою самую большую тайну, дурак. Знает про приют, про твоё неудачное первое имя. И что? Она рядом. Все эти годы. Разве это не ответ на все твои дурацкие страхи? Я сидел, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Он был прав. До жути, до боли прав. Но страх - липкий, холодный, рождённый в том школьном дворе под смех Картера и толпы учеников, и щелчки камер - не отпускал. Он шептал: "А вдруг сейчас? Вдруг признание - это новая уязвимость? Новая точка, куда можно ударить?" Я умолял Курта никому не говорить. Особенно Мэри. — Дай мне время. Я... Я сам. Он поклялся, глядя мне прямо в глаза. — Твоё право. Твоё время. Но не затягивай до выпускного, гений. Мы все можем разойтись, и не факт, что попадём все на одну специальность, работу, здание. Мы можем разойтись, Ричард. Лампочку вскрытия в Озкорпе тебе не дадут за романтическую трусость. — Его шутка прозвучала неуклюже, но с добротой. Прошли дни. Неделя. Солнечные лучи на скамейке под дубом теперь казались не просто тёплыми, а обжигающими. Каждое наше совместное занятие превращалось в пытку. Я ловил каждое её слово, каждый жест, искал в них подтверждение слов Курта или признаки того, что я уже всё испортил своим молчанием. Она была... обычной. Тёплой. Внимательной. Увлечённой нашими планами поступления, спорами о последних статьях по биоинженерии. Никаких намёков, никакого давления. Как будто ничего не изменилось. Но во мне всё перевернулось. Курт заронил зерно. Оно проросло колючим, настойчивым ростком надежды, который пробивался сквозь толщу страха и стыда. Я больше не мог просто ждать. Не мог молча наблюдать, как она улыбается, как её карие глаза светятся азартом, когда она доказывает свою точку зрения. Не мог терпеть эту дистанцию, которую создал сам. Однажды после уроков, когда мы остались вдвоём разбирать особенно сложную задачу по молекулярной физике (Курт умчался с Мартой на её дополнительный кружок по нейробиологии. Я был рад, что не будет посторонних. Только мы), тишина в классе стала громче любого шума. Солнце падало длинными лучами на стол, освещая её руку, лежащую рядом с моей тетрадью. Я смотрел на тонкие пальцы, запачканные чернилами от ручки, и чувствовал, как сердце колотится так, будто хочет вырваться из груди и приземлиться прямо перед ней. То самое чувство, которое я испытывал в тот день, когда она пришла в наш класс. "Ты не тот парень с трубы, Ричард." Я отложил ручку на парту. Звук был оглушительным в тишине. Мэри подняла голову, вопросительно глянув на меня. — Мэри... — мой голос предательски дрогнул, как тогда, в девятом классе перед тем, как всё пошло под откос. Но на этот раз не было Картера. Была только она. И моя стена, трещащая по швам. — Я.… мне нужно тебе кое - что сказать. Не про задачу. — голос мой был неуверенным, как и тогда на химии, когда отвечал на вопрос. Она насторожилась, отложила свою ручку. Её взгляд стал внимательным, мягким. Готовым слушать. Как тогда, когда я пытался извиниться за химию. Как тогда, когда держала меня, чтобы я не упал, когда терял сознание. — Я слушаю, Ричард. — сказала она тихо, уставившись на меня. Воздух пересох в горле. Ладони вспотели. Комната поплыла. Страх сжал горло ледяными пальцами. Но где - то глубоко внутри, под грудой обломков, оставленных Картером, под слоями молчания и формул, жило что - то сильнее. Что - то, что не хотело больше прятаться. Что - то, ради чего стоило рискнуть снова. Ради неё. Я глубоко вдохнул, глядя не на стол, а прямо в её тёплые, карие глаза - глаза, которые видели меня и сломленным, и сильным, и всё равно оставались рядом. — Все эти годы... после всего... — я начал, и каждое слово было борьбой, каждое — шагом по минному полю собственных страхов. — Я.… я не мог... боялся сказать... — я замолчал, сглотнув ком. Это было неправильно. Не то. Чёрт. Я закрыл глаза на секунду, собравшись с мыслями. Когда открыл, в них, надеюсь, читалась решимость, а не только паника. — Я люблю тебя, Мэри. Очень давно. Больше, чем формулы, чем Озкорп, чем всё на свете. Я очень хотел бы прожить с тобой совместную жизнь. И.… я дико боюсь, что это всё испортит. Но молчать... молчать я больше не могу. — высказал я ей на одном дыхании. Почти. Если б думал побольше, не сказал бы даже и этого. Тишина повисла, между нами, напряжённая, звонкая. Я видел, как её глаза расширились от удивления. Видел, как лёгкий румянец залил её щеки. Видел, как в её взгляде мелькнуло что - то - понимание? Облегчение? Страх? Я замер, ожидая удара. Ожидая, что стена, которую я разрушил, обрушится на меня. Но вместо этого... Вместо этого её рука осторожно легла поверх моей дрожащей руки на столе. Тепло. Нежное, настоящее тепло. Я почувствовал то, что чувствовал Курт с Мартой, но словами не мог сказать. — Ричард... — она прошептала, и в её голосе не было ни жалости, ни насмешки. Было что - то хрупкое и очень тёплое. — Я... я тоже тебя люблю. Очень давно. И боялась сказать. Думала... думала, ты никогда не посмотришь на меня так, после всего. Что твоя наука и Озкорп - это всё, что тебе нужно. Она улыбнулась - робко, счастливо, с лёгкой дрожью в уголках губ. Это была самая прекрасная улыбка, которую я когда - либо видел. Мой рот приоткрылся в шоке от сказанного ею. Стена рухнула. Но не на меня. Она рухнула вовсе, освобождая пространство, залитое тёплым, золотистым светом позднего солнца и её улыбкой. Страх не исчез полностью - где - то на задворках ещё копошились тени прошлого. Но в этот момент, под прикосновением её руки, под сиянием её глаз, он казался ничтожным. Ничтожеством был не я. Ничтожеством был страх, который я так долго кормил. Я перевернул ладонь и осторожно сжал её пальцы. Крепко. Как якорь. Как начало чего - то нового и невероятно важного. Путь в Озкорп всё ещё манил своими огнями. Но теперь рядом со мной по нему шла она. И это меняло все.