Не только уважение

Чем дольше ничего подобного не происходило, тем сильнее в груди Риардена поднималась волна гнева: на Франсиско — за то, что осмелился; на себя — за то, что позволил; и, в конце концов, на них обоих — за это витающее напряжение в воздухе, сводившее с ума. Несколько раз ему даже приходила в голову мысль съехать — холодная и до неприличия здравая. Но он душил ее на корню. Он вытерпит все — только бы остаться рядом. Видеть Франсиско утром, днем, вечером отныне казалось необходимостью, а не блажью. Ближе к концу апреля Франсиско закончил чертеж своей плавильни и принялся за ее изготовление. Отныне он задерживался на руднике допоздна, и Риарден часто слышал утробное урчание приближающегося автомобиля, уже лежа в постели в своей комнате. Перед тем, как все затихало, его окно коротко озарял свет фар. Примерно в то же время Эндрю Стоктон предложил Риардену объединить усилия и наладить производство риарден-металла. Возводить собственный завод с нуля в условиях Атлантиды было бы слишком долго и неэффективно — особенно с учётом ограниченных ресурсов и сложностей с доставкой оборудования. Вместо этого Риарден установил на литейном заводе Стоктона собственную индукционную тигельную печь — компактную, но достаточно мощную для сложных плавок и мелкосерийного производства. Эндрю Стоктон, если не благоговевший, то, во всяком случае, глубоко уважавший достижения Риардена, предоставил ему полную свободу действий. В этих обстоятельствах казалось естественным и даже закономерным, что они с Франсиско почти не виделись. И все же Риарден не мог отделаться от ощущения, что это лишь затишье перед бурей.

***

В первый жаркий выходной день мая они собрались в доме Лоуренса Хаммонда — вернее, на теннисном корте у него на заднем дворе. Как выяснилось, Лоуренс Хаммонд был заядлым игроком и, даже переехав в долину, не смог отказаться от привычки бить по мячу. Играли парами «два на два», каждый матч шел до одного сета: кто первым набирал шесть геймов с отрывом минимум в два, тот и выигрывал. После каждого матча участники менялись — кто-то уходил отдыхать, кто-то вставал в ожидании своей очереди, подсчитывал очки или обсуждал подачу и чью-то технику у линии корта. В первом матче Риардену выпал шанс наблюдать за игрой Дагни и Франсиско. Только недавно он узнал, что подростками они тренировались вдвоем почти каждый день, — и теперь это сразу стало очевидным. Они двигались в безмолвном согласии, предугадывая маневры друг друга. Дагни была сосредоточена, резка, сильна, и все же… все же рядом с Франсиско и его мастерством она блекла. Тот играл иначе. Казалось, он не столько стремился выиграть, сколько просто получал удовольствие от каждого движения: как будто мяч и ракетка были продолжением его руки. Он знал, куда полетит мяч еще до удара. Его шаги были легкими, но точными, прыжки — пружинистыми, а подача — идеальной по дуге и скорости. Он не спешил, но всегда оказывался первым, как доведенный до совершенства механизм. — Прямо как в старые-добрые времена, да, Дагни? — крикнул он, когда гейм был закончен. — Похоже на то, — Дагни беззлобно, но в порыве детской обиды показала ему язык, а затем протянула ракетку Рагнару. Тот демонстративно вышел на середину корта и, отвесив во все стороны по несколько поклонов, точно его приветствовали бесшумные аплодисменты толпы, встал на позицию. Франсиско рассмеялся и, сделав жест двумя пальцами, мол, я глаз с тебя не сведу, подал мяч. К Риардену подошла Дагни. Несколько минут они молча наблюдали за игрой. — Как сейчас помню свою первую, вырванную у него зубами победу, — наконец сказала она. — Вот как, — пробормотал Риарден. Его взгляд был прикован к Франсиско — открытым плечам, крепким бедрам, к рельефу мышц, проступающих под кожей. Хоть бери и изучай анатомию. Дагни отчего-то усмехнулась. Сам Риарден чуть позже проиграл Франсиско почти в сухую — и все же не почувствовал ни досады, ни разочарования. Когда последний мяч, отбитый Франсиско, пролетел мимо и отскочил за пределы корта, он остался стоять — запыхавшийся, насквозь мокрый под палящим солнцем — и был до чертиков счастлив. Вот что такое настоящий отдых — не эти праздные приемы, куда его вечно звали в Нью-Йорке, да закрытые мужские клубы, где стояла непроглядная стена из табачного дыма. Франсиско сиял, как натертый медяк: пряди слипшихся волос падали на лоб; он поднял руку и вытер лицо краем ткани, так что на секунду открылась полоска кожи над шортами и узкая дорожка темных волос, уходящая вниз. Риарден сглотнул. — Ты отлично играл, — сказал Франсиско, приближаясь к сетке. — Не льсти мне. — Ну, у тебя точно есть потенциал. Могу потренировать тебя пару месяцев. — Не боишься, что потом ученик может превзойти своего учителя? — Это была бы наивысшая награда для меня. — Пожалуй, я… Неожиданно к Франсиско подошёл коренастый молодой человек латиноамериканской наружности. Не обращая внимания на их разговор, он протянул белое полотенце, улыбнулся и сказал что-то по-испански. Франсиско рассмеялся, потрепал его по плечу и тоже переключился на испанский. В его устах это была песня — страстная, рычащая и откровенная. Молодой человек оказался одним из рабочих на «Руднике д’Анкония № 1», который по выходным подрабатывал у Хаммонда: убирал комнаты, ремонтировал трубы, косил траву во дворе. «Хороший малый», — емко описал его Эндрю Стоктон. Но Риарден испытал к нему стойкую, ничем необъяснимую неприязнь.

