За стенами Акаме

Темно и душно в тесной комнате без окон. Низко. Здесь едва ли можно стоять в полный рост.  "Как в гробу..."   Опершись обеими руками на тумбу с лоханью, Хосок стоял неподвижно, всматривался в мутную воду. Он нервно царапал отросшими ногтями деревянную подставку, судорожно кусая губы. Дорога сильно его измотала. Он это чувствовал физически и морально. Хотя, спустя столько времени, он заметил, что стал переносить постоянное движение куда лучше. Правда, еды всегда было мало. А какая была - с трудом называлась едой. Последний раз вкусно и вдоволь они ели у госпожи Нанами. Доктор постарался лучше вглядеться в свое отражение на дне медной посудины. Ничего примечательного он там не нашел. Кажется, только еще сильнее похудел и загорел. Хотя, может это была грязь. Сейчас бы здорово сходить куда-нибудь на источники, снять с себя грязную одежду, вымыться до скрипа, а еще, не мешало бы побриться. За последнюю неделю на его впалых щеках образовалась внушительная щетина.   При мысли о чистоте и запахе Хосок снова вспомнил последний разговор с самураем. Он неприятно поморщился, с силой укусив себя за внутреннюю часть щеки. А толку-то? Уже все, что нужно сказано.   "Черт, да что с ним такое? Идиот..." - Он постоянно прокалывается при разговоре с воином. Почему он так на него действует? Какие техники снижения бдительности врага использует?   Хотя, нет смысла гадать. Хосок этого все равно никогда не узнает. А винить в собственной оплошности нужно себя. Правда, делать это, как правило, не хочется.   Но плевать на то, что он дал трещину. Намного более интересно то, что самурай и сам оказался не так прост.   "Что он знает об императорском дворце? Может специально сказал, лишь бы вывести меня на чистую воду? Вряд ли ведь у двух разный империй абсолютно одинаковые сады. Но ведь не мог же он быть в западном крыле дворца Чосон! Или мог..." - зрачки юноши расширились. Он стиснул зубы, пытаясь напрячь все извилины.   "Что если его появление совсем не случайно? И нет никакого Якибо? Что если он все-таки японский шпион и сейчас пытается втереться в доверие и выведать всю информацию?"  С каждой секундой вопросов становилось все больше, а ответов, увы, не было ни на один. Хосок бы, наверное, сошел с ума, проведи он в этой кладовой один на один еще хотя бы пару минут. Но из раздумий его вытянул знакомый голос   - Ты чего там, в ведре утопился? Долго еще ждать?  Ну вот, снова эти нахальные нотки. Хосок сглотнул, зачесал рукой грязные волосы и поспешил выйти.   - На - самурай как-то странно, с подозрением оглядев юношу, протянул ему стопку приятно пахнущей одежды. - ты взял мыло?   - Что? - лекарь ответил неопределенно. Он еще прибывал в своих мыслях.   - Я тебя за чем послал, тетерев - воин картинно закатил глаза, легко толкнул доктора в плечо и протиснулся в узкий проем. - Ничего нельзя поручить. Военный, ага , как же - он ворчал и хозяйничал в чужой кладовой, как у себя дома.   - Да ты объяснять сначала научись. Я ни черта тебя не понимаю. Просишь одно, требуешь другое. Ты мне что, мамка что-ли? - Хосок обиженно скривил губы.   - Договоришься ты у меня когда-нибудь. Демонам на корм пущу. Держи - самурай посмеиваясь кинул лекарю в руки ароматный кусок мыла - тут, конечно, не источники, но сойдет. Ацуши!   На крик мужчины прибежал долговязый мальчик лет девяти, с широкой улыбкой, в которой не хватало двух, а то и трех передних зубов и хитрыми, блестящими глазами, как у волчонка.   - Ацуши, отведи этого господина в купальню и, будь добр, принеси нам розовую воду. - воин нагнулся, что бы выйти из тесной коморки, как можно более аккуратно. Но зацепился полой кимоно о маленький гвоздь, придерживающий ножку деревянной тумбы. Нога подвернулась и через секунду послышался грохот посуды. Медная лохань опрокинулась и теперь обиженно лежала в углу. Хосок инстинктивно подбежал к самураю и подал руку.   - Черт, малец, скажи своему господину, что бы убрал эту хренову пристройку! От нее толку никакого... - отряхивая одежду, он еще несколько раз крепко выругался, не стесняясь в выражением перед стушевавшемся мальчиком. Хосок, посмеиваясь, поднимал одну за одной покалеченные плошки и маленькие чашечки. Вдруг, что-то блеснуло в темном углу. Подойдя ближе, доктор обнаружил маленький шарик. Бережно взяв двумя пальцами, он положил его на ладонь. В руке, неспешно перекатываясь с бока на бок, лежал блестящих бубенчик на красной ленточке.   - Гофподин, идемте - виновато прошепелявил мальчик в дверном проеме. Хосок положил на стол собранную посуду, и машинально сунув находку в карман брюк, поспешил за японцем ************   - Тише, нас могут услышать - звонкий, как звон бубенчиков, голос прячется в ладонь, пока глаза игриво рассматривают незваного гостя.   - Я думал, ты будешь рад меня видеть - легкая тень скользит по камням прямо в небольшую расщелину, освещенную полуденным солнцем. Движения скованны, неестественны из-за тяжелого обмундирования. Не отрывая взгляда от юноши, тень ослабляет пояс и саи.   - А кто сказал, что я не рад - юноша подбегает к тени и, протягивает руки, что бы помочь снять защиту. Но тут же замирает в нерешительности. Встревоженные глаза быстро обшаривают каждый угол, нервно забегая наружу, прочесывая заросшую тропинку.   - Кайоши… - крепкие руки обхватывают лицо юноши. Глаза напротив смотрят уверенно, но очень печально. Но вот грусть растворяться, сменяясь поволокой нежности и лицо притягивается ближе.   - Стой - встрепенувшись, как испуганный мотылек, парень отстраняется - не здесь - он нервно отбегает в глубь пещеры, прячась от разоблачающего света. Тень издает разочарованный, сдавленный хрип, медленно отходя от прохода. Защита с рук летит куда-то в угол. Туда же отправляется амигаса и походная сумка.   - Кайоши… - этот раздирающий шепот отражается от низких каменных сводов, заползает вниз, прямо на холодный пол, завладевает телом и рассудком. Сердце хозяина убежища пропускает пару ударов. Кровь приливает к голове, уши закладывают от этого голоса. Как же давно он его не слышал...   - Пол года, Кайоши - чем больше имя соскальзывает с губ тени, тем сильнее хочется убежать, раствориться, исчезнуть. Сделать вид, будто этого ничего нет и никогда не было. Наверное, хозяин прекрасно жил все это время один. И он прекрасно справлялся. Он наконец почувствовал себя хорошо, когда последние лепестки азалии в его душе высохли, развеялись по ветру. Он наконец чувствовал себя нормальным...   - Чертовых пол года мы с тобой не виделись, и ты мне говоришь не здесь? - так больно внутри. Раздирающе больно от того, что некогда близкий, все равно что вживленный в тело и сознание человек тебя дичится. Обида? Нет, это не обида и не тоска. Это скорее сравнимо с гадостью. Унижением.   Тень за каких-то жалких два шага преодолевает расстояние между ними и с силой впечатывает юношу к мокрой стене:   - Ты даже представить себе не можешь, через что я прошел, ради этой встречи - губы чеканят каждое слово опасно близко к лицу напротив. Наверное, в груди Кайоши что-то трескается, ломается, рушится. Что-то, что он так тщательно выстраивал песчинка за песчинкой все это время. Тень не знает наверняка, но точно подозревает - это конец.   Но ему плевать. Юноше уже некуда деваться. Он смотрит прямо. Его губы дрожат. И чем ближе к нему чужие темные, глубокие глаза, тем ярче Кайоши слышит треск. Это треск костра огненного демона. Костра, в котором горят все его надежды забыть этого самого демона.   - Мне плевать на всех, кроме тебя - Сухие губы приближаются неумолимо, неотвратимо, но так... желанно.   - Прости меня, Хикару… ***************   Бешеный стук собственного сердца заставляет резко вскочить с постели. Дыхание сбито. Во рту противно и сухо. Мужчина хватается за шею, ледяными руками пытаясь нащупать пульсирующую вену. Ладонь проскальзывает по плечам. Противно и мокро. Холодный пот струится по спине и капает со лба.   " Сон..."   