Причины любить катастрофы

Этот вечер обещал быть по-настоящему особенным: Хан Джисон с удивлением для самого себя сумел испечь кексы и впервые не устроил пожар. Один из них, конечно, всё-таки не уцелел — упал на пол, когда парень заботливо раскладывал их на тарелке, но на фоне прежних попыток это была мелочь. Кухня осталась цела, плиту не пришлось отмывать, и даже шоколад растопился аккуратно — на водяной бане, как в рецепте. Он выложил маффины на тарелку, один специально поставил неровно, чтобы «придать жизни», сделал фото. Снимок полетел в чат с Минхо с подписью: «Дорогой, жду тебя дома». Он отложил телефон. Что-то подсказывало, что Ли не ответит сейчас — вообще, это скорее было исключением, если старший отвечал сразу. Хан не расстраивался. Он знал, что Минхо всё равно увидит и оценит этот шедевр. Время близилось к вечеру, старший должен был вернуться через несколько часов — самое время потратить их на уборку, которой в этот раз было немного. Примерно через десять минут в замочной скважине щёлкнул ключ. Минхо вошёл — как всегда, с лёгкой сутулостью в плечах и выражением усталости, едва смягчённым тёплой, почти ленивой улыбкой. В одной руке он нёс холст и мольберт, в другой — пакеты, из которых торчали кисти, тюбики краски, палитры и куча вещей, которые с расстояния рассмотреть было непросто. Весь этот набор в сочетании со сдержанной внешностью и костюмом Минхо казался странным, почти неуместным — но отчего-то прекрасным. Хотелось просто задержать дыхание и любоваться. — Что это? — Джисон вскинул бровь, обводя взглядом покупки и самого Ли. — Как насчёт стать новым Ван Гогом? — усмехнулся мужчина, ставя пакеты на пол. — Если не ошибаюсь, Ван Гог умер в нищете и одиночестве, — отозвался Джи, даже не пытаясь скрыть скепсис. — Тогда пусть будет Пикассо? — приподнял бровь Хо. — Приемлемо, — хмыкнул Хан и начал раскладывать краски. — Я просто подумал, — тихо сказал Минхо, — может, это поможет тебе… почувствовать вдохновение. Я не знал, что выбрать, поэтому взял всё. Хан принял пакеты и начал разбирать покупки с видом, словно получил подарок, о котором никогда не думал, но в момент распаковки понял, что о нём-то и мечтал. На мгновение он повернулся к сосенду — их взгляды встретились. Хан ценил это. Он ценил, что Мин показывал заботу не словами, а действиями. — Мне нужна модель, — сказал Джисон. — Что?.. — Минхо коснулся губ пальцами, будто пытаясь понять, не ослышался ли. — Падай на диван, буду рисовать тебя, — Хан подошёл ближе и подтолкнул его ладонями. Минхо послушно откинулся на спинку. Было видно — он не понимал, что именно сейчас происходит, но не хотел это останавливать. Джисон подошёл ближе. Его голос звучал чуть ниже обычного, и в нём ощущалась смесь волнения и чего-то более интимного, чем раньше. Старший устроился на диване без возражений. — Это… лишнее, — он кивнул на рубашку Минхо. Не дожидаясь разрешения, начал расстёгивать пуговицы чёрной ткани. Пальцы на мгновение замерли на первой — словно раздумывая, стоит ли двигаться дальше. Через несколько секунд он принялся расстёгивать одну пуговицу за другой — медленно, сосредоточенно, с той самой внимательностью, с какой обычно работал над текстами. Хан не спешил, наслаждаясь тем, как под его руками открывается кожа — тёплая, гладкая, с рельефом мышц. Он аккуратно снял с плеч рубашку, задевая пальцами кожу. Минхо резко втянул воздух, но не отстранился — глаза смотрели снизу вверх, ловя реакцию. Что-то дёрнулось внизу живота Джисона. Он резко отстранился, отвёл взгляд и шагнул к мольберту. Потребовалось ещё несколько минут, чтобы настроиться. Он разложил краски, баночки, кисти и начал. Он работал почти два часа, не отрываясь от тела Минхо, освещённого мягким вечерним светом. Его глаза цеплялись за всё: изгиб пресса, острые ключицы, родинку на носу, тонкие губы, растягивающиеся в неловкой улыбке, прямой нос, взгляд — открытый, тёплый, почти кошачий. В этот момент Джисон впервые за долгое время почувствовал себя как в студии звукозаписи, когда вдохновение не нужно ловить — оно просто есть. Это заметил и Ли: казалось, что и не было этих двух месяцев кошмаров, панических атак, изорванных блокнотов и бессонных ночей Хана. В глазах младшего было то самое вдохновение, с которым он обычно творил. Взгляд горел, а его лицо приобрело серьёзные, сосредоточенные черты, придававшие Джисону зрелости. Он рисовал с увлечением, почти с обсессией. В голове Хана крутилось назойливое: "Смотреть, но не трогать". Джисон не слышал, как тикали часы, не замечал, как садится солнце. Его не волновало, что получается на холсте — вдохновение было не в этом. — Я закончил, — наконец выдохнул Хан, и его голос чуть дрогнул. Мужчина, всё это время лежавший совершенно неподвижно, словно боясь испортить момент даже дыханием, поднялся и подошёл к холсту. Увидев изображение, он замер. — Ты серьёзно? — он моргнул и присмотрелся к рисунку кота. На картине был кот. Такой, какого обычно рисуют дети — состоящий из семи овалов: три — тело, четыре — лапки. Глазки — точки, ушки — треугольники, хвост — торчком, будто его ударило током. И краткая подпись: «Это ты». Минхо начал смеяться — сначала тихо, потом громче, потом в голос, захлёбываясь, задыхаясь, падая на кресло напротив шедевра. — Ты рисовал это два часа?! — спросил он, задыхаясь. — Он красивый! — Джи покраснел. — Мне говорили, что я похож на кота, но… это?! Серьёзно?! Если я выгляжу как он, мне срочно нужно к врачу. Ли всё не мог остановиться. Именно это и стало последней каплей. Он никогда не мог просто замолчать... — Замолчи, Минхо! — повысил голос Хан. — Хан, ну нет, ну серьёзно... Если сгоревшие кексы и помятая кружка — это ещё романтично, то это... — продолжал мужчина. Он не договорил, потому что Джисон сорвался. В прямом и переносном смысле. Младший влетел в Ли, толкнул к дивану и прижался всем телом — резко, горячо, будто через поцелуй хотел вбить в него весь спектр своих чувств. В этом поцелуе было всё, чего он боялся сказать словами: страх быть отвергнутым, желание быть рядом, злость на самого себя за то, что не может остановиться, и тихая, невыносимая нежность, разрываемая обидой и яростью. Он тянул губы Минхо, отстранялся, целовал снова, тонул в этом поцелуе, будто хотел влить в него всё: злость, растерянность, боль — и, самое страшное, любовь. Пальцы врезались в плечи, сползали к груди, сжимали, оставляли следы в районе сердца, каждым действием он хотел выгравировать: «Я хочу здесь быть». Джи кусался, оттягивал губу, каждым движением мстил за всё — за действия и бездействие Минхо. Руки скользили по гладкой груди, пальцы врезались в ключицы, сползали к шее, в порыве он, обхватив горло старшего рукой, Хан уже не сдерживался — чуть надавив, с остервенелым напором продолжил проникать языком в рот. Чтобы Ли не просто замолчал — чтобы он потерял дар речи. Было жарко, ужасно, чертовски жарко. Кот не терял времени: его пальцы проникали под футболку младшего, сжимали узкую талию, ответно кусали и оставляли следы от взаимных обид и месяцев сдерживания желаний. Джисон жадно отмечал ключицы, шею, стараясь оставить как можно больше следов себя. Хо оттягивал его волосы, открывая доступ к шее, и припадал к любому участку кожи, что мог достать. Казалось, что становилось тесно — между ними, в комнате, и главное — в штанах. Хан прижимался всё ближе, сверху ерзая на бёдрах Ли. Пальцы скользили по торсу. Он дотронулся до ремня — будто случайно, но потом уверенно. Пряжка лязгнула, почувствовалась нарастающая вибрация между ними… Вибрация? — Хани… — выдохнул Минхо. Голос был срывающимся, но не останавливающим. — Мне нужно ответить… — Чёрт, — прошептал он, отстраняясь и доставая мобильный. — Ли Минхо, да... Хорошо. Еду, — сказал он после короткой паузы, не глядя на Джисона. В этот момент Ли не смотрел в глаза младшего. Просто не мог. — Мне нужно уехать, — сказал Минхо тихо, осторожно, чуть прикусив губу. — Хорошо, — глухо ответил Хан. Джисон потух. Голос был тихим, но опасным — словно одно мгновение, и вся стена, выстроенная годами, разрушится. Эмоции отключились, а сердце, наконец-то, забилось. Конечно, это был не первый их поцелуй. Но первый — когда оба были в трезвом уме и памяти. Ли встал, аккуратно снял Хана с себя, натянул рубашку, убрал телефон в карман. Он не знал, что сказать, впервые не знал. Взгляд скользнул по Джисону, но не задержался. — Не жди меня. Я не знаю, во сколько освобожусь, — пробормотал Минхо, виновато опуская глаза и направляясь к двери. И он ушёл. А Хан остался. Остался один на один с чувством, которое либо только что ожило… Либо окончательно сдохло. Джисон ещё долго сидел в пустой комнате, не двигаясь. Просто сидел на полу и смотрел на холст, где теперь поселился кот — с пушистым хвостом, с глазами-точками, с подписью, как у ребёнка. Он нарисовал это с любовью. С дурацкой любовью к этому Ли Минхо. Хан медленно встал, бросил взгляд на кухню — кексы на