За стенами Акаме

- Вы меня звали, мама? - легкие, едва ощутимые шаги по парчовым коврам послышались из-за спины императрицы. - Да Ирон, входи. Высокая, через чур худая девушка, грациозно склонилась и уверенно вошла в комнату. - Я тебя спрашивала потому... А впрочем, ты ведь теперь ничем не занята? - Синдок сидела за ленточным рукоделием и тревожно всматривалась в синеву моря. - Я вас не понимаю, мама - черные, лукавые глаза внимательно следили за фигурой у окна. - Я тебя спрашивала потому, что мне нужно с тобой поговорить. Серьезно поговорить... - наконец императрица встала и, стараясь выглядеть непринужденно, прошла к столу и спрятала работу в резной ящичек - вот видишь, душа моя, ты до сих пор была еще ребенком. Но тебе шестнадцать лет и ты умна. В конце концов, понимаешь, с какой стороны ты всегда будешь выглядеть в глазах других людей. Конечно, этот дом навсегда останется твоим домом. Я твоя мать и я люблю своих детей, это не обсуждается... - Меня злят твои слова, когда ты ровняешь меня с Бансоком и... - Молчи, дерзкая девочка! Я всегда говорила, что вы оба-мои дети и нет разницы в том, что моя кровь течет только в одном из вас - Синдок, сильно покраснев, метнула гневный взгляд на дочь - но даже если и так. Даже если ты не хочешь делить меня, как твою истинную мать с наследником, то и в этом случае, я не ошиблась. Я мать своих детей! - Что ты хочешь этим сказать... - тонкие брови стремительно поползли вверх по хорошенькому набеленному личику. Все тело Ирон изогнулось, будто ее разом поразило молнией и она быстро встала. - Не делай из себя дурочку. Ты достаточно сообразительна и любопытна, чтобы догадаться. - императрица гордо подняла подбородок и слегка тронула рукой шелковую одежду ниже груди. Под самым поясом тело госпожи Ли заметно увеличилось и теперь длинный ханбок, неприкрытый легкой шалью, сильно обтягивал живот - только не говори мне, что слухи о моей беременности еще не облетели весь двор. - Да все только об этом и говорят! - темные глаза покраснели и налились кровью, но красавица быстро скрыла взгляд, вперив его в пол - только я до последнего думала, что это просто слухи! - А что, ты будешь очень против еще одного брата? - Почему ты так уверена, что это будет мальчик?- маленькая фигурка принцессы мелко затряслась и осела на пол. Руки ее хаотично трепали края одежды, а пальцы, из-за беспокойного, гневного состояния хозяйки, сделались разом кривыми и безобразно тощими. Она нервно раздирали кожу возле розовых ноготков. - Я сердцем чувствую - императрица снова покрыла себя шалью и села на мягкую атаманку - я считала важным теперь это обговорить с тобой, не только потому, что в нашей с господином Сонге жизни грядут перемены, но и в твоей скоро наступит новый этап. - глаза императрицы следили за тем, как дочь, стараясь всеми силами унять дрожь и сдержать гневные слезы, сидела но полу. Конечно, мать не может не знать своего ребенка. не может не любить. Ирон всегда была умницей. Она была красивой, быстро училась, имела хорошие манеры и умела преподнести себя. Но было в ней что-то такое, что пугало Синдок. Как-будто было что-то не так. Как-будто этот ребенок родился у нее с гнильцой. И чем дольше госпожа отказывалась в это верить, тем сильнее в этом убеждались другие. Ирон была злой девочкой. Злой по своей природе. Если ее отец очерствел и потерял голову только по прошествии многих лет, то этот юный цветок изначально был таким. Не было объяснению тому, почему этому нежному созданию никогда не было дела чьей-либо жизни, кроме своей. Ее черные, блестящие, походящие на омытую солью морскую гальку глаза, всегда глядели жестоко и холодно. С самого детства она не давала любви, а только жалила все вокруг. Ее объятья не грели, но обжигали. Ее улыбка не освежала, но отдавал морозом с вершин заснеженных гор. Она - прекрасная роза, красивая, тонкая, изысканная, но искусственная по природе своей. Со временем, девочка научилась скрывать своенравную натуру. Она умело подделывала лучезарную улыбку, легкую походку и щебечущий голос. Но только императрица помнила, какой на самом деле была и всю жизнь будет ее прелестная дочь. Рожденное от монстра существо, уже никогда не вознесется к небесам. Ему остается только падать, чем ниже, тем лучше для него. Нередко Ирон становилась причиной слез старшего брата. Сначала не вполне осознанно. Он боялся и сторонился ее подобно кошке, увидевшей отражение собственной морды на водной зеркале - беспричинно и безотчетно. Когда же принцесса подросла, то стала намеренно пугать брата - она могла подложить ему под подушку бездыханное тело желтенькой канарейки, которую же сама и лишила жизни, или невзначай столкнуть серебряный подсвечник так, чтобы быстрое пламя поднялось по одеждам наследника и пощекотало его шею. Когда же Ирон узнала тайну о том, что Бансок на самом деле не являлся ее кровным братом, а был сыном господина Сонге и его прошло