Причины любить катастрофы

Минхо мог бы поклясться, что за последние три дня Хан Джисон не выходил из своей комнаты. Не считая редких звуков, доносившихся сквозь дверь: хлопков, приглушённых стонов (лучше не уточнять, каких) и неразборчивого бормотания. Дом при этом оставался подозрительно чистым, блестящим — что означало одно: весь творческий хаос сейчас заперт за той самой дверью в комнату гения. Сегодня была пятница. А значит, ужин на Минхо. «И слава богу», — хотелось бы добавить, и даже с интонацией. Ли включил первую попавшуюся дораму на телевизоре, поставил воду на плиту и задумался, чем бы таким порадовать себя в этот приятно скучный вечер. Пусть будет японский ужин: рис, мисо-суп, немного овощей в темпуре, возможно, омурайсу. Хочется чего-то тёплого, уютного, простого — в духе тех вечеров, когда всё идёт по плану и всё предсказуемо. Как же этого порой не хватает. Сначала дорама шла на фоне, как привычный уютный шум: нежная музыка, опущенные взгляды, робкие диалоги, безумно длинные драматичные паузы. А в какой-то момент Минхо заметил, что стоит с ножом в руке, не двигаясь, и с замиранием сердца ждёт... Поцелуя? Признания? Эй, какой тут поцелуй — это же только вторая серия. — Чёрт, — выдохнул он, мотнув головой. — Надо готовить, а не залипать в сопли. Когда всё уже почти было готово, зазвонил телефон. Он на автомате дотянулся до него, не отрываясь от плиты. — Ли Минхо, слушаю, — бегло проговорил Ли. — Добрый вечер, это курьер. Здесь посылка для Хан Джисона. Ваш номер указан как контактный. Заберите, пожалуйста, я уже внизу. Минхо закатил глаза и сдержал вздох: — Конечно. Сейчас выйду. У двери его ждал курьер — с коробкой, аккуратно перевязанной чёрной лентой с печатью «Sins». Минхо взвесил её в руках: лёгкая, но что-то в ней точно есть. Он постучал в комнату Джисона: — Эй, тебе посылка. — Оставь за дверью! — отозвался откуда-то из-под подушки приглушённый голос. "Надеюсь, его творческий кризис не усилится с этим хобби", — про себя хмыкнул Минхо, аккуратно опуская коробку на пол. Когда он вернулся на кухню, сзади хлопнула дверь — видимо, Хан всё же вышел из своего логова, чтобы забрать посылку. Хо пожал плечами и продолжил варить рис. Спустя полчаса ужин был полностью готов — сервирован, аккуратно, почти по-праздничному, как будто он ждал гостей. Он боялся представить, как выглядит Хан после трёхдневного затворничества — наверняка, как неудачный эксперимент эволюции, забытый в процессе. Минхо подошёл к двери комнаты Джисона и постучал. — Джисон, ты будешь ужинать? В ответ — глухой звук, словно кровать ударилась о стену. Потом тихий стон. Минхо нахмурился. Он вернулся к столу, сделал пару глотков горячего чая и уже собирался есть, как из комнаты донёсся странный, тревожный скрежет и что-то, подозрительно похожее на полукрик-полустон. — Всё хорошо? — крикнул он лениво, не вставая. — Всё замечательно! — отозвался Джисон с явной, почти маниакальной радостью в голосе. Живой. Отлично. Минхо включил дораму и принялся за ужин, уверенный, что аромат еды не заставит Джисона прятаться вечно. Но… что-то в этом "замечательно" было слишком воодушевлённым и вдохновлённым, чтобы быть безопасным. Такое уже было. И закончилось, мягко говоря, неудачно. Через двадцать минут дверь хлопнула, и в кухню буквально влетел парень — явно после душа, сияющий, взъерошенный, с раскрасневшимися щеками, в обнимку с кипой исписанных листов. — Я дописал первую часть! — заявил он, словно держал в руках как минимум вторую «Божественную