***

Через несколько дней случилась та самая поездка в машине. Они ехали домой после вечера у Джона и Дагни, где вместе ужинали и вели непринужденную беседу — сначала о новых рудных сканерах и сплавах, затем — о том, можно ли измерить цену человеческого труда. Джон, разрезая яблоко за общим столом, сказал: — Мы привыкли измерять ценность вещи ее рыночной стоимостью. Но настоящая цена — это усилие, которое человек вложил, выбирая сделать именно это, а не что-то другое. Стоимость — это всегда выбор. — Значит, по-твоему, все сводится к приоритетам? — уточнил Франсиско, откинувшись на спинку стула. — И человек свободен только тогда, когда может сам расставлять их? Хэнк слушал, не вмешиваясь. Уже будучи вдвоем в машине, Франсиско сначала развивал свою мысль о приоритетах, а затем резко замолчал. На горизонте все ярче сверкали зарницы — первые предвестники грозы. Грохот грома не заставил себя ждать. Когда до дома оставалось всего несколько миль, на них обрушился поток воды. Риардену запомнились два мгновения. Первое — щелчок: Франсиско повернул ключ зажигания, двигатель замер, и на их плечи опустилась вязкая, тяжелая тишина. Второе — шорох: Франсиско слегка наклонился и положил ладонь на сиденье между ними, чтобы не потерять равновесие. — Не хочешь переждать дождь здесь?.. — Франсиско застыл в паре дюймов от его лица. Риарден чувствовал его теплое дыхание, оседающее на коже, видел ясные голубые глаза, устремленные на него. Захотелось спрятаться, оттолкнуть, избавить себя и его от этой пытки. Или наоборот — схватить, притянуть, положить руку на шею и нащупать чужой пульс. Но Риарден не сделал ни того, ни другого, а лишь единственное возможное в этой ситуации, которая подточила его нервы за считанные секунды, — вышел из машины. — Тебе не нужно оправдываться за желание — особенно перед тем, кто его разделяет. Доброй ночи! — сказал чуть позже Франсиско, после чего поднялся по лестнице на второй этаж к себе в комнату.

