За стенами Акаме

-Смотрите, Господин Субараши, там что-то внизу! - Не беги так быстро, Танзо, что ты видишь? Маленький лысый монах с трудом спускался по песчаным ступеням утеса. - Там внизу, в камышах. Оно белое и светиться все! - Не торопись, мальчик мой. Не все то золото, что блестит - монах поднял вверх костлявую руку с потертыми бубенчиками на красной ленте и легонько потряс ими в воздухе. Ласковый звон запрыгал, заметался, эхом отразился от скалистого побережья. Мальчик впереди остановился, чуть ссутулил плечи, прислушиваясь к мелодичному звону, потом весело замотал головой. - Ничего не слышно, Сенсей... - его радостный голос быстро удалялся от старика. Мальчик бежал лихо, припрыгивая, едва касаясь грязными ногами горных камешков. - … Сенсей... - голос Танзо отозвался уж с самого берега горного ручья - … Сенсей, кажется это... человек... *************** Надо сказать, что таких далеких расстояний Хосоку преодолевать еще ни разу в жизни не приходилось. Все, что казалось ему изначально в новинку - величие деревьев, гор, утесов - все это начинало наскучивать, приедаться. Теперь он понимал самурая, который изначально не обращал никакого внимания на окрестные красоты. С другой стороны, они шли по направлению к его родной деревне. Возможно, все эти места ему давно известны, потому он даже не задумываясь уверенно ступает по узкой тропе, кривившейся между скал. Удивительно, но после того случая с ёкаем, Хикару стал идти медленнее, делал больше остановок, то и дело спрашивал Хосока о самочувствии. Сначала это сильно напрягало юношу. Вот еще, будут его принимать за болезненную наложницу, на которую подуешь - она склонит в сторону свою прекрасную головку и упадет без чувств. Но потом он решил отбросить в сторону психи и задетое самолюбие. В конце концов, так намного лучше, чем идти, умирая от усталости. К тому же, после встречи с Хана-Тору несколько дней он чувствовал, что все его естество, все сознание его помутилось, было отравлено потусторонним вмешательством. "Почему. Я. Так. Поступил." - эти слова Хикару прокрутил в голове уже около сотни, если не тысячи раз. Зачем? Да ни одному демону неизвестно, зачем он вернулся и спас этого доходягу. Рисковал ради него жизнью, тратил время и силы. Он сам мог бы уже пройти столько, сколько не преодолеет с ним и за неделю. "Нужно будет найти лошадей. Иначе парень совсем зачахнет..." - Вот опять! Что за мысли? Почему они лезут к нему голову. Это глупо, да и найти лошадь в округе, где они идут - проблематично. Самурай специально выбрал маршрут наиболее безлюдный, прекрасно зная свои возможности. Но с появлением этого груза на шее, планы изменились. Теперь он вынужден искать ближайшее поселение, что бы отдохнуть и взять лошадей. "Что это? Чувство долга?" В этот момент, где-то глубоко внутри, под толстым слоем не проницательности и панцирем холодной отстраненности, в Хикару злорадно рассмеялся здравый смысл. Рассмеялся звонко, мелодично. Переливчатым смехом бубенчиков на красной ленте... *************** - Так ли вас учили императорские воины? Защищайтесь лучше, ваше величество! - точная, крепкая подножка летит вниз, прямо в пыльное облако. Сдавленные ругательства и победный клич Чонгука сливаются в развязный возглас, перекатываясь и приплясывая по самодельному рингу. - Идиот, нас могут услышать - поверженный кашляет, выплевывая мелкие камешки. Он усердно трет ушибленное колено, зло посматривая на противника. - Японцу тоже так скажешь, философ - все еще посмеиваясь бросает Гук. - Да уж японцу я и не такое скажу. Я ему такое скажу, что... - юноша пониже встает и отряхивает красивую, дорогую одежду. - Ну да, конечно, напугал... - все еще ехидно, но с нотками еле уловимой грусти отвечает парень. - Да я знаешь что..! - поверженный кинулся на противника, замахиваясь со всей силы кулаком. Но тут, совершенно внезапно, его голову поразил небольшой, но очень больно бьющий камешек. - Дуралеи! Нашли время для игр! - высоко из окна стены дворца выглянула хорошенькая головка. Безупречно уложенные волосы совсем немного развивались на ветру. Брови на круглом личике кривились недовольной