За стенами Акаме

Самураям нельзя верить Этот день, казалось, был проклят с самого утра. Зенитное солнце больше не ласкало приветливые кроны деревьев, не проливало свои лучи, как-бы играючи, на сбитые травы лесной стежки. Оно обжигающе кололо, тупо уставившись в одну точку, с пристрастием рассасывая всякую, даже самую хиленькую тень. Жара стояла страшная. Лес задыхался, стоял недвижимо, как перед казнью, умоляя небеса о самом слабом ветерке. Но ни ветра, ни даже самого слабого сквозняка добиться было невозможно. Природа вокруг чахла, съедаемая собственной жаждой. Идти по такой погоде было сущим испытанием. Хосоку казалось, что в преисподней условия более человеческие, но останавливаться было никак нельзя. Они шли уже не меньше двух суток, за это время сделав только пару коротких передышек. С момента их разговора у костра, пленник больше не проронил ни слова. Он как заговоренный шёл впереди, убирая редкие ветки и смахивая на пути липкую паутину. Доктор не мог себе позволить дать слабину. Разбойник уже раз поставил его авторитет под сомнение. Остановиться - значит проиграть. А уступать этому убийце он был не намерен. В глубине себя доктор понимал, что борьба это, в сущности своей, бессмыслена. Устраивать негласные соревнования на выносливость по нестерпимой жаре, в служебной одежде, без воды и еды - самоубийство. К тому же, неприятно, но факт, было прекрасно понятно с их первой встречи, что противник подготовлен лучше. Выдержка у него была зверская. По нему вообще было не понятно, что он устал. Чего, к сожалению, доктор не мог сказать о себе. Пекло везде, где только можно. Пот катился градом по грязной коже, отчего она жутко пахла и чесалась. Волосы спутались, дыханье стало сбитым и рваным. Из-за голода глаза неустанно покрывала черная завеса, а голова качалась из стороны в сторону. Ему вдруг урывками начали вспоминаться моменты из детства. Все они как на зло были связаны с водой. Вот он, довольный и сытый, идет с отцом проверять ловушку для раков. Попались два. Жирные и большие. Мяса в них много и бульон получиться маслянистый и наваристый. А вода под ловушкой такая чистая, что можно разглядеть желтоватые камешки на дне. Вот сейчас он нагнётся, зачерпнет одной ладонью и... - Я помню, здесь недалеко должно быть поселение... Оно точно было здесь... Эй, лекарь, ты чего это? Хосок нервно потряс головой и, затуманенному взгляду, вместо зачерпнутой воды, на ладони представилась горка камней и песка. Тряхнув головой еще раз, он осознал, что сидит на корточках и сильно отстал от пленного. - Да, возможно, я не сильный оратор, но во всяком случае думал, что мой рассказ занятнее дорожной пыли. - самурай кинул ехидный взгляд на военного, но резко изменился в лице и подошел к сидящему. Заметив невидящий взгляд солдата, он злобно стиснул зубы и опасно прищурился. - Ты чего, малец, остервенел что-ли? Штаны за столом трут, нам идти еще долго. - Я.. просто.. Я занозу доставал... - доктор, храбрясь, поспешил выпрямиться, но снова качнулся, пытаясь вернуть прежнее положение. - Заноза здесь только у меня, и это ты. Только достать мне ее никак не удастся. Так что подбирай свои конечности и идем. Хосок слабо слышал, что ему говорил мужчина. Голова гудела, в горле пересохло. Он попробовал сделать шаг, опершись на крепкие ножны, но снова упал. На этот раз все тело обдало горячей волной, сознание заволокло туманом. - Ты что, оглох совсем? Если не встанешь я... - самурай оборвал себя на полуслове и внимательно посмотрел на лекаря. В голове, как струя прохладной, освежающей воды, возникла соблазнительная мысль. "Если ты не встанешь, то я...