Непрофессиональный интерес

Олег стучал в дверь квартиры Богдана ровно с той интенсивностью, которая граничила с желанием выбить её плечом. Прошло уже три часа после условленного времени. Ни звонков, ни смс. Для Богдана опоздать — норма. Пропустить рабочий день без единого звука — нет. Никогда. «Забыл зарядить телефон. Уснул мёртвым сном. Нашёл какую-то дурацкую идею и увлёкся», — логичные, разумные объяснения прокручивались в голове, но под ними клубилось что-то холодное и тяжёлое, сжимающее желудок в камень. — Гавер! — его голос, обычно такой уверенный, прозвучал хрипло и неестественно громко в пустом подъезде. — Открывай, дурак! В ответ — тишина. Гробовая. Олег нажал на ручку. Дверь с тихим щелчком поддалась. Она была не заперта. Лёд прошёл по его спине. Все разумные объяснения испарились в один миг. Богдан никогда не оставлял дверь открытой. Никогда. Олег медленно вошёл внутрь, и его обоняние, обострённое адреналином, уловило запах — затхлый, сладковатый, запах страха и беспорядка. И потом он это увидел. Хаос. Изнаночная, уродливая версия привычного ему творческого беспорядка Богдана. Стул перевёрнут. Книги смахнуты с полок. Жёлтая кружка с глупой надписью «Грусть. Печаль. Тоска» разбита в дребезги, и коричневое пятно засохшего чая расползлось по полу ковриком неправильной формы. Олег застыл на пороге, его дыхание застряло в горле. Он смотрел на эту картину разрушения, и его мозг, всегда такой быстрый и аналитичный, отказывался обрабатывать информацию. Он видел детали, но не видел картины. След от грязного ботинка на обложке книги. Дверца шкафчика на кухне сорвана с петель. Он сделал шаг вперёд, потом другой. Ноги были ватными. Взгляд скользнул по журнальному столику, и там... там был островок порядка в этом море хаоса. Аккуратно, ровно по центру, лежал его собственный тяжёлый бронзовый пресс-папье. Тот самый, что он швырнул в стену в приступе ярости. Под ним был прижат идеально ровный лист бумаги. Олег подошёл, движения его были механическими, замедленными. Он поднял пресс-папье. Оно было холодным и невыносимо тяжёлым в руке. На листе бумаги, набранное безжалостным шрифтом Arial, было всего одно предложение: «ДЕЛО — В МУСОРКУ. ИЛИ ТВОЙ БОЛТЛИВЫЙ ЩЕНОК СТАНЕТ НЕМЫМ. НАВСЕГДА.» Звон в ушах. Кровь отхлынула от головы так резко, что он едва не потерял равновесие. Он опёрся рукой о стол, чтобы не упасть. Бумага задрожала в его пальцах. Они забрали его. Они пришли сюда, в его дом, его крепость, и сломали всё. И забрали его. Холодная ярость. Она накатила волной, смывая все остальные эмоции. Она была такой всепоглощающей, такой чистой, что он почувствовал почти физическое облегчение. Не страх. Не панику. Ярость. Белую, ледяную, убийственную ярость. Он не кричал. Не рвал на себе волосы. Он выдохнул одно-единственное слово в гробовой тишине квартиры, и оно прозвучало как приговор: — Нет. Он развернулся и вышел из квартиры, не взглянув больше на разруху. Его шаги по подъезду отдавались гулко, как удары молота. Он сел в свою машину, положил руки на руль. Они не дрожали. Они были каменными. Они посмели. Они посмели тронуть его. Его идиота. Его Гавера. Логика? План? Профессионализм? К чёрту. Он сжёг эти мосты. Теперь оставалось только одно — найти. И уничтожить. Он завёл двигатель. Звук показался ему подозрительно тихим после той оглушающей тишины в квартире.

***

Сознание вернулось к Богдану волнообразно, через боль. Голова раскалывалась, во рту был противный медный привкус, и что-то острое впивалось в запястья. Он попытался пошевелиться и понял, что сидит на жёстком стуле, а руки туго связаны за спиной. Темнота. Не просто темно, а слепо. Воздух был спёртым, пахлым сырой землёй, плесенью и... машинным маслом. Подвал. — Эй! — его голос прозвучал хрипло и неуверенно. — Кто тут? Игорь? Это ты, засранец? Я тебе сейчас такую песню спою, ты обзавидуешься! Шаги. Тяжёлые, неторопливые. Из темноты возникла фигура. Игорь. Он выглядел... не так. Измождённо. В его глазах читалась не злоба, а какая-то лихорадочная, замученная решимость. — Заткнись, — безразлично бросил он. — Ага, щас! — парировал Богдан, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Ты вообще знаешь, кто мой напарник? Он тебя на молекулы разложит! Он уже, наверное, тут... Он замолчал. Потому что из темноты вышла вторая фигура. Женщина. И Богдан на мгновение остолбенел. — Коршунова? — выдохнул он в полном недоумении. — Вы? Но... почему? Мы же работали на вас! Женщина вышла на слабый луч света, падающий откуда-то сверху. Да, это было её лицо. Те же черты, та же стрижка. Но что-то было не так. Выражение. Оно было жёстче. Холоднее. В глазах светился не ум и воля, как у их клиентки, а надменность и жестокость. Она смотрела на него с лёгкой, презрительной улыбкой. —Бедный, глупый мальчик, — её голос был похож, но в нём были другие, ядовитые нотки. — Ты даже не понимаешь, в какую игру играешь. И Богдан понял. Это была не Алина Коршунова. Это была её тень. Её антипод. Он откинулся на стуле и медленно выдохнул, на его лице расплылась самая наглая, самая безумная ухмылка, на которую он только был способен. — Охренеть, — с почти что восторгом прошептал он. — У неё есть злая сестра-близнец. Это же просто... классика! Лайкер обзавидуется. Его сердце бешено колотилось от страха, но азарт бил через край. Они с Олегом попали в самую гущу чего-то большого. И теперь всё зависело от того, успеет ли его детектив вовремя сложить пазл. А он даже не сомневался, что успеет.