Непрофессиональный интерес

Город за окном автомобиля превратился для Олега в подобие тактической карты. Каждая улица, каждый переулок, каждый человек оценивались с одной-единственной точки зрения: могут ли они привести к Богдану. Он не спал. Не ел. Он был машиной, движимой одной программой — «Найди». Его методы больше не имели ничего общего с законом или его прежними принципами. Он взламывал базы данных, подключался к камерам наблюдения через старые, забытые бэкдоры, оставшиеся с тех времён, когда он работал не совсем на стороне закона. Он стал тенью, призраком, который давил на всех, кто мог быть хоть как-то связан с Игорем. Принцип «никаких пыток» был отброшен, как пустая шелуха. Это была роскошь, которую он не мог себе позволить. Пока его Гавер был в руках у этих тварей, любое средство было оправдано. Игорь, нервный и измотанный, вышел из круглосуточного магазина с пакетом в руках. Он озирался по сторонам, как загнанный зверь. Олег наблюдал за ним из тени арки напротив. Он не просто злился. Он был воплощением холодной, безжалостной ярости. Он настиг его в глухом переулке, в двух шагах от его подъезда. Рука в чёрной перчатке грубо зажала ему рот, другая приставила к горлу холодный клинок охотничьего ножа. — Где он? — голос Олега был низким, сиплым, лишённым всяких эмоций, кроме обещания боли. Игорь захрипел, забился в истерике. Олег оттащил его глубже в темноту, прижал к кирпичной стене. — Я... я не знаю! Клянусь! —Врёшь, — плоским, безжизненным тоном констатировал Олег и провёл лезвием по его щеке. Тонкая красная линия выступила на коже, за ней выступили капли крови. Игорь закричал в его ладонь. Допрос длился вечность. Олег был методичен и безжалостен. Каждый новый разрез на руках, на ногах, на лице сопровождался одним и тем же вопросом: «Где он?». Он не кричал, не злился. Он был хирургом, проводящим болезненную, но необходимую операцию. Он видел только цель. И слышал в ушах тиканье часов, отсчитывающих время, которого у Богдана могло не оставаться. В конце концов, Игорь, истекая кровью и слезами, сломался. Он выпалил адрес. Старый заброшенный складской комплекс на окраине. Номер помещения. Олег смотрел на него — жалкого, сдавшегося, ничтожного. В его голове чётко и ясно возникло два варианта. Оставить его. Или убрать. Оставить — значит рисковать. Он мог поднять тревогу. Предупредить сообщницу. Логика, холодный расчёт, всё, чем он всегда руководствовался, кричало: «Ликвидировать угрозу». Но сейчас это была не логика. Это было нечто иное, более тёмное. Это была ярость за каждый испуганный взгляд Богдана, за каждый его дурацкий смех, который они посмели отнять. За ту самую царапину на его щеке, которую он сам чуть не стёр тогда, на крыше. Олег двинулся резко, почти не думая. Единственное быстрое, точное движение. Глухой хрип, и тело Игоря обмякло у него в руках. Олег не смотрел на него. Он, тяжело дыша, оттащил тело к мусорным контейнерам и закинул его внутрь, под груду чёрных пакетов. Руки делали свою работу автоматически. Потом он сел в машину и поехал по новому адресу. В его глазах не было ни сожаления, ни ужаса. Только пустота и всё та же ярость, теперь направленная на новую цель. Заброшенный склад встретил его гробовой тишиной. Он выломал дверь ногой, не скрывая звуков. Ему было всё равно. — Гавер! И тогда он увидел его. В луче света от разбитого где-то окна, привязанного к стулу. Богдан был бледен, под глазом цвел синяк, губа разбита, на руках были красные полосы от верёвок. Но его глаза... его глаза были живыми. Испуганными, измученными, но живыми. — Олег... — его голос сорвался на шёпот, полный невероятного облегчения. Олег бросился к нему, сорвал с него верёвки, почти порвав их. Он запустил пальцы в его волосы, откинул его голову, проверяя, цел ли он, жив ли, всё ли с ним в порядке. Его руки дрожали. — Ты... идиот, — выдохнул Олег, и его голос наконец дал трещину, в нём послышались сдавленные, дикие нотки. — Бестолковый, болтливый идиот... И Богдан, не думая, повинуясь pure impulse, потянулся к нему и прижался губами к его губам. Это не было похоже на тот первый, отчаянный, «перезагружающий» поцелуй. Это было что-то другое. Медленное, дрожащее, полное непроизнесённых слов — страха, благодарности, чего-то такого, что не имело имени. И Олег... ответил. Он впился в его губы с той же яростью, с которой минуты назад лишал жизни другого человека. Но теперь эта ярость преобразилась. Он обхватил Богдана, прижал к себе так сильно, что тому перехватило дыхание, и целовал его, как тонущий целует глоток воздуха. Как единственную ниточку, ведущую обратно к свету. Богдан издал сдавленный стон, его пальцы вцепились в волосы Олега, спутались в них. Они дышали друг другом, забыв обо всём — о боли, о страхе, о трупе в мусорном баке. Они разомкнулись одновременно, запыхавшиеся, ошеломлённые. Они смотрели друг на друга широко раскрытыми глазами, не в силах произнести ни слова. Никто не понимал, что только что произошло. Или не хотел понимать. И в этой звенящей тишине послышались чёткие, уверенные шаги в коридоре. Олег мгновенно пришёл в себя. Он резко оттолкнул Богдана за спину, встал перед ним, выхватывая окровавленный нож. В проёме двери появилась она. Та самая женщина — двойник Коршуновой. На её лице играла холодная, торжествующая улыбка. — Как трогательно, — произнесла она, и её голос, такой похожий и такой чужой, звенел в пустом помещении. — Детектив находит своего потерянного щенка. Я почти растрогана. Олег двинулся на неё с тихим рыком, но замер на месте. Она не шелохнулась, лишь плавно подняла руку. В ней был небольшой, но смертельно серьезный пистолет с глушителем. Дуло смотрело прямо в центр лба Олега. — Брось нож, мистер Луганский, — сказала она мягко. — Игра окончена. Вы оба проиграли. Олег замер, его взгляд метался между женщиной и Богданом, который тяжело дышал у него за спиной. Он сжал рукоятку ножа так, что пальцы побелели. Он мог бросить его. Мог попытаться атаковать. Но он видел её глаза. Холодные, уверенные, безжалостные. Она была готова убить. Сразу. Без разговоров. И он понимал, что любое его движение может стать последним для него. И для Богдана. Он стоял на мушке, и весь его мир снова сузился до одной-единственной, невыносимой точки.