История Ричарда Паркера

1988 год

Три года. Они пролетели в вихре, составленном из двух противоположных реальностей. Одна – светлая, шумная, пахнущая детским шампунем, печеньем и счастьем. Питер. Наше чудо. Он бегал по дому на своих ещё неустойчивых ножках, оставляя за собой след из игрушек и звонкого смеха. Его первые слова –"папа", "мама" – были самыми сладкими мелодиями, которые я когда - либо слышал. Потом появились "дядя Бен", "тётя Мэй". С "тётей Мартой" вышло чуть сложнее, но он справился. А вот с Куртом… У него в имени тоже была буква "р", но ему было почему - то тяжело выговорить. — Папа, а де Дядя Куёт? — спрашивал он, его серьёзные карие глаза (точно такие, как у Мэри!) смотрели на меня снизу вверх. Он не мог выговорить "р", и это звучало до смешного мило и одновременно щемяще. Каждый раз, когда он это произносил, я видел, как Курт усмехается и бормочет что - то вроде: — Ладно, Куёт так Куёт. Будет у меня своя кличка. — беззлобно сказал он. Эти моменты были моим спасением. Я строил с сыном замки из кубиков, читал ему на ночь, ловил его на лету, когда он нёсся с дивана. Я был отцом. Тем, кого у меня не было. И каждый его смех, каждая доверчивая улыбка заставляли меня на мгновение забыть о второй, тёмной реальности. Но она никуда не делась. Она ждала внизу. Станция "Roosevelt" превратилась из импровизированной лаборатории в нечто большее. Я провёл туда дополнительное освещение, усилил вентиляцию, чтобы хоть как - то бороться с вечной сыростью и запахом смерти. И появились… они. Пауки. Идея пришла после очередного провала с млекопитающими. Их ДНК была слишком сложна, слишком хрупка. Нужно было что - то проще. Изучая данные по регенерации, я наткнулся на поразительные способности пауков – они могли регенерировать утраченные конечности после нескольких линек. Это был не мгновенный процесс, как у аксолотля, но стабильный, предсказуемый. Я начал с малого – принёс несколько особей обычного крестовика. Потом, используя связи и ресурсы Озкорпа под предлогом "изучения биомеханики и свойств паутины для проекта "Биомехатроники", добыл более экзотические, сильные виды. Они жили в специальных террариумах, оплетая их густой, серебристой паутиной. Воздух наполнился тихим шелестом лапок по стеклу. Я вводил им модифицированные векторы, наблюдая, как ускоряется процесс регенерации, как пауки становятся крупнее, проворнее, их паутина – прочнее. Это работало. Медленнее, чем хотелось бы, но, верно. Я был на пороге. Чувствовал это каждой клеткой своего тела. Но над всем этим висел дамоклов меч в лице Нормана Озборна. Его болезнь прогрессировала с чудовищной скоростью. Он стал редко появляться в Озкорпе, а когда появлялся – это было зрелище, от которого кровь стыла в жилах. Он скрывал лицо под высоким воротником и тёмными очками, но я видел желтоватые края струпьев на шее. Его знаменитая осанка сломалась – он горбился, а его руки, всегда такие точные и уверенные, теперь предательски тряслись. Однажды он уронил стакан с водой во время совещания, и его крик ярости, смешанный с болью и унижением, был слышен по всему этажу. Он вызывал меня к себе в кабинет. Эти встречи стали кошмаром. — Паркер. – его голос был хриплым, прерывистым, словно каждое слово давалось ему ценой невероятных усилий. Он сидел в кресле, отвернувшись к затемнённому окну, чтобы я не видел его лица. — Мне… становится хуже. Боль… постоянная. Я чувствую, как это… что - то… разъедает меня изнутри. Как кислотой. Он обернулся. Даже в полумраке я видел, как блестит его воспалённая кожа под очками. — Вы… вы моя последняя надежда. Этот ваш алгоритм… он должен работать. Должен! — он ударил кулаком по подлокотнику, и его рука беспомощно задрожала. — Я вложил в вас миллионы, Паркер! Все ресурсы! Я терплю ваши бесконечные задержки, ваши провалы! Но моё терпение кончается. — он наклонился вперёд. От него пахло лекарствами, потом и страхом. — Понимаете? Кончается. Если в течение месяца я не увижу реального прорыва… не увижу действующего прототипа… я закрою проект. Уволю вас и Коннорса. И… — он сделал паузу, и в воздухе повисла немая, но чёткая угроза. — …и вы пожалеете, что родились. Ваша семья… ваш мальчик… они не смогут вас защитить. Ледяная рука сжала моё сердце. Он знал о Питере. Конечно, знал. И он использовал его как рычаг. Самый грязный, самый эффективный. Я ненавидел Озборна за это. Он умел заставлять. — Я понимаю, мистер Озборн. — мой голос прозвучал чужим, плоским. — Мы работаем без отдыха. — Мало! — он закашлялся, судорожно глотая воздух. —Работайте быстрее! Используйте всё! Любые методы! Любые! Вы же гений, чёрт возьми! Докажите это! Найдите ключ, доктор Паркер! Найдите его, или я сгнию заживо и возьму с собой всех вас! *** Я выходил от него, обливаясь холодным потом. Его слова, его запах, его отчаяние преследовали меня. Он был не просто больным человеком. Он был загнанным в угол зверем, готовым на всё. И его когти были уже наведены на самое дорогое, что у меня было. Поэтому я спускался вниз. Снова и снова. В свой подземный ад. К своим паукам. Я вдыхал ядовитый воздух, слушал их тихое шевеление и вглядывался в формулы, которые теперь были прописаны не только на доске, но и на внутренней стороне веков. Каждая секунда отсчитывала время до часа "Х". До часа, когда мне придётся предъявить результат. Или, когда болезнь Озборна окончательно съест его разум, и он исполнит свою угрозу. Я торопился. Торопился, как никогда прежде. Ради Питера. Ради Мэри. Ради того, чтобы "дядя Куёт" оставался для моего сына просто добрым чудаковатым дядей, а не частью кошмара, который я создал. Ключ был рядом. Я чувствовал его. В изящной, смертоносной ДНК моих восьминогих созданий. Оставалось лишь провернуть его в замке. Или сломать. Окончательно и бесповоротно.