Причины любить катастрофы

Минхо давно начал замечать перемены. Джисон всё так же улыбался — легко, искренне, с лёгким прищуром в уголках глаз, но за этой улыбкой всё чаще проступала усталость. Творческий кризис день за днём сжирал его изнутри, и это было заметно. Он стал всё чаще засыпать на диване, с исписанным от корки до корки блокнотом в руке, в куче сломанных ручек и недопитых чашек кофе. Кошмары возвращались. Ли молча укрывал его пледом, гасил свет и, когда позволял себе, осторожно опускался рядом — просто чтобы быть рядом. Иногда разрешал себе кончиками пальцев провести по щеке, иногда — погладить по голове. Они не были вместе. Никогда официально, никогда открыто. Когда они только познакомились, оба были в отношениях. И это была та самая категория «друзей», о которых все шепчутся: «А они точно просто друзья?» — потому что между ними всегда искрила химия. Но оба знали: есть черта, и её нельзя переступать. Отношения сменялись, но неизменной оставалась их дружба. Даже когда Хан вернулся домой в вечер расставания, он отчаянно рыдал у Хо на коленях, из последних сил, всхлипывая, выкрикивал вопрос: «Минхо, неужели меня так сложно любить?» — всё оставалось в рамках. Никаких шагов, никаких обещаний, никакой неопределённости. Просто дружба. Потому что иначе было бы нечестно. Так было правильно. Неправильно было бы потерять друг друга, переступив черту. В тот вечер Хо поклялся, что Джисон никогда больше не задаст этот вопрос. Потому что легко его любить. Слишком легко. Дышать сложнее, чем любить его. Прошёл ещё целый год. Год, в котором всё стало одновременно сложнее и проще. Их отношения начали напоминать брак со стажем: рутина, общие завтраки, усталые вечерние разговоры, совместно прочитанные книги, вся классика кино. Иногда становилось по-настоящему страшно — от мысли, что все культовые фильмы они посмотрели вместе. А значит, если с их дружбой что-то случится, им останется лишь вечность, в которой нельзя будет обсудить ни один шедевр кинематографа с другими. Катастрофы Джисона случались регулярно, его творческая энергия порой прорывалась в самых неожиданных формах, хотя чаще он всё же часами сидел в студии, открывая для себя новые ритмы, тексты и смыслы. Хан был гением, хотя сначала это понимали далеко не все. Чан и Чанбин стали первыми, кто разглядел за смешными очками юного творца, отдающего себя музыке без остатка, и тут же заключили с ним контракт, о чём позже пожалели все, кто не обратил внимания на демо-записи молодого парня. Для них Хан был золотой жилой. Джисон был раненым в сердце поэтом, когда в руках оказывалась гитара, и мог тут же превратиться в жестокого зверя, стоило только включиться биту. Всё это уживалось в одном теле, которое со стороны казалось сильным и при этом хрупким. Он не просто знал — он чувствовал, как разорвать в клочья и как исцелить без шрамов одной лишь музыкой. Иногда Джи возвращался после работы в студии едва стоящим на ногах, с пунцовыми щеками и хмельными глазами, в которых плескалось что-то острое и хищное. В такие моменты он обнимал Минхо так, словно мир вот-вот рухнет, и только он способен спасти от окончательной потери контроля. Он прижимался всё ближе, утыкаясь носом в шею, пока губы не смещались в сторону — сначала случайно, потом целенаправленно. Он пробовал. Осторожно, каждый раз проверял границы дозволенного. Подбородок дрожал, пальцы сжимали футболку Ли так, словно тот мог исчезнуть в следующую секунду. Поцелуи начинались на границе челюсти, едва касались уголка губ. Но стоило Минхо не отстраниться — всё менялось. А он никогда не отстранялся. Контроль рушился за секунды. Хан срывался, теряя прежнюю осторожность. Его губы оставляли горячие, лихорадочные следы — словно каждый участок на теле Минхо сгорал вместе с остатками самообладания. Джисон прикусывал, втягивал кожу, словно хотел оставить след, доказательство того, что это был не сон, чтобы утром убедиться в этом. Он был дерзким, голодным и совсем не таким, как полагается «просто другу». Как голодный зверь вылизывал чувствительные участки под ухом, вдоль ключицы, срывался на шею. Скользил вниз, исследуя каждый миллиметр, стараясь отыскать в теле Минхо потерянный фрагмент себя. Не находя, возвращался и с раздражением впивался в губы, проникая внутрь, двигаясь настойчиво и грубо. Он играл, исследовал и знал, что с каждым движением сильнее подрывает Ли изнутри. Языки скользили, переплетались, вызывая дрожь, которую кожа не могла сдержать. С каждым разом поцелуи становились всё более жадными. Это была жажда, сдерживаемая годами. Губы двигались быстрее, язык проникал глубже, обжигая изнутри всё. Квартира наполнялась стонами отчаяния и наслаждения, дыхание сбивалось, а руки… Они были везде, и, кажется, в этот момент забирались до самого сердца. Но они останавливались. Раз за разом, ударяясь о черту, которую сами молчаливо провели в тот вечер. Утром Джисон никогда не помнил вечера, Минхо никогда не напоминал. Но улики на шее предательски говорили о том, что они снова не сдержались. С каждым месяцем между ними всё чаще трещала по швам хрупкая нить «просто дружбы». Оставаясь внутри голодными хищниками, снаружи они были друг для друга убежищами. И всё же оба боялись потерять это хрупкое «мы», переступить черту, ошибиться и остаться одинокими в мире, где за пределами их квартиры они J.One — знаменитый рэпер, а Lee Know — человек, управляющий чужими желаниями и скрывающий скандальные секреты музыкальной индустрии. Только здесь, в их квартире, существовала свобода. Минхо склонился и легко коснулся губами щеки спящего Джисона. Укрыл его, поправил плед и направился к выходу из гостиной. — Минхо, останься, пожалуйста, — голос Джисона был хриплым, едва слышным, тихим шёпотом из-под одеяла. Но в нём прозвучало то, что Минхо не мог проигнорировать. Ли обернулся и остановился. Несколько секунд он просто смотрел на него — растрёпанного, с едва приоткрытыми глазами, выглядывающего из-под пледа. — Ты не спишь? — тихо спросил Хо, подходя ближе. — Спал… пока не почувствовал, что ты уходишь, — Джисон открыл один глаз, уставился на него. Взгляд был уязвимый, почти испуганный. — Просто останься, ладно? Минхо остался. Конечно же он остался. Он не знал, где проходит грань между их дружбой и чем-то большим. Может, её и не было никогда вовсе. Но в эту секунду всё, что он знал, — это то, что человек с потерянным вдохновением, отчаянно пытающийся уцепиться за любую возможность разжечь огонь внутри себя, был ему дороже, чем кто бы то ни было. Минхо сел у подножия дивана на пол, прикрыв глаза, и молча накрыл рукой ладонь Хана. Это была ещё одна причина любить Хан Джисона.