***

Джон Голт консультировал Франсиско по поводу плавильни, а именно — по интеграции энергетического модуля на основе прототипа своего двигателя. Франсиско очень хотел, чтобы его детище было энергонезависимым. В связи с этим он посещал курс по физике, который Джон читал для всех желающих. Риардену, несмотря на произошедший инцидент, была отведена другая роль. В тот день Франсиско вернулся с рудника за полночь. Риарден солгал, если сказал бы, что остался сидеть в гостиной не потому, что ждал его возвращения. Был конец мая, и через распахнутые окна в комнату проникал прохладный ветер, напитанный запахами леса. Как же удивительно быстро бежало время. Увидев Риардена, Франсиско улыбнулся и кивнул. — Ты не спишь, — не вопрос, а констатация факта. — Попалась интересная статья, — отозвался Риарден и постучал пальцем по заложенной странице старого выпуска «Металлурга». Франсиско сходил на кухню, налил себе стакан воды, выпил залпом и вернулся в гостиную. Риардена внимательно следил за каждым его движением. — Хэнк, у меня к тебе просьба. Хотя скорее — заказ. Возьмешься? — Зависит от заказа. — Мне нужен пробный спектральный анализ руды. Несколько образцов. Я хочу проверить, есть ли отклонения от расчетного состава. — Думаешь, с залежами что-то не так? — Не исключаю. Один из участков дает аномальные результаты при плавке. Что-то влияет на температуру жидкотекучести, и стандартная формула не работает, — Франсиско сел напротив него в кресло, закинул ногу на ногу и закатал рукава рубашки. Сами руки были сухими, обветренными, в ссадинах и с застрявшей под ногтями рудной пылью — руки человека, который спускается под землю и не боится черной работы. — Сделаю — если пришлешь образцы. И доступ к данным по структуре плава. — Да. Завтра завезу их Эндрю. Он замолчал, словно чего-то ждал. — Это все? — спросил Риарден после паузы. — Нет. Сколько ты с меня возьмешь? Риарден медленно выдохнул. Он хотел бы сказать: «Ничего». Хотел бы сказать, что делает это ради науки, ради интереса, ради него. Но правила долины были непреложны: никаких подарков, никакой работы «по дружбе». Любое усилие должно быть оплачено — как признание его ценности. — Назову цену, когда увижу состав, — сказал он после недолгих колебаний. — Если придется повозиться со шлаком, может выйти дорого. — Хорошо. Я составлю договор, — подвел итог Франсиско и кивнул глазами на отложенный Риарденом журнал: — Какая статья тебе понравилась? — О влиянии микропримесей на вязкость при экстремальных температурах. Вроде бы ничего особенного, но формулы напомнили мне ранние расчеты по риарден-металлу. — В свое время я прочел все выпуски «Металлурга», но многое уже не помню. — Неудивительно. Там их несколько сотен. — Как прошел твой день? — неожиданно спросил Франсиско и потер шею. — Неплохо. Проверяли с Эндрю новый тип отливки. — Ты снова экспериментируешь с составом? Или дело в форме? — В охлаждении. Пробуем ускорять фазовый переход и при этом сохранить структуру. — Любопытно. Что же, пожалуй, я пойду спать. Чертовски устал… — Он направился к лестнице, расстегивая на ходу пуговицы рубашки. И уже будучи наверху, обернулся и спросил: — Я ведь могу занять ванную на четверть часа? — Что?.. А да, конечно! Риарден поднялся в свою комнату сразу же вслед за Франсиско. Журнал «Металлург» плюхнулся раскрытым на неубранную кровать. Из ванной доносился шум льющейся воды. Мысль о том, что именно сейчас Франсиско смывает с себя пыль и усталость тяжелого рабочего дня, непривычно волновала его. Тему того, что произошло — или, скорее, не произошло — между ними в машине больше никто не затрагивал. А через несколько дней случилось событие, потрясшее всю долину, так что остальное отошло на второй план. От сердечного приступа скончался Даниэль Мартин.