дугой, а тонкие губы рассержено подрагивали. - Совсем из ума выжили! А то как я господину Сонге расскажу! - взгляд фарфоровой куколки испепеляюще пронзил удивленного Чонгука - Быстро тебя с должности снимет! А тебя - девушка перевела взгляд на юношу пониже. Она задрала остренький подбородок кверху, поднесла палец к изящной шее и провела по ней ногтем - Что бы духу вашего здесь не было! - личико скрылось за разрисованными ставнями. - Вот это женщина... И слово ей не скажи... Уделает - Гук все еще мечтательно смотрел на запертое окно, где еще секунду назад виднелась куколка. Ему казалось, что до него долетал аромат ее духов. - Так, а ну выбрось это из головы живо! - потирая теперь ни только колено, но еще и затылок, низкий юноша одернул друга за рукав. - А что выбрасывать? Выбрасывают мусор всякий, а у меня мысли чистые, приличные... - блаженная улыбка расплылась на лице военачальника. - Знаю я, что там за приличные мысли такие. Идем уже! Не хватало и правда отца здесь встретить - друзья поспешно зашагали за угол дворцовой стены. Через четверть часа юноши оказались на цветущем высоком холме, вид с которого открывался на пышно убранную дворцовую площадь. Казалось, вся империя готовилась к отбытию императора на фронт. Мелькали яркие знамена, развивались на ветру флаги. Как брюшки желтых черепах на солнце, ослепительно блестели натертые бронзовые щиты пехоты. Друзья невесело окинули взглядом торжественную картину и опустились на душистую траву. Чонгук потянулся, как кот, жмурясь от яркого света. - Что будешь делать, когда это все закончиться? - он провел тыльной стороной ладони по разгорячённому лбу. - Не знаю... - юноша сидел неподвижно, облокотившись на ствол раскидистой вишни. - Я вообще не уверен, что Это когда-нибудь закончиться... - Хватит, Бансок - воин легко ткнул парня в бок локтем - и без твоих слов тошно. Я может быть здесь последний день - юноша резко поднялся и оказался перед другом. Он смотрел ему прямо в глаза. Ясно и уверенно - Может быть в последний раз вот так говорю с тобой и может быть, в последний раз дышу этим воздухом полной грудью. - Не говори глупостей - Бансок вдруг силой усадил юношу рядом с собой и обнял его. В нос и глаза Чонгука лезли тонкие, длинные волосы Ли. Он чувствовал их запах, запах одежды. Дорогой запах. Такой, каким было позволительно пахнуть только самым высоким господам. Он чувствовал чужой сбитый пульс и вдруг, так робко и неожиданно, ощутил на своей щеке горячую влагу. По лицу Бансока текли слезы. - Я не хочу об этом думать... - голос звучал тихо, отрывисто - ты мне... как брат, и если ты - тут он слегка отстранился от удивленного друга и устремил глаза к кроне старого дерева. Нежные лепестки его давно облетели. На их месте зрели маленькие красные плоды, напоминающие капли застывшей крови. Глаза, полные слез, цеплялись за эти плоды, в поисках покоя и отвлечения. Чонгук часто видел слезы друга. Бансок, как изнеженная, бледная орхидея, ранился о все подряд. Такая уж у него была душа. Котенок ли худой будет сидеть, дрожа от холода. Больной ли постучится в дворцовые двери, моля о помощи. Подбитая ли хулиганом красивая бабочка будет ползти, подбирая поломанное крылышко. Для каждого в его душе найдется место и сострадание. Он слишком сильно сокрушался о несправедливости и жестокости мира. Слишком сильно его любил. Его отец часто говорил мальчику еще с раннего возраста, что он слишком слабый, мягкотелый. Что такие, как он, звезд с неба не хватают. Не могут повести за собой народ. Такие, как он, не становятся достойными правителями империи. Такие, как он, не заслуживают короны. Господин Сонге говорил, что лучше бы его сын умер в утробе матери, что лучше бы он не рождался, и что лучше было, если бы это Чонгук был его наследников. Но сам Чонгук думал иначе. Его не прельщала императорская хвала. Он твердо верил, что это корона не заслуживала Бансока. Гук пришел во дворец в возрасте двенадцати лет. Рослый, умный, старательный мальчик, привыкший быть везде и всегда первым. Всю жизнь он соревновался с братом. Всю жизнь он привык бороться за родительскую благосклонность, которая вечно