Самурай еще некоторое время сидит неподвижно, пытаясь унять головокружение и прийти в себя. Прошло уже десять лет, а отголоски прошлого все еще терзают его. Впиваются когтями, точат острыми клыками и вгрызаются в самую душу. Сложно просто взять и выкинуть из головы то, что засело там плотно и глухо. Сложно забыть и отпустить. Сложно делать вид, будто ничего не было. Особенно, когда это все таки было. Когда было взаправду, а не в каком-то полночном кошмаре. Когда было сладко и тягостно тоскливо. Хотя, тут еще, вопрос, а что забывать? Забывать что-то плохое, конечно, трудно. Трудно заставить себя забыть ужас и мрак, настигший тебя в прошлом. Но есть мотивация. Если ты заблокирует плохие воспоминая, будет легче. Будешь дышать спокойно и без опаски. А вот забывать что-то хорошее, по настоящему хорошее и светлое, попросту не хочется. Не хочется прощаться с тем пленительным мигом удовольствия и наслаждения. Хочется возвращаться его снова и снова. Кутаться в него, как в шелковый платок. Нежиться, словно в мягкой душистой траве. Какая трагедия добровольно разлучаться себя с мгновением блаженства. Ставить на нем крест, все равно, что хоронить самого себя. Но чем больше ты оживляешь в памяти сладостные воспоминания, чем дольше упиваешься любимым сюжетом, тем больнее и тоскливее возвращаться. Реальность, отдельная от мечты, кажется скучной и серой. Оттого и колит в груди так невыносимо. Невыносимо щемит и терзается израненное сердце. Сколько бы не было попыток, до конца забыть у самурая не получилось. Да, общая гамма красок давно угасла. Застлалась пеленой обиды, скорби и тоски. Но совсем маленькие, почти случайные обрывки былой нежности и любви, нет-нет, да вырвутся наружу с диким воплем ликующей победы. Возьмут верх над воспаленным сознанием. И тогда не залатанная, незалеченная, бесконечно темная дыра в груди снова раскроет пасть, в надежде поглотить воина полностью. Иногда мы сами вреди себе хуже любого обидчика. Теплые юношеские воспоминания. Недры нашего сознания хранят в себе уйму интересных сюжетов, подкидываемых в самые странные моменты. Ничего может не предвещать беды. Можно годами жить самой обыкновенной жизнью, пока в один прекрасный день не посчастливиться почувствовать до боли знакомый запах, услышать голос или увидеть выученный силуэт. Иногда хватает всего лишь крошечной наводки, что бы выбить из колеи даже самого подготовленного бойца. Навострить на него ядовитое жало воспоминаний. Что бы заставить мучаться. Заставить болеть и скулить, как побитый пес.   Одно дело, когда такие шутки проделывает над нами завистник. Совсем иное - когда злодеем оказываемся мы сами. Наше подсознание удивительнейшая вещь. Когда мы полностью уверовались в том, что выучили себя от а до я, нашли баланс и, само собой, не навредим намеренно, подсознание дает лихую оплеуху. Конечно, в воспитательных целях. Что бы не сильно зазнавались.   Но от того, что эту оплеуху получаешь сам от себя не легче. Даже намного обиднее. Больнее. Страшнее.   Страшнее от того, что сам с собой - не в безопасности.   Мужчина устало зачесывает волосы назад и медленно поднимается с пола. Прямо сейчас ему необходим свежий воздух.   Он не сильно заботиться об одежде, ограничиваясь лишь наброшенным на плечи походным кимоно. Давно за полночь, на небе ни звездочки. Блестящий месяц спит за тучами. В такой темноте никто его не увидит.   Игнорируя тяжелые сапоги и оставленные хозяином дзори, Хикару тихо выскальзывает из дома. Он тень. Легкая, незаметная, как ивовая ветвь. Вечный молчаливый спутник солнечного света. *****************   Хосоку не спиться. Он трижды проклял и эту ночь, и эту деревню, с ее маслами, запах от которых обеспечил сильную мигрень, и этот отвратительный водопад. Вот бывают дни, когда все идет не так. Все валится из рук, все выходит не так и не по плану. Обычно, в конце таких дней мы выдыхаем с облегчением, в надежде на крепкий, успокаивающий сон. В надежде, на следующее, намного более удачное утро. Проживать такие дни, безусловно, не самое приятное занятие. Но куда намного неприятнее оказывается тревожная ночь, после такого дня. Бледная надежда на восстановление и отдых разбивается в дребезги, когда попытки уснуть увенчиваются бесконечным ворочанием по неудобной, нагретой от собственного тела кровати. Мысли без конца лезут в заторможенную голову. Усталое тело гудит от нагрузки, требуя расслабления. Но оно не наступает. Так проходит час, другой. Усталость и легкая нервозность превращается в раздражительность, а после гнев. Невозможность распорядиться собственным телом и приказать ему отдохнуть хотя бы пару часов выводит из себя. Безысходность и безвыходность положения, осознание того, что вместе со следующим днем придет и новая нагрузка на не отдохнувшее тело и сознание - добивает. Это сводит с ума.   