***

Мастера по коже из кожгалантерейной мастерской «Этвуд» Даниэля Мартина нашли в его доме, в постели. По словам доктора Хендрика, он умер во сне. Это была первая смерть в долине, и она застала всех врасплох. Первым опомнился Маллиган и тотчас сделал все необходимые распоряжения: тело оставили в одной из мастерских при максимально низкой температуре и обложили льдом, яму для захоронения вырыли собственными руками — Франсиско был одним из тех, кто вызвался этим заняться, — а самый простой деревянный гроб сколотил плотник по имени Энтони Мелбурн. Благодаря этому похороны удалось организовать уже на следующий день. Церемонию провели на свежем воздухе, потому что в долине не было никакого церковного института — «и не будет», добавил Маллиган. Ранним утром у кромки леса все жители Атлантиды пришли почтить память Даниэля Мартина. Мидас Маллиган и Кэлвин Этвуд вызвались сказать несколько слов — о смелости, о борьбе, которую Даниэль выиграл, и о жизни, которую он прожил не для кого-то, а для себя. Риарден стоял рядом с Эндрю и наблюдал, как коллеги и друзья Даниэля опускают гроб на специальных верёвках в землю — его последнее пристанище. Боковым зрением он заметил Франсиско, стоявшего чуть поодаль рядом с Дагни и Джоном. На Дагни было темное платье с длинными рукавами, а оба мужчины были в чёрных костюмах, черных галстуках и отполированных туфлях. Этот самый галстук Риарден тем утром помогал завязать Франсиско. Может быть, дело было в игре света, но лицо Франсиско казалось бледнее обычного. Его губы были сжаты в тонкую линию, а вся поза дышала напряжением — он словно оцепенел. Когда первые жители долины подошли к могиле, чтобы бросить вниз ком земли, Франсиско неожиданно развернулся и пошел прочь. Что-то было не так. Дагни, как и Риарден, сразу это заметила и хотела сорваться с места, но Джон оказался быстрее: он остановил ее, тихо что-то сказал и направился вслед за Франсиско. Риарден хотел последовать его примеру, но его окликнули: — Хэнк, ваша очередь, — сказал кто-то, и он понял, что нужно было бросить землю. Франсиско и Джона Риарден нашел за маленькой хижиной лесника. Единственное сооружение в этой округе. Они курили и негромко переговаривались. — Все в порядке? — спросил он, внимательно вглядываясь в обоих и пытаясь уловить признаки какого-либо происшествия. Однако выражение лица Франсиско прояснилось, как небо после ненастного утра. — Конечно, — сказал Джон Риардену, а затем, повернувшись к Франсиско: — Я пойду тоже попрощаюсь. Франсиско кивнул и затянулся. Они остались вдвоем. — Что-то было не так на похоронах? — снова спросил Риарден, надеясь на ответ от самого Франсиско. — Не бери в голову. — И все же?.. — Риарден тоже достал сигарету. Франсиско незамедлительно протянул ему зажигалку. — Пожалуй, похороны даже через столько лет трогают сильнее, чем я ожидал. — Это естественно. На чьих похоронах ты был последний раз? — Моего отца. — Давно? — Тринадцать лет назад. Мне было двадцать три. Они помолчали. Риарден вдруг остро ощутил, как много он до сих пор не знал о Франсиско — о его детстве, юности, годах в Кливлендском университете, о том, как он становился тем, кем стал. Когда Риарден впервые пришел в номер Франсиско в «Уэйн Фолкленд», тот буквально сказал, что «готов обсуждать любой предмет, лишь бы видеть вас здесь». И Риарден без колебаний ответил, что хочет говорить о нем, о Франсиско. Но вместо исповеди или воспоминаний они быстро ушли в спор о сексе, женщинах и мужском достоинстве. — Ты не обязан возвращаться, если не хочешь, — постарался подбодрить его Риарден, махнув рукой в сторону толпы. — Ерунда. Я в норме. — Не хочешь как-нибудь… рассказать про своего отца? — Как-нибудь — непременно, Хэнк, — ответил Франсиско и, улыбнувшись, потушил сигарету.