обходила его стороной. Он знал, что и отец, и мать не ненавидели его. Но вечное чувство несправедливости разъедало, когда он видел беззаветную любовь к брату. Чонгука всегда любили за что-то. За его заслуги, победы, достижения. Хосока же любили просто так. И хотя он никогда не желал зла брату, маленький, зловредный червь зависти точил его сердце. А потому, выбравшись из родительского гнезда, он почувствовал не только свободу, но и острое желание доказать всем и каждому свое превосходство. Правда, такие мысли терзали его ровно до встречи с Бансоком. Впервые когда они встретились, мальчик не поверил, что хрупкое, костлявое создание, с бледной, почти просвечивающейся кожей - и есть сын императора. Чонгуку его описывали как крепкого, пышущего жизнью и здоровьем отрока, готового хоть сейчас брать на себя борозда правления государством. На деле, это оказалось жалкое зрелище лет десяти с опухшим, маленьким носом и красными от слез глазами. Уже тогда плакать от умиления, жалости, боли, печали и счастья - было его неизменной привычкой. И как ни старались почтенные мужи воспитать из него образец силы и власти, юному принцу до них не было никакого дела. Обучение бою и владение оружием он с легкостью променивал на бесконечные прогулки по дворцовым паркам, на разглядывание жучков и бабочек, резвящихся в саду, на слушание бульканья лягушек в вечерней тишине. Приставленный в качестве нового друга к наследнику, Чонгук испытывал самые разные чувства. По их договору с почтенным стратегом, от мальчика требовалось не только изображать из себя верного соратника принцу, но и подавать ему надлежащий пример. Помогать воспитывать из него мужчину. Только в голове будущего военачальника никак не укладывалось - как из этой мямли, вечно рыдающей размазни, можно слепить хоть что-то стоящее? Да и как ему, честному, гордому сыну благородной семьи Чон идти на обман? Гук знал, что дворцовые стены хранят в себе много секретов, будь то загадочная смерть Синуи-ванху - прошлой жены императора или неожиданное возвращение на пост главного стратега - господина Хван Шиона, после его долго отсутствия. Знать все об императорской чете и о том, что твориться в дворце - ему было совсем не обязательно. Но главная неправда о том, что сын властителя Сонге не славный и надежный юноша, жалкая на него пародия - угнетала мальчика. Тем не менее, время шло. Юноши росли, а Чонгук все больше удивлялся старательности младшего. С годами Ли Бансок мужал и делал большие успехи во всех дисциплинах. Сам же Ли во всех своих победах и достижениях винил старшего. Он постоянно твердил ему, что хочет стать лучше, сильнее и ловчее, только что бы Гук в нем не разочаровался. Поразительно, но план стратега с внедрением в общество Бансока друга не из королевской семьи, возымел неслыханный успех. Мальчик страшно привязался к Гуку. Они часто проводили время вместе, вместе учились и отдыхали. Иногда, даже засыпали вместе в саду, объятые сладким полуденным маревом. Старшему их общение больше не было в тягость. Он глубоко уважал Ли и считал его, действительно, лучшим другом. Правда, в нежные шестнадцать лет, у юноши появилась и иная мотивация провождения времени во дворце. Всему виной манящий, едва распускающийся цветок, томившийся в его стенах. Ли Ирон - так звали создание, в чью честь Чонгук был готов пойти на любой подвиг. Она была младшей сестрой Бансока, но уже в свои юные лета строила по струнке всю прислугу. Холодная, пленительная красота принцессы, безупречные манеры, звонкий, твердый голос и пронзительный взгляд имели неописуемое влияние на отрока. И хоть друг пытался втолковать ему, что эта роза - настоящая колючка - имеет скверный характер и напрочь лишена добродетели, Чонгук питал к ядовитому созданию самые нежные чувства. По не понятный для него причинам, этот факт очень расстраивал Бансока. Не редко он заставал друга в покоях с омраченным, задумчивым видом. В такие моменты он или лежал на шелковых подушках, откинув назад длинные волосы, рассматривая узоры на потолке, или неподвижно стоял возле окна, всматриваясь в дымку горизонта. И каждый раз он прерывал тишину одним