ничего не сделаю..." Воин смотрел на галлюцинировавшего доктора иступленным, несмысленным взглядом. Кто он ему? Ведь этот мальчик только мешает. Раздает указания, упрекает его, дерзит. Мужчина невольно провел сухой ладонью по шее, нащупывая щиплющий порез от катаны. Клятва то она, конечно, клятвой, но если один из связующих звений отпадет, то договор можно считать расторгнутым. А потому, ни расплаты, ни чувства невыполненного долга... В конце концов, хотел себе испытаний - пожалуйста. Теперь сам по себе. Самурай молча наблюдал, как измученный человек перед ним совершил еще одну попытку встать, а после, хрипло закашлявшись, упал. Он больше не поднимался. Воин тихо наклонился над горячим телом и несильно похлопал его по щеке. Потом аккуратно перевернул на спину и вытащил из-за пояса юноши катану. Ненадолго взгляд самурая задержался на смуглом лице. Мужчина откинул со лба доктора спутанные, влажные волосы, провел пальцами по впалой, грязной щеке. Первый раз он видел лекаря так близко. Теперь самураю казалось, что едва ли этот юноша моложе его. Детское лицо, которое он видел в свете костра, на деле оказалось старше. На лбу пролегала темная полоса едва рожденной морщины. Сухие губы испещряли коротенькие надрывы. Кожа больше не дышала розовой, подростковой свежестью. Она, как мертвенная пленка, скомкано рождала длинный нос, впалые глаза и острый подбородок. Но это желтое, испачканное пылью лицо не было некрасивым. Наоборот, нечеловеческая боль, усталость и лихорадочный жар придавали ему странную, гипнотическую притягательность. Была в этом необыкновенном лице первобытная страсть. "Нет, много чести будет. Хотя, встретились бы ни при других обстоятельствах... Даже немного жаль, что такое лицо пропадет. Как хорошо оно, наверное, когда дышит свежестью..." Он ещё немного помедлил, рассматривая едва дышащего солдата, потом поднял его под плечи и оттащил к обочине. "Ладно, воин, показал свое мужество, и хватит с тебя. Довольно. Теперь отдыхай. Нечего было соваться со мной. Ведь знал, что не выдержишь..." ** Он бежит быстро. Нечеткие тени от крепких длинных ног мелькают на сухой земле. Упругие ветки хлещут лицо и царапают голые лодыжки. Он бежит так быстро, как только может. Но его все же обгоняют. Желтая пыль, всполошенная чужими ногами разъедает глаза и забирается в нос, от чего становиться трудно дышать. Хосок останавливается, с усилием стараясь перевести дух. В нескольких метрах от него останавливается и долговязая фигура, сгибаясь пополам и сбивчиво хохоча. - И снова я тебя обогнал, братишка - к раскрасневшемуся Хосоку подходит мальчик лет двенадцати и крепко хватается за его плечо - сегодня первая рыба-моя. - Да кто бы сомневался - парнишке еще сложно дышать после забега. Они тренируются на этом побережье каждый день, а перед уходом неизменно соревнуются в беге. Сначала мотивации особо не было, но когда отец объявил, что победитель будет волен за ужином брать первым кусок со стола, желание возросло в разы. Вообще-то, такое поведение не совсем соответствовала идеалам воспитания юных солдат, но господин Чон свято верил, что небольшие вольности в его собственном дома никак не повлияют на успеваемость мальчиков. Братья неторопливо спускались по узкой тропе в город. Хосок шел чуть поодаль, вытирая пот с лица грязной ладонью. Этот ужин неизменно начнется не с его куска. Хотя, даже если бы выиграл Хосок, все равно бы отдал рыбу пожирнее брату. Мальчики были не разлей вода. Но, он всегда проигрывал Чонгуку. Хотя был старше и намного усерднее в занятиях. Тем не менее, природа не наделила его крепким телом и выносливостью. Каждый сезон она заботливо баловала мальчика болезнями, что привело к ослаблению показателей. Ему было одиннадцать, когда смотрящий роты отказался записывать юношу в ряды будущих солдат императора. Хосок, как и подобало чрезмерно серьёзному для своих лет мальчику, воспринял отказ как вызов. Он тренировался еще усерднее, но этим лишь больше подрывал здоровье. Через год, когда на комиссии он стоял рядом со своим рослым младшим братом, то снова услышал отказ. Он снова проиграл. Он снова проиграл своему братишке. В тот момент родители всерьез задумались о судьбе старшего сына. Господину Чону, как зажиточному столоначальнику, необходимо было пристроить своих детей ко двору. Чонгука, без сомнений, собирались