А сходить с ума пока еще не входило в планы лекаря. Прошло уже слишком много времени, что бы оставить сумрак надежды уснуть. Он бодр. Нещадно бодр.   Потерев пальцами горячие виски, парень постарался сфокусироваться на потолке хижины. Взгляд его пробежался по облупившимся балками, соломенному покрытию. Потом спустился по стене и остановился возле маленькой щелки почти у самой крыши. Окно слишком узкое, что бы хорошо пропускать свет и воздух, которого так катастрофически мало в тесной комнате. Доктор встал в полный рост и жадно потянул носом из небольшого отверстия. Он на мгновение замер, раздумывая, как наверное глупо выглядит со стороны. Юноша, пытающийся украсть немного воздуха с улицы через окошко под крышей. Вздор. Он достаточно взрослый, что бы нарушить собственный комендантский час и выйти проветриться. Недолго думая, Хосок переоделся и, осторожно прошуршав тонкими затворками минки, вышел на улицу. Тихая, безлунная ночь с радостью обняла юношу, подбодрив легким ветерком. Он с удовольствие вдохнул полной грудью, наслаждаясь спасительной прохладой. На улице не было ни души. Только он и летний ветер во всей округе не спали. Впереди мелькала узкая тропинка, ведущая к водопаду. Она петляла между камнями, поднималась вверх, почти к самым кронам плакучих ив. Осторожно, что бы не выдать себя лишним звуком, Хосок двинулся вперед, раздвигая руками длинные ветви деревьев. Мокрая от росы трава приятно щекотала голые лодыжки и послушно пригибалась под мягкой поступью солдата. Редкие светлячки ловко лавировали между пальцев юноши, указывая дорогу к водопаду. Наконец тропинка оборвалась и лекарь вышел на небольшую поляну. Со всех сторон она была спрятана от чужих глаз кустистой азалией. Нежные цветы стелились под ногами и забирались по ивовым стволам наверх. Юноша раздвинул руками сплетенные стебли. Отсюда открывался потрясающий вид. Стихия не сдерживалась, обрушивая поток за потоком на огромные камни, пенилась и кружилась. От этой картины захватывало дух. Что-то необычайно таинственное и притягательно мрачное было в этих цветах, воде, блестящих камнях. Наконец на небе показался тонкий стан месяца. Холодное серебро осветило все вокруг, придавая загадочной поэтичности. В воздухе летал головокружительный хмель. Хосоку вдруг подумалось, что неплохо было бы разделить с кем-нибудь такой волшебный момент. Стоять здесь не в одиночку, а например, с неприступной красавицей. Смотреть на нее, любоваться изящными чертами. Вздрагивать, когда она будет приоткрывать губы. Холодеть, ловя желанный взгляд. Будто в надежде отыскать кого-нибудь, солдат принялся внимательнее всматриваться в тени под водопадом, где, предположительно, должна была быть деревня. К счастью, лунного света вполне хватало, что бы различить среди бушевавшей зелени ее очертания. Маленькие домики с соломенными крышами, деревянные пристройки и низкие заборы. Вот конюшня, лавка травника, обветшавший храм. Ничего особенного не было в блаженной неге ночи. Деревня безмятежно спала. Внезапно взгляд Хосока приковала бледная фигура, появившаяся из неоткуда на красном мосту. Человек выскользнул из тени так неожиданно, будто появился из воздуха. Солдат напрягся в своей засаде. Ему стало немного не по себе от того, что он не один в ночной тиши. Он нервно сглотнул и сделал осторожный шаг назад, опасаясь, как бы его не рассекретили. Однако, фигура была слишком далеко. Лекарь даже не мог разглядеть ее полностью. Прошло несколько минут. Человек все стоял, неподвижно, будто бы совсем заледенев. Фигура и сама казалась настолько призрачной и ненастоящей, словно выточенной из лучей. Ее зловещая таинственность притягивала и манила. Наконец любопытство овладело Хосоком настолько, что он осмелился спуститься из своего укрытия к тропинке и, пригнувшись к душистой траве, медленно сползти поближе, к подножию