столе были немым напоминанием о том, что он старался. Парень приблизился к холсту, провёл пальцами по краске — чуть шершавой, ещё не до конца высохшей, он резко поднёс руку к губам и стиснул зубы, чтобы не заорать. Следующее происходило уже не с ним: он скинул мольберт, начал сметать всё, что попадалось под руку — краски, кисти, баночки с водой. К чёрту всё это. К чёрту искусство, музыку, вдохновение. К чёрту эту улыбку. К чёрту эти губы. К чёрту его «не жди меня». К чёрту этого Ли Минхо. Холст с котом шлёпнулся на пол, отскочил и ударился о ножку стола. Он не сломался. Конечно. Тот дурацкий кот выжил. А вот Джисон нет. Это была первая причина возненавидеть Ли Минхо. Часы тикали, Хан снова и снова бросал взгляд на циферблат на стене, словно одной лишь силой мысли он мог заставить стрелки пойти быстрее. Вокруг царил беспорядок: краски растеклись по полу, оставляя цветные пятна на мягком бежевом ковре, они смешались на руках, на его футболке. Комната постепенно погружалась в темноту, кажется, даже она устала ждать Минхо. Джисон так и остался сидеть на полу, прислонившись к стене, взгляд его уткнулся в пространство, не фокусируясь ни на чём. В голове без остановки крутились вопросы: Куда он уехал? Почему так внезапно? У них был общий календарь, и в расписании не было ни встреч, ни мероприятий, ни съёмок. Минхо не исчезал вот так — просто и молча, он не из тех. Особенно в такие моменты. Мысли продолжали крутиться по кругу, как заевшая пластинка, и, устав от этой пережёванной мыслительной жвачки, Джисон всё-таки решился: набрал номер, который помнил наизусть, на том конце ответили. Но вместо голоса Ли по ушам ударила громкая музыка, смех, чьи-то возбуждённые крики, веселье. Несколько секунд шума — и звонок был сброшен. Парень застыл, сжимая телефон в руке со злостью, хотел бы он не думать дальше, не раскручивать эту нитку, но его осенило. За всё время, что они жили вместе, у него ни разу не возникло даже предположения, что у Минхо может быть кто-то ещё. Не потому что они были вместе в привычном понимании, а потому что мысль сама по себе казалась невозможной, даже нелепой. Глупо? Наверное. Этот мужчина был красивым, успешным, умным, внимательным, заботливым и чертовски привлекательным. Он не выглядел как человек, который может быть один. И тем более один так долго. Почему эта мысль впервые пришла ему в голову только сейчас, когда всё рушится? Почему раньше он не замечал, что всё между ними держится на невысказанном, на «почти» и «не сейчас»? За всё это время, проведённое под одной крышей, они ни разу не зашли дальше редких, сбивающих дыхание поцелуев. А ведь ему хотелось — очень. Хотелось больше, глубже, ближе, хотелось пересечь эту черту. И вот теперь, сидя в темноте, среди запаха краски и беспорядка, Джисон впервые ясно понял, насколько прозрачной была связь. Им действительно было хорошо вместе, по-своему уютно, тепло, но чем дольше всё это длилось, тем мучительнее становилось. Не потому что не было чувств, а потому что их становилось слишком много, чтобы дальше притворяться, что это просто соседство, дружба, игра во флирт. А двигаться вперёд они не могли или не хотели, так и застряли в пространстве между "ещё нет" и "уже нет". Самое ужасное заключалось в том, что даже сейчас, оказавшись в точке, где кто-то из них должен был наконец сказать вслух: "Я тебя люблю". Джисон поймал себя на пугающем ощущении, что уже поздно. Это осознание болезненно нарастало в груди. Он лёг на бок прямо на холодный пол, обхватив руками колени, свернувшись, словно у него получится спрятаться от мыслей, которые давили на него; плечи вздрагивали не от холода, а от эмоций, которые он пытался удержать внутри, казалось, что тишина в комнате стала живой и сейчас поедала его. В ушах чувствовалось давление, словно вакуум, невозможно было ни плакать, ни дышать. Он продолжал думать. Именно это и было самым жестоким. Мысли не оставляли его, наоборот, становились всё более навязчивыми и липкими. А вдруг правда кто-то есть? Что, если он не вернётся? Или вернётся, но с кем-то ещё? А если он просто устал от этих игр, от Джисона? Всё это накатывало волнами, больно, и впервые за долгое время он почувствовал себя по-настоящему один. Не так, как раньше, а словно он действительно один во всём мире. Он не знал, что страшнее: если Ли не вернётся сегодня или если вернётся и скажет: "Давай забудем?". Потому что в обоих случаях всё, что у них было, рушилось прямо сейчас.