История Ричарда Паркера

... (После экзаменов и выпусконого) Аттестат в руке был не просто бумагой. Он был тяжёлым, бархатистым на ощупь, с тиснёным гербом школы и золочеными буквами: "С отличием". Рядом - приложение с оценками: сплошные "пятерки", ровные, как солдаты на параде. Директор пожимал мне руку, его ладонь была тёплой и чуть влажной от волнения. —Тебя ждёт великое будущее, парень. — гордо сказал он мне. Учителя окружали плотным кольцом, их лица светились непривычной, почти отеческой гордостью. — Ричард. — говорила миссис Доннелли, наша строгая, как линейка, классная руководительница по математике и физике, и в её голосе дрожали редкие эмоции, — Ты... ты один на миллион. Нет! На восемь миллионов! Такая ясность ума, такая жажда знаний... Это дар. — она смахнула невидимую соринку с глаза. — Мы были счастливы учить тебя. Даже когда ты забегал на четыре темы вперёд и терпеливо ждал, пока мы дойдём до того, что ты уже давно понял. Ты делал нас лучше. Мистер Хокинс, химик, кивнул, положив руку мне на плечо: — Помнишь свою первую олимпиаду по химии? В девятом? Мы тогда поняли - перед нами не просто умный мальчик. Перед нами - будущее. Гарвард, Озкорп... Это только начало, Ричард. Только начало для такого ума, как твой. Гордимся тобой. Искренне. Их слова грели сильнее июньского солнца. Я кивал, благодарил, чувствуя лёгкое смущение, но и глубокое удовлетворение. Да, я гений. Формулы подчинялись, алгоритмы раскрывались, как цветы под солнцем. Школа была пройдена не просто успешно - триумфально. Но главная битва была впереди. Поступление. Время нервных ожиданий, проверки почты по сто раз на дню, и.… горьковатой правды... Курт был прав. Наши пути разошлись. От этого мне было больно до слёз, но я не подавал виду. Я не хотел с ними расставаться. После всего того, что я прошёл, они стали моей семьёй, а семью терять страшно. Я это осознал. Поэтому старался провести с ними каждую минуту по - особенному. Запоминая от каждого из них что - то своё. Какое - то слово, которое произносит только Курт, или взгляд, который кидает только Мэри, или движение, которое делает Марта. Курт и Марта получили долгожданные письма из Оксфорда. Не на общий "биолог" — на их уникальную, совместно выбранную специализацию: "Биология с углублённым изучением генетики и герпетологии". Марта писала в восторженном сообщении: "Представляешь? Лаборатории мирового уровня и возможность изучать эволюцию ядовитых желёз у гремучников! Курт уже придумал кличку для первой же змеи в лаборатории - "Интеграл"!" Приложенное фото: они стоят на фоне легендарных оксфордских башен, Курт обнимает Марту своей единственной рукой, оба сияют. У Курта в заявлении были те самые "четвёрки", но его страсть, его проекты по адаптивной биологии рептилий и рекомендация от доктора Шоу (у которого были связи в Оксфорде) сделали своё дело. Они улетали в Англию, в мир готических шпилей и ящериц. Мэри держала в руках приглашение от Колумбийского университета. "Молекулярная биология". Её карие глаза светились гордостью и лёгкой грустью, когда она показала мне письмо. — Это не Гарвард, рядом с тобой. — сказала она тихо, когда мы сидели на "нашей" скамейке под дубом в последний раз перед отъездом. — Но их программа по эпигенетике... она одна из сильнейших в мире. Ты же понимаешь? — её пальцы переплелись с моими. — Мы справимся. Будем общаться по телефону, созваниваться, видеться на каникулах. А потом... Озкорп. Нам всем туда путь. Мы встретимся там. Я понимал. И гордился ею. Колумбия была фантастическим достижением. Но расстояние между Нью - Йорком и Бостоном... оно казалось огромной, холодной пропастью. Поэтому я пытался не заплакать при ней, чтоб она не расстраивалась. А на моём ноутбуке светилось письмо, которое я перечитывал уже десятки раз: "Гарвардский университет. Факультет биологической химии. Программа: Генетика с углублённым изучением биохимических механизмов наследственности". Моя мечта. Моя вершина. Путь в самую сердцевину тайны жизни. Путь к Озкорпу. Перед отъездом мы собрались впятером у меня. Мой брат Бен был с нами. У него было очень слабое образование. Он не понимал, что в школе проходят с 5 - ого класса. Он накрыл стол, как на праздник, хотя глаза у него были грустные - его путь лежал в местный City College of New York (ССNY) на архитектора. Курт поднял стакан с соком (он принципиально не пил газировку после одного неудачного эксперимента в 10 - м классе). — Ну что, команда расформировывается. — сказал он, но в его голосе не было печали, только решимость. — Разбегаемся по миру. Но! — он посмотрел на каждого из нас по очереди, и его взгляд горел знакомой, неукротимой верой. — Это не конец. Это начало. Большого рывка. Мы учимся, пашем, становимся лучшими в своём деле. А потом... — он улыбнулся своей самой широкой улыбкой. — ...мы сходимся обратно. В Озкорпе. Я вижу это: самая крутая, самая безумная, самая гениальная исследовательская группа. Наши имена будут в учебниках. Рядом с названиями открытий. А начиналось всё... — он махнул рукой в сторону окна, за которым виднелась старая школа. — ...тут. На скамейке во дворе и в разбитых носах. Договорились? — Договорились! — хором отозвались мы, стукнувшись стаканами. Марта прижалась к Курту, Мэри крепче сжала мою руку под столом, Бен кивнул, пытаясь скрыть влагу в глазах. Дальше начался новый мир. Гарвард встретил меня не готикой, как Оксфорд Курта и Марту, а строгим величием красного кирпича и бесконечными библиотеками. Лекции были на уровне, о котором я мечтал. Лаборатории - царствами стекла и стали, где пахло озоном и будущим. Я погружался в биохимию генетических процессов с головой, с жадностью, которую не могли утолить даже самые сложные курсы. Да, я был одним из лучших. Мои вопросы заставляли профессоров задумываться, мои решения задач были элегантны и точны. Но здесь я был не "один на восемь миллионов". Здесь таких, как я, было много. Талантливых, одержимых, голодных до знаний. Это было вызовом. И это зажигало. Ночами, после многочасовых штудий в библиотеке Ламонт, я писал Мэри. Длинные письма о нуклеосомах и гистоновых модификациях, о сложностях клонирования и блестящих лекциях по CRISPR - Cas9. Она отвечала не менее длинными посланиями о своих экспериментах с экспрессией генов в Колумбии, о тоске по дому и по мне. В наших письмах наука переплеталась с нежностью, формулы - с признаниями в любви. Расстояние было болью, но оно же заставляло ценить каждое слово, каждую встречу по звонку, где мы могли часами слушать друг на друга, просто работая каждый над своим проектом. Курт слал редкие, но ёмкие отчеты: "Интеграл кусается. Марта считает его перспективным. Оксфорд холодный и мокрый. Пиво говно. Но лаборатория! Ричард, ты бы обзавидовался! У них тут целый виварий с гадюками, чей яд сильнее цианида в 50 раз! Мечта! Скоро начнём расшифровку генома. Курт. P.S. Марта целует. P.P.S. Не скучай по Мэри слишком много, а то мозг заплывёт жиром." Я смотрел на фотографию в рамке на своём студенческом столе в крошечной гарвардской комнатке в общежитии. На ней мы вчетвером в день выпуска: я с аттестатом, Мэри, прижавшаяся ко мне, Курт, гордо подбоченясь, и Марта, смеющаяся. Приют, школа, Мидтаун, Картер -всё это казалось далёким сном. Пылью прошлого. Сейчас был Гарвард. Биохимия генома. Тяжёлая, захватывающая работа. Письма от Мэри, наполненные любовью и наукой. И далёкая, но неуклонно приближающаяся звезда - Озкорп. Место, где наши пути снова сойдутся. Где мы станем одной командой. Лучшей командой. Я верил в это. Так же сильно, как верил в законы термодинамики. Потому что это было не просто мечтой. Это был наш общий, выстраданный и просчитанный, как сложная формула, план. И я знал - мы его выполним.