холма. Отсюда силуэт было видно куда лучше, но все равно не достаточно хорошо, что бы рассмотреть лицо. Однако теперь юноша был точно уверен, что на мосту стоит молодой мужчина, хотя издали совсем напоминающий девушку. Волосы до плеч неаккуратно перевязаны шнурком и растрёпано вьются по шее. Белые плечи едва прикрыты кимоно, расходящимся от бедер и оголяющим босые ноги. Он стоял, облокотившимся всем телом на деревянные перила, разглядывая что-то в воде. От этого человека веяло холодом, усталостью, истощением. Но в это же время, его хотелось бесконечно рассматривать. Следить за тем, как поднимаются тяжелые плечи, наклоняется голова или медленно отстукивают мелодию пальцы. Вот фигура будто внезапно ожила и склонилась к красной опоре. Человек вытянул руку, будто пытаясь что-то выхватить из темной воды. Тяжелая ткань кимоно совсем спала с плеч, открывая крепкую спину. Казалось, под этой тканью, мужчина был совсем наг. Хосок поймал себя на том, что нагло рассматривал ночного незнакомца. И рассматривал не из зависти к красиво сложенному телу, мышцам или гладкой, почти призрачной коже. Он скорее наслаждался случайно увиденной картиной полночной искренности. Странное, неописуемое чувство вдруг зародилось в груди. Захотелось запечатлеть этот момент до мелочей. Списать его, как виртуозный художник. Сохранить в сознании и знать, что этот портрет от него никуда не денется. Он ни в коем случае его никому не отдаст, не позволит даже взглянуть. Исповедь этого незнакомца будет адресована только ему. Наконец достигнув желаемого, фигура разогнулась, что-то сжимая в руках. Мужчина стоял к доктору спиной и он не видел ни выражения его лица, ни предмета, с нежностью сжатого ладонями. Силуэт гипнотизировал лекаря. Вдруг он вспомнил историю с Хана-Тору. А вдруг перед ним вовсе не человек, а очередной ёкай? Холодок прошелся по спине юноши. Что-то в подсознании шепотом наказывало ему убираться поскорее от водопада. Сердцебиение ускорялось с каждым мгновеньем. Хосок твердо решил, что пора уходить. Он весь напрягся, стараясь как можно тише отползти ближе к тропинке. Доктор поднял голову из пахучего куста, что бы в последний раз взглянуть на таинственную фигуру. Резкий свет внезапно пронзил правый глаз. Неприятное режущие ощущение заставило быстро поднести руку к лицу. Маленький светлячок врезался в лекаря, совсем без умысла, совершенно не хотев ему навредить. Мысленно выругавшись, юноша начал яростно тереть глаза. Отползая назад, он, не видя тропы, задел ивовую корягу. Что-то звонко бряцнуло и отскочило от камня. Хосок быстро обернулся, шаря руками в пыльной земле. Пальцы нащупали гладкую поверхность шарика. Кажется,это был тот проклятый бубенчик, который он случайно забрал с собой. - Кайоши? - откуда-то сзади донесся встревоженный голос. Не было времени разбирать, кто это сказал и откуда звучала странная фраза. Хосок быстро поднялся и опрометью бросился вниз через кусты азалии. Кажется его раскрыли. Теперь все узнают о его постыдной вылазке. " Черт, а ведь у меня и в мыслях не было ничего такого" Или все таки было... Парень бежал быстро, перепрыгивая грязные камни. Сердце бешено колотилось, щеки раскраснелись, а руки подрагивали. Безусловно от быстрого бега, а не от странной, смущающей мысли, навящиво прокручивающейся в голове. ************************* - Подойди ко мне ближе - длинные пальцы императора поманили к себе Бансока. Нервно сглотнув, юноша приблизился к отцу. В нос ясно ударил знакомый запах вина. Кажется, господин сегодня злоупотребил за ужином. Щеки императора краснели, ноздри часто раздувались, сощуренные глаза смотрели прямо, четко и ясно считывая каждую, даже еле уловимую перемену в лице сына. Но Бансок старался быть непроницательным. За много лет он хорошо выучил все повадки отца. Все особенности этой демонической гарпии, впившийся в него холодными, расчетливым взглядом. Ли Сонге был превосходным стратегом, умным и коварным. Быстрый, как ястреб, в принятии решений. Беспощадный, как дикий медведь, в своих поступках. Он никогда не давал второго шанса. Никогда и ни с кем не считался. Никогда не прощал.   