отдать в личное служение господам Чосон. Младшую дочь Хёри в возрасте девяти лет отдали в служанки для старшей наложницы императора. А вот что нужно было делать с Хосоком, глава семьи не знал. Время от времени ему приходила на ум мысль об определении старшего сына в евнухи, но боязнь не иметь внуков вне господского двора пугала. К тому же, до семнадцатилетия мальчика тогда оставалось еще четыре года, поэтому он постоянно откладывал эти размышления в долгий ящик. Вообще, господин Чон любил своих детей. Невозможно не любить счастье, что подарила дорогая тебе женщина. Госпожа Чон была прекраснейшим цветком порта Тоннэ. Ее скромность удивительно переплеталась с пленяющей внешность и манерами. С самой юности сердце робкой девушки ожидало своего владельца тихо и покорно. Увидев Джихёка однажды на площади, она влюбилась без памяти. К счастью девушки, чувства юноши оказались столь же искрометными. Не прошло и месяца, как квартал был озарен тысячей фонариков, разжигавших огонь счастья молодых. Выйдя замуж в шестнадцать лет, казалось, она ни дня не провела в унынии. Ли Суран была воспитана в лучших традициях и знала, чего от нее ждут в семейной жизни. Спустя год после свадьбы, Суран забеременела. Но супругам не удалось возрадоваться так рано. В городе началась эпидемия, и хоть госпожа Чон не заболела, постоянный контакт с лекарствами и благовониями спровоцировал выкидыш. После, еще два мучительных года счастье материнства обходило женщину стороной. Суран проклинала себя, ненавидя непокорное тело, а супруг ежедневно молился, проливая на доски лесного храма горячие слезы. Но вот судьба подарила семье Чон первенца. Господин был в восторге от этой новости и даже согласился назвать наследника в честь отца любимой супруги. Так Хосок стал самой большим их вознаграждением и надеждой, которую он, к его собственному разочарованию, не оправдывал. Чон знал, что отец и мать любят каждого из своих детей, появившихся на свет после него. И непоседливого Чонгука, с вечно разбитыми коленями. И молчаливую, застенчивую Хёри, своей красотой и кротостью, несомненно, пошедшую в мать. Но юноша всегда замечал, что любовь отца и матери к нему, к первому, желанному и долгожданному ребенку, больше. Поэтому, видя их теплые взгляды даже при его самых глупых проигрышах, он чувствовал себя страшно неудобно. Но к счастью, неудачи в искусстве боя с лихвой перекрывались познаниями мальчика в точных науках и врачевании. Острый ум быстро реагировал даже в самых затруднительных ситуациях, а превосходная память давала юноше преимущество в обучении. Его бесконечно занимали дикие травы и насекомые, из которых местный аптекарь готовил снадобья и яды. Но становиться врачевателем было не слишком прибыльно и престижно, так что знания у доктора сын господина Чона перенял поверхностно. То ли дело - военная должность разведчика. Феноменальная память и сноровка отличала юношу среди всех остальных, потому в четырнадцать лет было принято решение отдать мальчика во служение отряда главного императорского стратега. Он был немного старше остальных ребят, но безупречно подготовлен, а потому, акцента на возрасте не делали. Спустя четыре года он был включён в престижные ряды разведчиков. Его стремление и усердие не оставались незамеченными руководством. Он старался изо всех сил, для осуществления мечты детства. Вскоре, прошение солдата о дополнительной квалификации военного доктора покоилось на столе стратега. К сожалению, официального разрешения так и не дали, но проявили благосклонность к юноше и позволили заниматься врачеванием в походах, дабы сократить количество необходимых человек в секретном отряде. И Хосока все вполне устраивало. Более того, он был искренне счастлив, что может заниматься любимым делом. Вот только маленький и назойливый червь точил сердце гнетущей мыслью - не оправдал. Не этого от него хотели его дорогие отец и мать. Не эти успехи они желали видеть у своего первенца. Ведь разведка и врачевание - это, конечно, хорошо. Но то ли дело военный командир. Уважаемый человек, всегда в почете у императора. В нем есть все - смелость, сила, ловкость, острота ума, величие и власть. Хосок таким не наделен, но знает, кто обладает такими качествами... ***** Обжигающая боль в глазах заставила Хосока проснуться. Каждый раз одно и то же. Один и тот же сон. В котором его снова обходит он... Солнце село, и на лесную дорогу опустились зловещие, пурпурные сумерки. Земля ещё не успела остыть, воздух все так же был горяч и тяжел. "Где я... Где..?" Хосок поднялся на предплечья и с трудом огляделся вокруг. Он не помнил, как оказался тут. Не знал этого места. Но одно можно было утверждать точно. Самурая рядом не было. "Вот грязный подонок...ублюдок...убийца..." Самураям верить нельзя. Какая же смешная до коликов вышла история! Как все нечестно и глупо! С другой стороны, а на что он рассчитывал? На собственную подготовку? Комедия! Стыдно признавать, но удивительно, как он вообще столько продержался... На честь и благородство разбойника? Дудки! Он перерезал весь развед-отряд и бровью не повел. С каких это пор, хладнокровный живодер будет сострадать доктору, который, к тому же, успел взять его в плен. Вроде как, задел самолюбие. Имя его не стал называть и руку не пожал. Наверняка преступник затаил обиду. Какой напыщенный два дня ходил. Хосок инстинктивно провел рукой по поясу. Ну конечно. Этот человек был бы полным идиотом, если бы оставил ему свой меч. Да и как вообще можно было додуматься отправиться вместе с животным, убившем всех его товарищей, в какое-то неизвестное место. Еще эта сказка про демонов... Глупец... Не выдержав собственных мыслей, лекарь тряхнул головой. Все сознание моментально смешалось и превратилось в один необратимый водоворот. Он приложил ладонь ко лбу. Жар. Потом, отекшими пальцами нащупал пульс. Нет, не жар. Лихорадка. Голод, преодоленные страшные расстояния, перегрев. Он попросту изнемог. Ни провианта, ни воды с собой не было. Юноша тщетно прислушивался, в надежде услышать журчание воды или мычание скота. Увы. Он был абсолютно один в обители дикого тутовника и холодных, молчаливых стеблей тростника. Или же... Ухо доктора, внезапно, уловило над головой еле слышимый хруст. Как будто когтистая кошка мяла солому, нежно царапая лапками. Он насторожился. Вдруг снова лиса? С минуту ничего не было, но вот хруст повторился. Доктор поднял голову и сильно сощурился, стараясь увидеть в темноте источник беспокойства. На мгновение подступивший к горлу комок страха исчез. В ветвях секвойи расположилось чудной, необыкновенной красоты зрелище. Старую, иссохшую внутри ветвь дерева облепил молоденький зеленый плющ. Гибкие, свежие лозы спускались кудрями к земле, рождая очаровательные, нежные цветы. Лепестки их были окрашены пурпуром и пурпуром светилась пыльца, искрящимся облачком порхающая вокруг. Иступленный лекарь насилу поднялся и на негнущихся ногах подошел ближе к дереву. Цветы источали чудесный, сладостный аромат персика и нетронутой магнолии. Веяло такой головокружительной свежестью, что из них, казалось, можно было напиться. Очарованный юноша не мог больше вынести горечи расстояния, отделявшего его от нежных цветов. В порыве гнева и страсти он схватился рукой за нижнюю ветвь дерева, другой силясь докоснуться до лепестков. Еще одно мгновение. Цветок у него в руках. Бархатные, мягкие лепестки ласкают его руку. Он сжал их сильнее и вдруг. Раздался страшный, нечеловеческий, истошный вопль. Дикая, сбивающая с ног волна звука окатила юношу, и тот упал ничком к корням высокого дерева. Потребовалось мгновение чтобы сообразить, что произошло. Преодолевая невыносимую боль и ломоту во всем теле, он снова посмотрел наверх. Цветы исчезли. Вернее, нежные, распустившиеся лепестки спрятались в бутоны. Присмотревшись, Хосок увидел, как мелко и судорожно подрагивают лозы паразита. Все они устремлялись вверх к кроне секвойи, откуда на юношу смотрели сотни маленьких, озлобленный, красных глаз.