1945 год. После Войны!

Дорога до города оказалась дольше, чем они предполагали, но каждый пройденный километр был наполнен хрупким, почти осязаемым спокойствием. Кот и Тяпа шли умеренным темпом, их шаги были лёгкими, а сердца — наполнены надеждой. Шутливые перепалки сменялись тихим смехом, а он, в свою очередь, уступал место долгим, задумчивым паузам, наполненным лишь шорохом их шагов по пыльной дороге и пением птиц. Они наслаждались этим уединением, каждым мгновением свободы, которая казалась им такой же безграничной, как ясное осеннее небо над головой. — Ну что, Кот, — Тяпа легонько толкнул его локтем, — Тяжело? Может, я мешок понесу? А ты меня? Кот лишь фыркнул, крепче перехватывая лямку. — Ещё чего. Чебурашка. Тяпа рассмеялся, и этот смех, искренний и беззаботный, бабочками порхал где-то внутри Кота. — Крокодил ты мой, — подколол Тяпа. — Генка с кривыми руками. Вон, одну палку так неаккуратно отрубил, что чуть ногу себе не оттяпал. — Это ты мне назло! — возмутился Кот. — Специально под руку попался! И они снова засмеялись, их голоса сливались в беззаботной симфонии. Ни один из них не мог и представить, какой кошмар разворачивался в этот самый момент в деревне, откуда они только что ушли. В деревне царили шум и гам. Крики, полные страха и разрухи, разносились по всем дворам. После войны мужчин почти не осталось – только старики, женщины да дети. Их испуганные лица выглядывали из-за занавесок, прятались за амбарами, но никто не смел выйти навстречу этим семерым озлобленным парням, ведомым жутким Максом. Макс, изуродованный, хромающий, но от этого ещё более свирепый, метался по деревне. Он кричал на всех, его голос, хриплый и прерывистый из-за шрамов на горле, эхом отскакивал от бревенчатых стен домов. — Кот! Валя! Где вы, ублюдки?! Я знаю, что вы здесь! Вы не спрячетесь! Его "псы", как голодные собаки, обыскивали избы, сараи, колодцы. Они переворачивали всё вверх дном, выгоняли кур, разбивали горшки. Женщины плакали, дети цеплялись за полы их юбок, но никто не произносил ни слова. Макс схватил старуху, ту самую, которой Кот и Тяпа отдали коров. Ее дряхлое тело тряслось в его руках. — Говори, старая карга! Где они?! Чернов Константин и Тяпкин Валентин! Ты их прячешь?! Лицо женщины было серым от ужаса, но ее глаза смотрели прямо на Макса, полные немой, но упрямой решимости. — Не знаю я никого таких, сынок, — прошептала она, ее голос был едва слышен. — Здесь таких нет. Макс швырнул её на землю. Он кричал, плевался. Его ярость росла с каждой минутой. Он обыскал всю деревню. Все как один отвечали, что не знают таких. Даже дети, понимая всю ситуацию, молчали, их глаза были полны слёз, но губы сжаты. Никто не выдал их. Макс был в замешательстве. Он не мог понять. Ведь он знал, что они здесь! Когда они пару дней назад схватили Георгия Николаевича – не без труда, полковник оказался крепким орешком, — среди его документов были отчёты об этой деревне. И фото! Фото уже повзрослевших Вали и Кота! Чёрно-белые снимки, немного размытые, но без сомнения, это были они. А рядом, в аккуратном почерке, значились имена: Чернов Константин и Тяпкин Валентин. Георгий Николаевич держал язык за зубами до самой смерти, несмотря на избиения и пытки. Он не сказал ни слова о деревне, ни о мальчиках, ни о том, что собирался помочь им с билетами. Макс выбил это из других, из тех, кто работал под началом Георгия Николаевича и кто не выдержал и доли того, что вынес полковник. Именно они выдали информацию о "погибших" воспитанниках и о том, что Георгий Николаевич каким-то образом был с ними связан. И самое главное, они выдали то, что слышали из обрывков разговоров Георгия Николаевича: его план отправить их в Белоруссию. Макс выпрямился, его глаза сузились. — Значит, в Белоруссию? — прохрипел он. — Что ж. Значит, надо в автовокзал. В город! Его гончие псы замерли, ожидая приказа. Услышав слово "город", они зашевелились, и прыгнули в машину. Макс повернулся к грузовику. — Поехали. Они далеко не убежали. И я найду их. Я найду вас, Котик и Валя! И я покажу вам, что значит настоящая месть!