единственным вопросом: "Да что тебя так цепляет в этой колючке?" Чонгук отшучивался, говорил, что все равно не быть им вместе. Ведь он - хоть и знатный человек, да не такой, какой должен быть с Ирон. Потом переводил тему, и уже говорил, что ему совсем безразличен холодный взгляд принцессы. "Ага, как же. Спелись соловей и роза"- Бансок не слушал его и только повторял свой единственный вопрос. Чонгук понимал его. Наверное, он был бы тоже не в восторге от того, что кто-то так открыто говорит ему о чувствах к Хёри. Он же все таки ее брат и все такое. Хотя, иногда ему казалось, что дело совсем не в сестре. Он не мог понять истинную причину, но почему-то, когда Ли повторял свой вопрос, ему каждый раз становилось неуютно и он будто чувствовал себя виноватым. Однажды Бансок его спросил еще об одной вещи - "Единственной ли преградой для чувств является твой статус?" Чонгук без раздумий выпалил нелепое "Да!" Тогда Бансок коротко рассмеялся и отвернулся. Что-то горькое было в этом смешке. Что-то щемящее и щиплющие. Больше Ли не спрашивал друга про Ирон. Не задавал даже своего извечного вопроса. Повзрослев, старшему совсем позабылся этот разговор. Интересно, а забыл ли его сам Бансок? Ответ на этот вопрос Чонгук, наверное, никогда не узнает. Как и не узнает истиной причины этих горячих слез Ли. Ему остаётся только вытирать его бледное лицо, нежно, аккуратно, как лепестки орхидеи, которые так легко изранить. Ведь в отличии от розы, орхидея не имеет шипов. *************** Прохладный, живительный ветерок кружился над цветущей долиной. Права ночи медленно забирали первые рассветные лучи и темное небо неспешно озарялось красным. Из мрака вставала златоперстая Эос. Путники, сбивая сапоги, неустанно шли по широкой дороге, прямиком к поселению. Взору сквозь предрассветные сумерки открывались прекрасные картины со спускающимся с гор бушующим водным потоком и тихим, будто замершем в полудреме полем. Прежде чем они успели подойти к нему ближе, Хосока нагнал нежнейший, сбивающий с толку аромат. Он дурманил голову, заставлял ноги подкашиваться от блаженства и наслаждения, придавал сил и забирал их обратно, погружая в сон. - Знаешь, как прозвали это место? - идущий впереди самурай вдруг обратился к почти одурманенному Хосоку - М? - кажется, лекарь не вполне понимал, что от него хочет попутчик - Префектура Шиманэ. Больше известная, как "Земля богов". А это - он указал на небольшое поселение возле водопада - деревня Синдзи. Я люблю это место. Оно навевает на меня спокойствие. А еще, здесь варят превосходные благовонья. И, вполне возможно, - тут он остановился и нагнулся ближе к аккуратно высаженным цветам и трепетно провел пальцами по нескольким, еще не до конца раскрывшимся бутонам - что мы успеем купить пару бутылочек этой сладкой дряни с первого сбора. А то от тебя несет, как от собаки - самурай насмешливо прыснул в сторону Хосока - Просто заткнись... - у юноши не было никаких сил спорить с воином. Он вдыхал аромат цветов, наслаждаясь каждой секундой - Это розы? - он спросил больше для того, что бы разрядить обстановку. - Да, это Аврора - самурай сорвал по пути маленький белый бутон и занес его над головой - лепестки-прекрасные, как заря, шипы-острые, как лезвие катаны. Тоже мне, лекарь-садовые штаны. - Да уж получше некоторых. Я в отличие от тебя, имею представление о приличии и светской беседе. Вопрос задал из вежливости. - Доктор подкатил глаза наверх. Рассвет близился с каждой минутой и небо все больше заливалось золотом. - Такие розы растут в императорском саду... - Я знаю. - самурай помедлил, украдкой посмотрев на спутника. - Но мне они никогда не нравились. Всегда больше тянуло в западное крыло. Там, под стеклянным куполом, выращивают орхидеи... Поистине красивые цветы. - Да, красивые... - вдруг внутри Хосока что-то ухнуло, раскатисто прозвучав во всем теле. "Осечка! Ну кто же его вечно за язык тянет! В каком таком императорском саду? Какие такие розы? Может в Японии отродясь нет дворцового сада! И почему..." - сердце бешено колотилось. Глаза буравили развязно идущую фигуру впереди - "Откуда он знает про западное крыло?"