комедию». — Приготовься, Минхо. Сегодня ты мой первый читатель! Это шедевр! Ли медленно поднял глаза и посмотрел на него поверх чашки с чаем. «Помогите, я от прошлого ещё не отошёл», — беззвучно пронеслось в его голове, где теперь поселилась картина обугленных маффинов и двух дней уборки кухни — в одиночку, между прочим. — О, вечер хлеба и зрелищ, — вздохнул он с той самой иронией, которой обычно спасался в особо сложных ситуациях. — Начнём с хлеба? — Поддерживаю! — воскликнул Джисон и аккуратно отложил рукописи. Тут же вцепился в палочки. — Я умираю с голоду! Сосенд молча положил ему двойную порцию риса, с лёгким предчувствием надвигающегося… зрелища. — Хан, — спокойно спросил Ли, когда сосед уже ел с таким фанатизмом, словно все три дня его не кормили, а его щёки забавно раздувались (что не могло не вызвать улыбку), — а что в посылке? Джисон замер на секунду, будто только сейчас вспомнил о ней. — А, посылка? Так, мелочи. Проверка одной… гипотезы. Кстати, помнишь, ты говорил про вето? — Какое ещё вето? — насторожился Минхо. — Ну, на сексуальные сцены… — Джи поднял глаза, в которых уже плясали чертята. — В общем, я как художник… как писатель… Я так вижу сюжет, понял? Минхо тяжело вздохнул. Где Джисон — там всегда что-то не по плану. А где что-то не по плану — там, как правило, начинается самое интересное. Ужин был доеден. А значит… пора открывать шедевр Хана Джисона. Джисон подал мужчине стопку листов и уставился на него. Глаза Ли выхватывали бегло отдельные слова, а на руках, кажется, стали подниматься волосы. Он поперхнулся, стараясь сдержать смех, и принялся читать. “Сначала он вошел в мой дом, а после в мою душу” Он ворвался в мою жизнь внезапно, как неожиданный утренний «звоночек» — в самый неподходящий момент, но чертовски убедительно. Дверь с грохотом хлопнула, и он вошёл — высокий, с ухмылкой, острой, словно лезвие, способной разрезать даже твёрдый сыр, да так, что хочется самому оказаться этим сыром и быть разрезанным. В руках он держал сковороду. — Привет, — его голос был густым и бархатистым, будто он только что проглотил бас-гитару и играл на ней губами. — Я твой новый сосед. У тебя соль есть? «Соль?» — я замер. — «Милый, если бы ты знал, сколько у меня соли внутри…». Но вслух, как джентльмен, я сказал: — Да, конечно. Проходи. Соль на кухне… и, возможно, кое-что ещё. Он вошёл в мою кухню, а вместе с ним вошёл ветер перемен и сумасшедшего желания. Моя дверь была открыта, но теперь открытым было и моё сердце. А, ну и ширинка тоже. Мы стояли на кухне. Его плечи были настолько широкими, что я ощущал себя крошечным, зажатым между двумя скалами. — Спасибо, — сказал он. — Ты выглядишь... голодным. «Да, голодным по тебе, Майкл… эм, таинственный незнакомец», — хотел вырваться крик, но я лишь кивнул от страха. Он развернулся, чтобы уйти, и я увидел — его спину. Она была как аллея из соблазнов, грехов и соблазна. Каждому позвонку я мысленно дал имя и хотел прижаться к каждому сантиметру, бедра, ягодицы… словно это были сочные персики, которые можно было бы отрывать долго и с наслаждением. — Ты заходи, если что, — сказал он, и его голос стал чуть мягче. — А если я… уже "если что"? — ляпнул я, хотя сердце билось, как бешеное. Он посмотрел на меня. Глубоко, прямо в душу, словно читал мои мысли. Потом повернулся и ушёл. Я остался стоять в прихожей, держа в руках соль и остатки надежд. Мои боксеры уже не могли удержать бурю чувств, и я знал — это только начало. Ли пробежался бегло глазами, зацепившись на моменте: Его дыхание