История Ричарда Паркера

"Выходные" тянулись, как растянутая резинка, готовая больно хлестнуть в любой момент. Каждый звук за окном, каждый скрип половицы заставлял меня вздрагивать. Я пытался быть спокойным. Для Питера. Для Мэри. Я играл с сыном. Мы строили башни из кубиков, и я старался смеяться его восторгу, когда конструкция с грохотом рушилась. Но мои глаза постоянно метались к окну, к телефону, к дверям. Мои объятия были слишком жёсткими, внимание — рассеянным. Питер, чувствительный к настроениям, как и все дети, то и дело притихал и смотрел на меня своими большими, вопрошающими глазами. — Папа, ты грустный? — спросил он как - то, положив свою маленькую ладонь мне на щёку. — Нет, солнышко, просто устал. — соврал я, и горечь этой маленькой, бытовой лжи была почти невыносима. На второй день пришли Коннорсы. Их визит был как глоток свежего воздуха в затхлой комнате. С ними было безопасно. Они не знали о пауках, о том, благодаря чему работает формула. Они были моим алиби невинности, моим щитом, даже не подозревая об этом. Марта сразу утащила Мэри на кухню, чтобы "помочь с чаем", оставив нас с Куртом в гостиной. Я знал, что Мэри выльет ей душу, не раскрывая самой страшной тайны, но получит столь необходимую поддержку. Курт развалился в кресле, его единственная рука лежала на колене. Он наблюдал за мной. Молча. Его острый, хирургический взгляд сканировал меня, отмечая каждую деталь: подрагивающие пальцы, неспособность усидеть на месте, тень под глазами, которые бегали по комнате, не в силах ни на чём остановиться. — Ну что, гений. — наконец произнёс он, и в его голосе не было обычной ехидцы. Была лёгкая, профессиональная озабоченность. — Рассказывай, что за жук тебя укусил? Похоже, ты на нервах последнюю нитку рвёшь. Озборн опять своё? Я сделал вид, что поправляю вазу на полке. — Да куча работы, знаешь же. Отчёты, эти… протоколы. Голова кругом. — Не ври мне, Ричард. — он сказал это спокойно, но так, что по моей спине пробежали мурашки. — Я не по отчётам смотрю. Я по людям. А ты выглядишь так, будто на передовой неделю отпахал без смены. Иди - ка сюда. Ложись. Он похлопал рукой по дивану рядом с креслом, на котором сидел. — Курт, да брось, я в порядке… — я попытался отмахнуться. Он был полевым хирургом на войне, поэтому мог начать меня осматривать. Я не горел желанием. — Я сказал, ложись. — его голос приобрёл металлический оттенок, тот самый, что не терпит возражений. — Это не просьба. Я послушался. Потому что знал. Знал, откуда в нём эта манера командовать, эта способность в два счёта оценить состояние человека. Не как учёный – как военный хирург. Пока я учился в Гарварде, наслаждаясь относительной безопасностью и погружаясь в теории, его, выпускника Оксфорда с его блестящим умом, без особых церемоний призвали. Его университет, в отличие от моего, не мог отмазать своего гения. "Нормой" это, может, и было, но для Курта, с его жаждой знаний, это стало личной трагедией, которую он всегда скрывал за бравадой. Он видел вещи похуже, чем проваленные эксперименты. Он видел, как гниёт человеческая плоть по - настоящему. И он вернулся оттуда другим – с серьёзностью и взглядом, видевшим насквозь. Я лёг на диван, чувствуя себя ребёнком. Он придвинулся, его колено упёрлось в край сиденья. — Дыши ровно. — скомандовал он и положил свою левую руку мне на лоб. Ладонь была шершавой, но голос был точным, профессиональным. — Сердце колотится, как у загнанного зайца. Зрачки расширены. Ты не спал, сколько? Двое суток? Трое? — Выспался. — буркнул я, глядя в потолок. Он не стал спорить. Его пальцы нащупали пульс на моей шее, потом он оттянул нижнее веко, внимательно посмотрел на склеру. — Классика. Хронический стресс, переутомление, панические атаки на подходе. Организм на пределе. — он отстранился, его лицо стало серьёзным. — Это не от работы, Ричард. Я видел тебя за работой. Ты уставал, но ты горел. Сейчас ты не горишь. Ты тлеешь. И пахнешь страхом за версту. Что происходит? По - настоящему. Я закрыл глаза. Так хотелось выложить ему всё. Вывалить этот ком лжи, страха и вины. Но я не мог. Его неведение было его защитой. — Не могу, Курт. — прошептал я, закрывая глаза. Голос был усталым и глухим. — Поверь, я не могу. Он долго смотрел на меня, и я