Бансока же он считал своим личным поражением. Он не ненавидел, но презирал своего отпрыска. И это презрение было хуже всякой, даже самой ядовитой ненависти. Отравляющая насмешка читалась в каждой фразе, в каждом взгляде темных, сощуренных глаз. Он называл сына проказой, гниющим нарывом, обезображивающем, оскверняющем чистый род Ли. Императорский вонсам, так перешёптывались злые языки за пределами дворца. Сонге, конечно, был в курсе. Он не испытывал к сыну никакой безусловной любви. Он был для него лишь еще одним камешком на доске Го. Бездушным, не заслуживающем никакого уважения.   Ему претила мысль о том, что трон властителя должен будет занять этот слабый мальчик. Господин Ли даже иногда подумывал сделать наследницей Ирон. Но быстро отгонял от себя эти мысли. Да, пошедшая в отца девочка, еще с юных лет была способнее и выделялась резкостью и самоуверенностью. Но императорская семья уже и без того не раз купалась в скандалах из-за наследников, поэтому пойти на риск и поставить во главу государства женщину, Сонге считал еще большим абсурдом, чем ставить туда Бансока.   - Ты заметно вырос, мальчик мой - император едва коснулся сведенными пальцами теплой щеки отпрыска - Завтра ты сядешь на коня и поведешь за собой целое войско. Ты рад?   В голосе отца Бансок снова читал неизменную издевку. Вязкую и мерзкую, как плевок. - Конечно, отец - юноша тупил взгляд. Только бы пережить очередную бурю. Только бы уцелеть. Ни ожидание битвы, ни страх собственной гибели не был настолько пугающем, как встреча с повелителем. - Не называй меня отцом, гаденыш - острые ногти впились в подбородок Бансока и больно сдавили кожу - с такой радостью я бы обличил твою мать в распутстве, не будь я в ней уверен, как в самом себе. Она достойная женщина, знающая свое место. Одно мне лишь не понятно, как у двоих достойнейших людей империи, появилось такое отродье. - Сонге приблизил лицо сына ближе. Запах хмеля болезненно душил юношу, но он уже не сопротивлялся. - Я бы еще мог понять, если бы ты вылез из чрева этой мерзкой потаскухи Синуи. - император облизал пересохшие губы. Вязкая слюна скатилась по подбородку - но ты... - Простите господин... - привкус крови противно прилип к нёбу. Вновь прикушенный язык больно саднил - мне очень жаль вас разочаровывать. Но я не оставлю надежд заслужить вашу благосклонность. Бансок собрал в кулак, кажется, все остатки своей воли и взглянул на отца. Пожалуй, зря. В глазах напротив не было ничего, кроме неприкрытой злобы. Снова. наверное, пора привыкнуть. Проблема в том, что не получается. Нет, он не просил никогда любви или нежности от отца. От матери. Ему с детства внушили: он - изгой. Он не нужен и это уже не исправить никогда. Он пришел в этот мир с черной меткой и уйдет из него с ней неизменно. Но каждый раз, позорно теплое чувство надежды поражает его грудь. Светится в глазах, когда он замечает взгляд отца, обращенный на него не с привычным негодованием, а хотя бы, с обыкновенным безразличием. Заслужить, выпросить, выстрадать одобрение - вот цель его жизни? Пожалуй, что так. Мерзко, противно от самого себя. Другой бы на его месте давно бы устроил переворот, сверг коварного тирана и захватил престол. "Интересно, так бы сделал Чонгук?" Он часто задавался этим вопросом. В голове Ли, Чонгук был идеальным. Он был неподражаем, но ему не хотелось завидовать. Его хотелось... … Любить в этом мире можно было много чего - власть, деньги, женщин. И страдания. Не собственные, конечно. Сонге не понимал садистов, которые заставляли себя мучаться. Зато обожал наблюдать за тем, как мучаются люди, по его повелению. И больше всего наслаждения ему доставали не телесные пытки. Он любил залазить под корку черепной коробки, разъедать ее как трупный червь и селить хаос. Он медленно отпустил побелевшее лицо сына, криво улыбнулся и наклонился ближе к его уху. - Кажется, я знаю, как ты можешь заслужить мое одобрение - гнилое дыхание обдало Бансока. Еще пару мгновений и ему станет совсем дурно - Сделай-ка одно маленькое одолжение, мой мальчик. Как только достигнешь берегов Японии и выйдешь в бой - вкрадчивый низкий голос царапал ушные перепонки - постарайся сдохнуть.