История Ричарда Паркера

Девять месяцев пролетели как один долгий, наполненный трепетным ожиданием и жуткой, скрытой лихорадкой день. Моя жизнь окончательно раскололась надвое. С одной стороны – свет. Мэри. Её беременность стала для меня священным долгом, единственной возможностью хоть как - то искупить свою ложь и тайну. Я стал её тенью, её щитом. "Не делай этого, дай я", "сядь, отдохни", "я сам всё помою, приготовлю, приберу". Я завалил её подушками, читал вслух научные журналы (она смеялась, говоря, что это лучшая колыбельная), водил на прогулки и с замиранием сердца прикладывал ладонь к её растущему животу, чувствуя толчки нашего маленького чуда. В эти моменты станция "Roosevelt" казалась кошмарным сном, который вот - вот должен закончиться. Я почти убедил себя, что смогу остановиться. Но "почти" – не считалось. Как только Мэри засыпала, я крался в гараж, проверял расчёты. В Озкорпе я стал ещё более замкнутым, отгородившись от Курта стеной вежливого отчуждения. Он списывал это на предстоящее отцовство. — Бывает. – хмурил он брови. – Все сходят с ума перед рождением первенца. Главное, чтоб ты на ребёнке потом не сорвался. Он не знал, что я уже давно сорвался. Сорвался в бездну, из которой теперь пытался выбраться, хватаясь за тонкую нить новой жизни. Схватки начались глубокой ночью. Резкая, ледяная боль на лице Мэри, её тихий, испуганный вздох, и моё сердце, упавшее куда - то в пятки. Воды отошли дома. Последующие часы слились в один сплошной кошмар и одновременно – в величайшее чудо моей жизни. Её крики в родильном зале, её пальцы, впивающиеся мне в руку так, что, казалось, ломались кости, её мокрое от слёз и пота лицо. И моё абсолютное, парализующее бессилие. Я мог только держать её руку и шептать бессвязные слова поддержки, чувствуя себя последним ничтожеством. Я, способный переписывать генный код, был беспомощен перед простым, древним чудом рождения. И вот – его крик. Пронзительный, чистый, жизнеутверждающий. — Вот он! Маленький! Хорошенький! Поздравляю вас, родители! У вас здоровенький мальчишка! — сказала радостно врач-акушер. — Папа, посмотрите на своего ребёночка. — обратилась она ко мне. — На вас очень похож. Копия. Она повернула его ко мне. Близко показывая. Маленький, голенький. Но такой родной. Он родился здоровым крепким мальчиком. Не то, что я. — грустно подумал я про себя, но потом вернулся обратно к семье. Его положили Мэри на грудь — крошечный, сморщенный, красно - фиолетовый комочек, покрытый белой смазкой, пахнущий кровью и чем - то бесконечно родным. — Как его назовём, милый? — спросила у меня уставшая от родов жена. — Питер… Питер Паркер. — ответил я, вспомнив наши шутливые споры. — Ты всё - таки решил назвать его первым именем, которое я назвала тогда первым? — улыбающееся спросила она у меня. — Да. Оно ему очень идёт. — тепло и уверенно, улыбаясь ей, ответил я. Питер. Мы назвали его Питером. Мэри плакала от счастья и слёз. Я стоял на коленях рядом с кроватью, прижавшись лбом к её руке, и рыдал, как ребёнок, весь мир сузился до этого хрупкого, кричащего существа. Я практически не уходил из больницы. Каждый день перед работой и после навещал Мэри и нашего маленького ангелочка. Приносил ей покушать и брал его на руки, качая, чтоб она отдохнула, а он почувствовал, что я рядом, моё тепло. Что я не бросил их. Я ждал его. Очень сильно. Я начал любить его ещё с той секунды, когда Мэри дала мне тест, и эта любовь будет только сильнее с годами. После выписки первые две недели дома были временем счастья, замешанного на дикой усталости и животном страхе. Он был таким