видел в его глазах не обиду, а понимание. Понимание того, что бывают секреты, которые нельзя делиться даже с самыми близкими друзьями. Особенно с ними. — Ладно. — тяжело вздохнул он. — Не буду давить. Но запомни. — он ткнул меня своим пальцем в грудь. — Я твой друг. И я прошёл через дерьмо, которое тебе и не снилось. Если прижмёт… если случится что - то, с чем ты не сможешь справиться один… я рядом. Понимаешь? Не геройствуй. Просто дай знак. — он аккуратно погладил меня рукой по животу, не надавливая. Подбадривающе. Он встал, его тень накрыла меня. — А сейчас – отдых. Никаких мыслей о работе. Никаких формул. Иначе к понедельнику тебя хватит удар. А мне ещё с тобой мир спасать, как - никак. Он развернулся, чтобы уйти на кухню, к женщинам. Его слова – "никаких формул" – должны были звучать как приказ, как финальный вердикт. Но в тот самый момент, когда он сделал шаг, чудовищный, рвущий спазм сковал мою правую ногу. Это было внезапно и беспощадно. Словно невидимая рука вцепилась в икроножную мышцу и выкручивала её изнутри, превращая в твёрдый, невыносимо болезненный камень. Воздух с шипом вырвался у меня из лёгких. Я не закричал — крик мог поднять на ноги весь дом, напугать Питера, — но я издал глухой, сдавленный стон, больше похожий на хрип. Моё тело скрючилось на диване само по себе, инстинктивно пытаясь уклониться от боли. Я схватился за сведённую мышцу, чувствуя под пальцами неестественную, каменную твердь. Каждое непроизвольное подёргивание ноги отзывалось новой волной огненной агонии. Я зажмурился, стараясь дышать, но получались лишь короткие, прерывные всхлипы. Я вертелся, пытаясь найти положение, в котором адское напряжение хоть на йоту ослабнет, но боль лишь мигрировала, пульсируя и дёргая воспалёнными нервными окончаниями. Курт замер в дверном проёме, обернувшись на мой стон. Его лицо сначала отразило удивление, а затем мгновенно сменилось на профессиональную, мгновенную оценку ситуации. Он не бросился ко мне с испугом. Он просто повернулся и сделал два быстрых шага обратно. — Судорога. — констатировал он без всякого удивления, как если бы ожидал этого. Война научила его читать язык тела, предсказывать срывы. — Глубоко вдохни. Не двигайся резко. Он опустился на колени рядом с диваном, его единственная рука легла на моё бедро, чтобы зафиксировать ногу. — Расслабь носок. Тяни на себя. Медленно. — его голос был спокоен, как скала. В нём не было ни капли паники, только чёткая инструкция, отработанная в полевых госпиталях, где сведённые от страха и истощения мышцы у солдат были обычным делом. Я, стиснув зубы, попытался подчиниться, но боль была слишком острой. — Не… не получается… Мне только больнее... — выдохнул я, хватаясь левой рукой за край дивана, сжав губы в тонкую линию. — Заставь. Это надо сделать. Через боль. Иначе будешь продолжать мучаться. — приказал он мягко, но не допуская возражений. — И дыши. Это мышечный спазм. От перенапряжения. Твоё тело кричит тебе то, что ты сам сказать не можешь. Его слова врезались в сознание сквозь пелену боли. Он был прав. Эта адская боль в ноге была просто физическим воплощением того, что творилось у меня внутри. Плоть кричала там, где молчал разум. Я сделал глубокий, дрожащий вдох и потянул носок на себя. Боль пронзила ногу белым огнём, но затем, мучительно медленно, тиски начали ослабевать. Железная узда вокруг икры разжалась. Я обмяк на диване, тяжело дыша, чувствуя, как по телу разливается слабость, а на смену острой боли приходит тупая, ноющая ломота. — Вот видишь. — Курт убрал руку. Его лицо было серьёзным. — Один спазм я снять могу. Но причину – нет. Она у тебя тут. — он не стал указывать на грудь или голову. Он просто посмотрел на меня своим пронзительным взглядом. — Отдыхай, Ричард. Пока не стало хуже. Он поднялся, и на этот раз его уход был окончательным. Он оставил меня лежать на диване, разбитого, униженного простой судорогой, с комом в горле от его слов и леденящим ужасом в груди. Его слова – "я рядом" – были и утешением, и ещё одним грузом вины. Потому что я знал: когда грянет гром, я не смогу позвать его на помощь. Мне придётся стоять против бури в одиночку. Или пасти, утянув за собой в пучину тех, кого я люблю. А моё тело, судя по всему, уже начало сдавать первым.