История Ричарда Паркера

Отчаяние – плохой советчик, но великий мотиватор.

Угрозы Озборна, его гниющая плоть, его безумный взгляд, устремлённый на меня из - за тёмных очков, стали тем топливом, что сожгло последние остатки осторожности. Я переступил черту, которую сам же когда - то нарисовал. Не во имя науки. Не во имя исцеления Курта. Во имя спасения своей семьи. Это была сделка с дьяволом, где в заложниках стоял мой сын. Мои пауки в "Roosevelt" были больше не просто объектом исследования. Они стали сырьём. Живым конструктором. Я погрузился в работу с холодной, безупречной яростью, которую не испытывал даже в самые отчаянные дни в Гарварде. Я брал образцы тканей самых живучих, самых быстро регенерирующих видов – тех, что переносили мои самые жёсткие эксперименты. Выделял, секвенировал, комбинировал. Я искал не стабильность. Я искал силу. Агрессивную, всепобеждающую силу жизни, способную подавить любой распад. И я создал его. Новый вид. Не существующий в природе. Мой Франкенштейн. Я назвал его Araneus Oscorpus – паук Озкорпа. Ирония была горькой и совершенной. Они были чуть крупнее своих предков, с чуть более тёмным, отливающим металлическим блеском хитином. Их главным оружием был не яд паралича или пищеварения. Их клыки были шприцами, доставляющими коктейль из вирусов - носителей и белков - стабилизаторов – мою последнюю, самую совершенную формулу "Алгоритма Скорости Распада", но работающую не на подавление, а на перезапись. Они должны были не лечить, а перестраивать. Заставлять больные клетки забыть о своей болезни и вспомнить изначальный, здоровый код. В теории. Нужно было испытать. Но на ком? Ящерицы и крысы были пройденным этапом. Их ДНК была слишком далека от человеческой. Мне нужен был тест на чём - то… ближе. Украдкой, под предлогом проверки системы вентиляции, я пронёс в "Roosevelt" небольшой криогенный контейнер. Внутри – образцы тканей, полученные из медицинского отдела Озкорпа с грифом "OSBORN. Наследственный синдром. Образец №1". Это была плоть самого Нормана. Его личная геенна. Я поместил образец – кусочек кожи, изъеденный язвами – в изолятор. Запустил протокол. В камеру был помещён один - единственный Araneus Oscorpus. Он медленно обошёл кусочек плоти, ощупывая его лапками, будто изучая. Потом его брюшко напряглось, и он вонзил хелицеры в мёртвую ткань. Я не дышал, уставившись в микроскоп. На экране происходило нечто невероятное. Модифицированные вирусы из яда паука атаковали клетки Озборна. Я ожидал борьбы, взрыва, немедленного отторжения и знакомого картины распада. Но вместо этого… клетки — мутанты, те, что несли в себе семя самоуничтожения, словно замирали. А потом… начинали меняться. Их ядра перестраивались, исправляя ошибки, закравшиеся в ДНК поколениями назад. Язвы на образце на глазах начинали рубцеваться, повреждённая кожа светлела, приобретая здоровый розовый оттенок. Это было похоже на магию. На чудо. Оно работало. Эйфория была кратковременной. Её сменила ледяная волна реализма. Это был лишь образец мёртвой ткани. In vitro. In vivo всё могло быть иначе. Но это был шанс. Единственный. У меня было доказательство концепции. Теперь нужно было воспроизвести результат в условиях официальной лаборатории Озкорпа. Только так я мог предъявить это Озборну и снять его угрозы с моей семьи. Перенести разработку в Озкорп было адской задачей. Мне пришлось пойти на колоссальный риск. Я тайком вывез несколько яичных коконов Araneus Oscorpus в термосе с жидким азотом, спрятав его среди обычных образцов. В лаборатории Озкорпа я под предлогом "нового подхода к культивированию регенеративных клеток" настроил изолированный бокс с точно такими же параметрами, какие были в "Roosevelt" – температура, влажность, особый состав воздуха. Я воссоздал кусочек своего подземного ада здесь, на поверхности. Я вывел новую партию пауков из яиц. Они были такими же, как их собратья под землёй. Такими же прекрасными и смертоносными. Я повторил эксперимент на клеточной культуре Озборна. И… оно снова сработало. Клетки очищались. Симптомы синдрома отступали. Я почти рыдал от облегчения, стоя у монитора. Я сделал это. Я победил. Но торжество длилось недолго. Через несколько дней я заметил нечто странное. Пауки в боксе стали вялыми. Их движения потеряли свою металлическую чёткость. Они перестали плести паутину. А потом первый из них умер. Просто свернулся и умер. За ним – второй. Третий. Я лихорадочно проверял всё – температуру, состав среды, показатели оборудования. Всё было в норме. Идеально совпадало с условиями в "Roosevelt". Но здесь, в стерильной, продуманной до мелочей лаборатории Озкорпа, они умирали. Как будто сама атмосфера Озкорпа была для них ядом. Паника начала сжимать горло. Я повторил эксперимент с новой партией яиц. Та же история. Быстрый, уверенный старт… и через неделю – смерть. Я сидел перед пустым, мёртвым боксом, и на меня давила тишина. Громче любого взрыва. Что - то было не так. Что - то фундаментальное. Какая - то переменная, которую я упустил. Что - то, что было в "Roosevelt" и чего не было здесь. Что - то, что делало моего Araneus Oscorpus живым и сильным под землёй и убивало его на поверхности. И это "что - то" могло быть единственным ключом к настоящему успеху. Ключом, который я, в своей слепой спешке, не заметил. А теперь было поздно. Пауки были мертвы. А Озборн ждал своего лекарства. И его терпение, как и его разум, было на исходе. Я сидел посреди руин своего триумфа и понимал, что, возможно, создал не решение, а новую, куда более страшную проблему. И эта проблема была уже здесь, в самом сердце Озкорпа.