Гарвард. Остановка времени

Сентябрь 1980 год

Гарвардские башни давили не только камнем, но и грузом ожиданий. Я шёл по Ярду, залитому бледным осенним солнцем, но внутри было сыро и холодно. Библиотека Ламонта, лаборатории Мэллона, лекционные залы, пропитанные историей науки — всё это должно было восхищать. И восхищало. Но восхищение было стерильным, как поверхность лабораторного стола. Учёба... она была интенсивной. По - хорошему. Она меня впечатляла. Курсы по продвинутой биохимии нуклеиновых кислот, структурной геномике, механизмам эпигенетического наследования - это было пиршество для моего ума. Я схватывал концепции на лету, видел связи там, где другие вязли в формулах. Мои вопросы на лекциях профессора Элдриджа, гуру репарации ДНК, заставляли седого учёного замолкать на мгновение, а потом восклицать: "Точно, мистер Паркер! Вы уловили нюанс, который я намеренно опустил для общего потока. Блестяще!" Но этот самый "поток" - мои однокурсники - реагировал не так, как учителя в Мидтауне. Не восхищением. С леденящим отчуждением. Оно мне было знакомо чуть ли не с пелёнок. Сначала - взгляды. Быстрые, колючие, когда я первым поднимал руку или сдавал безупречный тест за полчаса вместо двух. Потом - внезапные паузы в разговорах в коридорах, стоило мне приблизиться к группе, бурно обсуждавшей вчерашний семинар. Разговор затихал, улыбки застывали масками. Я проходил мимо, включая дурачка, будто не вижу очевидного. — А, Паркер. — произносил обычно кто - то вроде Картера Слоана, высокого парня с безупречным пробором и глазами стервятника, метившего в светила генетики. — Присоединяйся. Мы тут ломаем головы над "неканоническим путём рекомбинации" от Элдриджа. Для тебя это, наверное, как дважды два? В его тоне не было вопроса. Был вызов. Я чувствовал это кожей. Пытался объяснить, но мои чёткие доводы разбивались о вежливые кивки и пустые взгляды. Они не хотели понимать. Они даже не пытались слушать. Они хотели, чтобы я исчез. Ненависть. Сильное слово, но оно висело в воздухе вокруг меня. Не грубая, как у школьного Картера, а утончённая, пропитанная академическим снобизмом. Зависть, перераставшая в презрение к "выскочке", к "ходячему справочнику", к тому, кто заставлял их чувствовать себя глупыми, серостью. Такие метят во всё, ожидая попасть в цель. Мне дали кличку. "Калькулятор". И звучало это не как комплимент, а как плевок, который размазали об асфальт ботинком. — "Калькулятор" уже прогнал данные? Ну конечно, он же дышит нулями и единицами. — Не лезь к "Калькулятору", он тебе такой алгоритм впаяет, что голова треснет. — Эй, "Калькулятор", ты уверен, что тебе тут место? Может, тебе сразу в докторантуру? Или в Озкорп по блату? Групповые проекты стали адом. Меня пытались либо оттеснить на периферию ("Ты, Паркер, просто просчитай вот это, а мы всё остальное оформим"), либо, наоборот, взвалить всю работу ("Ну ты же гений, ты справишься за всех, нам некогда"). Когда я пытался настаивать на равном участии, делении части работы пополам, меня обвиняли в занудстве и неумении работать в команде. Они даже не представляют, насколько я чувствую себя одиноким среди них. Они в компаниях глумятся надо мной, над тем, кто слабее их. И самое, до слёз обидное - им это нравится, и останавливаться они не намерены. Такие же, как Картер. Но разница есть. Они решают всё