маленьким. Таким хрупким. Его крошечные пальчики, ноготки - зёрнышки, тёмный пушок на голове. Глазки ещё не открывались как следует, лишь щёлочки, но я был уверен – они будут прекрасны. Как у Мэри. А ещё он пах молоком. Меня это сводило с ума, признаюсь. Когда я брал его на руки, то накатывало такое спокойствие. Мэри читала, что новорождённые успокаивающе действуют на мужчин, и это только радовало. И он постоянно плакал. Тихий, надрывный, изматывающий плач, который буравил мозг, заставляя вздрагивать от каждого звука. Мы дежурили по очереди. Мэри, измождённая родами, засыпала мгновенно, едва голова касалась подушки, но её сон был чутким – она вскакивала на каждый писк. Я же почти не спал. Как только она закрывала глаза, я подходил к колыбели. Брал его на руки – такой лёгкий, будто из воздуха. Качал, ходил с ним по комнате, напевая бессвязные песни, которые, казалось, знал с самого своего детства, из приюта. Я смотрел на его личико, искал в нём свои черты, черты Мэри, и молился – не Богу, в которого не верил, а просто в пустоту – чтобы у него было всё хорошо. Чтобы он был счастлив. Чтобы он никогда не узнал ни холода казённых стен, ни запаха одиночества. Я не мог долго спать. Полчаса, час – и я уже был на ногах, подменяя Мэри, давая ей поспать лишние драгоценные минуты. — Иди, ложись, я с ним. — тихо говорил я, и в голосе моём была новая, стальная нота ответственности. Я научился пеленать, менять подгузники, готовить смесь (хотя Мэри старалась кормить грудью). Это был новый алгоритм, самая важная формула в моей жизни – формула заботы. Курт и Марта пришли в гости через неделю. Курт вошёл, неуклюже, с красивым плюшевым пауком в руке. — Ну, где чудо, о котором вы так говорили? — громко прошествовал он. Но когда Мэри осторожно передала ему свёрток с Питером, вся его бравада куда - то испарилась. Он замер, прижав ребёнка к груди свой единственной рукой, смотря на него с какой - то почти благоговейной осторожностью. Он стал серьёзнее. — Какой хорошенький. — прошептал он, не отрывая глаз от Питера. — Совсем кроха. И… прекрасный. Правда. Очень на тебя похож, Ричард. — заметил он деталь, которую было невозможно скрыть. Марта стояла рядом, улыбаясь, но в её глазах я увидел знакомую тень – лёгкую грусть, отстранённость. Они были рады за нас, искренне. Она аккуратно помогала Курту придерживать малыша, чтоб он его не уронил. Их мир по - прежнему вращался вокруг Озкорпа, секретных проектов и их вдвоём. Дети… дети были, где - то в отдалённом, размытом будущем. "Пожить для себя", – как они говорили. И глядя на них, на спящего Питера, на уставшую, но сияющую Мэри, я чувствовал, как тайная лаборатория под землёй становится не просто рискованным предприятием, а прямой угрозой этому хрупкому миру. Каждый спуск вниз был предательством. Каждая пробирка – потенциальной опасностью для них. Но и остановиться я не мог. Теперь – тем более. Потому что я был близок. Очень близок. В "Roosevelt" последние эксперименты показывали обнадёживающие результаты. «Импульсная терапия" работала. Интеграция достигала 40% и держалась стабильно в течение часа. Потом всё равно начинался распад, но уже медленнее, контролируемей. Нужно было найти последний пазл. Ключ к окончательной стабилизации. И я знал, что найду его. Потому что теперь я боялся не провала. Я боялся не успеть. Успеть закончить, пока этот маленький, беззащитный человечек, спящий в своей колыбели, не начал задавать вопросы. Пока его мир не стал больше четырёх стен нашей спальни. Я должен был обеспечить ему будущее. Любой ценой. Даже ценой своей души. Теперь – особенно.