было густым и тёплым, как свежий пар над сковородой, а руки — сильными, но нежными, как повар, который любит своё дело. Я чувствовал, как наши инструменты — находят друг друга в этом странном танце притяжения. Каждый жест, каждое прикосновение, словно солёная щепотка, добавляло перчинки в наш рецепт. Его губы охотились за моими, жадно, как повар, который не может насытиться своим шедевром. Я ответил ему, как омлет на плите — мягко, но страстно, позволяя «горячему инструменту» вести меня в мир сладких ощущений. Наши тела стали кастрюлями и крышками, идеально подходящими друг другу. Мы взбалтывали и перемешивали нашу страсть, пока не достигли пика — взрыва вкусов и эмоций. Мужчина прервал чтение нового шедевра Хан Джисона и старался сдержать смех, но это казалось нереальным. — Клянусь, Джисон, я не верю, что человек, который написал сотню потрясающих песен, написал и это, — под конец Ли просто не смог сдерживаться и засмеялся в голос, уронив голову на стол. — Прости меня, но это пиздец, при всей моей любви, — он не мог остановить смех, который рвался из него. — Молю, прости! Джисон вскинул подбородок, чуть надув губы, скрестил руки на груди. — Ну знаешь что, Ли Минхо… — начал он с достоинством и обидой в голосе. — Я, между прочим, раскрыл в нём душу. Искал сюжет, форму, глубину. Минхо чуть приподнял голову, всё ещё задыхаясь от смеха, но взгляд у него был мягкий, полный тепла. — Ты что-то раскрыл, Джисон. Не знаю, душа ли это была… но ты определённо что-то раскрыл в себе. — Всё, — с серьёзным видом заявил Хан, вставая и направляясь к дивану. — Я обижен. Моё тонкое чувство прекрасного растоптали. Мой роман — шедевр современной эротики — назвали пиздецом. Я ухожу. Буду жить в лесу, где меня поймут одни лишь белки. — К сородичам собрался? Прости, Джи, но с такими фантазиями тебя ни в одно дупло не пустят. Хотя с виду не скажешь… Главное, не читай им это вслух, они этого не заслужили, — хрипло протараторил Минхо, утирая глаза от выступивших слёз смеха. Джисон выдержал паузу, потом взорвался смехом сам, опускаясь на диван и прикрывая руками глаза. — Да ладно, я это написал за последний час под бутылку пива, что оставалась в запасе. Но это почти постмодерн. — Почти? — Ли посмотрел на него с приподнятой бровью. — Ну… Я всё-таки искренне надеялся, что сцена с… инструментами… произведёт впечатление. — Она произвела. Я теперь на кухонную утварь смотреть не смогу. Ли прошёл до дивана, сел рядом с парнем, похлопывая его по плечу, и, не глядя, кинул листы на стол. — Если это и был литературный провал… то один из самых лучших, что я читал. И, кажется, с сегодняшнего дня я официально фанат твоих хобби. Джисон лениво откинулся назад, положив голову Минхо на плечо. Его пальцы нежно перебирали прядь волос у виска Ли. — Обсудим момент, что своё вдохновение ты черпал в теме горячих соседей? — повернул голову к парню Джисон и слегка провёл пальцами по его затылку, приближаясь к шее. Минхо улыбнулся. Джисон медленно повернул голову, чтобы посмотреть на него. — Боже, Минхо. Я последние три дня только тебя слышал, — Джисон улыбнулся, прищурившись, — разгуливающим по квартире и ругающимся, что с посуды ничего не отмывается. Где мне ещё было вдохновение брать? Минхо тихо засмеялся, в ответ взял руку Джисона и сжал её. Чуть прикрыв глаза, парень прижал его к себе ещё крепче, нос коснулся затылка соседа. Тепло, близость и лёгкое покалывание в груди — всё смешалось. Ужасный писательский талант — это была ещё одна причина любить Хан Джисона.