не физической силой, а словами, которые бьют в самое сердце, заставляя по ночам беззвучно рыдать в подушку. (Им это знать не к чему. Только больше оскорблений пойдёт в мой адрес.) Одиночество душило сильнее, чем когда - либо. Я безумно скучал по Курту - по его заразительному хохоту, по его яростной, безоговорочной поддержке и умением поддержать любой разговор. По Бену - по его простой человеческой теплоте. Но больше всего - до физической боли в груди - по Мэри. По её тёплым карим глазам, по голосу, способному утихомирить любой шторм во мне, по её умению видеть не "Калькулятора", а Ричарда. Человека. Который прошёл через десять кругов ада, и никак не может остановиться, а всё идёт по ним дальше. Наши разговоры по телефону стали спасательным плотом меж далёкими городами. — Опять "Калькулятор"? — спрашивала она мягко. — Да. — я сделал глоток остывшего кофе. — Сегодня Слоан "нечаянно" опрокинул чашку на мои распечатки к проекту. Говорит, не заметил... Все видели. — мне было так больно от этого. — Ублюдок. — констатировала Мэри без злости. — Но данные - то у тебя не только на бумаге? В облаке? — В облаке, конечно. — я слабо улыбался. Её практичность всегда выдёргивала меня из трясины. — Вот и славно. Распечатай снова. И сдай первым. Пусть скрипят зубами. — я почувствовал по интонации, что она улыбалась, и эта улыбка, даже через континент, согревала. — А потом расскажи про тот новый метод секвенирования. У нас тут профессор Кларк только загадочно улыбается, а я умираю от любопытства. Мы говорили часами. О науке. О подлостях. О курьёзных случаях в лабораториях. О тоске. Иногда - просто молчали, каждый в своём мирке, погружённый в работу, но ощущая присутствие друг друга. Эти тихие моменты значили больше слов. Они напоминали мне, кто я. Не "Калькулятор", не объект зависти, а Ричард Паркер. Выживший. Любящий. Тот, кто рвётся к вершинам науки не из тщеславия, а из ненасытной жажды понять. Я учился. Яростно, с фанатичной преданностью. Я погрузился в исследования в лаборатории молекулярной генетики, где нашёл отдушину - аспирантку Лию Чен. Она ценила мой острый ум и не боялась моих вопросов. Я писал работы, заставлявшие профессоров поднимать брови. Выигрывал внутренние гранты. Но каждый вечер, возвращаясь в свою тихую комнату, я натыкался на ту же ледяную пустоту, что и в школьном дворе после избиения. Только враги теперь были невидимы. Их оружием были не кулаки, а шёпот, взгляды - кинжалы, ледяное игнорирование. Они ненавидели меня не за прошлое, а за мой дар. За то, что я был тем самым "одним на восемь миллионов", и здесь, среди лучших, всё равно выделялся. Иногда я брал в руки старую фотографию - выпускной. Да. У меня их несколько. На этой Курт корчит рожу, Марта смеётся, Мэри прижалась к моей груди, а я смотрю в камеру с почти забытой беззаботной улыбкой. Я сжимал пластиковую рамку так, что пальцы белели. Озкорп маячил далекой, но неуклонной целью. Я шёл к нему. Сквозь одиночество, зависть, горы знаний. Другого пути не было. Потому что там, в сияющих лабораториях мечты, меня ждало не только Призвание. Там ждало возвращение. К Мэри. К Курту и Марте. К команде. К себе. А пока... пока я был "Калькулятором". И я заставлю этот Гарвард, со всем его снобизмом и злобой, уважать даже это прозвище. Пусть скрипят зубами. Я вычислю свой путь к вершине.