жены - Синуи, тайно осужденной за блуд и найденной мертвой в своей собственной спальне, то девочка еще больше возненавидела брата. Раньше она и думать не могла о том, что может взойти на престол, но теперь, когда в стране бушевала война, можно было все устроить. Все выходило как нельзя лучше - отец в преклонном возрасте, так что если не умрет сам, то подстроить это было легче легкого. Любой, даже самый плохо замаскированный яд, выглядел бы как естественная остановка сердца - смерть государя ни для кого бы не сделалась шоком. В сухом остатке будет Бансок. Но он отослан в полк, а будучи частым гостем в кабинет господина Сонге, Ирон знала, куда отец отправляет отряд наследника. Он явно делал ставки на то, чтобы сын больше никогда не вернулся на родину. Сонге хотел подольше насладиться тяжестью императорской шапки. Жалко было только то, что вместе с ее непутевым братцем отплыл и этот красивый военачальник. Но Ирон не долго грустила. Он был неплохим парнем - высок, крепок, с блеском в глазах, но совершенно ее не интересовал. Она была с ним наедине всего пару раз, разумеется, тайно. Он тоже был ей ужасно полезен. Тупой как пробка и очарованный магнетическим обаянием девушки, этот юноша, передавал ей все документы армии, держал в курсе всех последних новостей, отдавал от нее распоряжения и прочее. Так что к шестнадцати годам, Ли Ирон стала почти теневым стратегов Чосон. Она долго вынашивала план захвата трона и ни за что не собиралась с ним расставаться. Ее вполне устраивала перспектива зауздать в мужья какого-нибудь почтенного господина, а после смерти отца и трагической гибели брата, убить и его. Женщинам всегда приходилось туго в этом мире, да Ирон и не отрицала откровенную жестокость своего плана, но отступаться от него не хотела. Захват власти - всегда дело кровавое, без жертв никуда. Мать бы не стала для нее преградой. Принцесса знала, что императрица стала императрицей не от любви в престолу, а от своей глупости. Ей только и хотелось одного - быть с вместе со своим господином, а потому, после загадочной смерти Синуи-ванху, Синдок быстро подсуетилась и из старшей наложницы выросла до жены господина Ли. А потому, если бы ее до сих пор еще горячо любимый муж погиб, она бы не стала противиться и отдала бы борозды правления Ирон. Но вот что не входило в идеально спланированную стратегию девушки - так это новый ребенок госпожи Ли. Мальчик. Законный наследник, после ее брата. - Я буду очень рада, мама. Прости меня, за излишнюю несдержанность. - принцесса поджала губы и скривив их в ненадежной улыбке, осмелилась взглянуть на мать. Девочка будто посмотрела в зеркало. Императрица и ее дочь были поразительно схожи. Та же стать, та же правильность черт, та же изысканная холодность и тихое величие. Но Ирон смотрела на мать с искусно прикрытой злобой, Синдок смотрела на свое творение с разочарованием. - Я в тебе не сомневалась милая, будь умницей. Но есть еще кое-что, что мне бы следовало тебе сообщить. Сердце глухо ухнуло в груди девочки, будто оборвав отлично натянутый канат и скатившись кубарем куда-то вниз. Она будто заведомо знала, что ей сейчас скажут. - За тебя сватается один хороший господин. Правда, он не очень молод и не слишком хорош собой. Да, вот еще, он, если можно так сказать, из несколько бедствующего сейчас, небольшого государства, которому нужны такие союзники, как Чосон, а нам выгодны их земли и... С каждым пророненным словом матери, пульс Ирон неумолимо угасал. - Мы поговорили с твоим отцом и решили, что свадьбу нужно назначать не медля. Пока у нас происходят такие серьезные политические усобицы с Японией, нельзя рисковать. Век женщины в наше время короткий. Мы хотим, чтобы ты поскорее покинула Чосон и осталась в безопасности... - Нет! - резкий, как проблеск молнии возглас вырвался из маленькой груди - вернее, я хотела сказать... Почти обессилившая девушка на коленях подползла к ногам матери и что есть силы вцепилась в шелковые одежды. - Я знаю, что ты хотела сказать, милая, я все знаю... - рука императрицы легла на макушку девочки и прошлась по мягким волосам. Опередившая план собственной дочери, мать решила избавиться от нее самым гуманным образом. Когда на кону стояла ее жизнь, жизнь ее любимого человека и будущего ребенка, ни о каких беспокойствах не должно было идти и речи. А это маленькое зло могла погубить всю ее жизнь. - Хорошо мама... - пылающие искры вырвались из заплаканных, красных глаз принцессы, когда она несколько подняла голову, чтобы взглянуть на припухлый живот матери. - ...Я буду умницей. ******************* "Это было давно. Когда всю небесную черноту поглощало необъятное, незыблемое духовное пространство. Тогда необъяснимой чистоты вихрь поднялся так высоко, что смог охватить все подвластное и неподвластное. Он разлетелся на тысячи тел - искрящихся звезд, которые кружились в ослепительной пляске. А когда они снова воссоединились, то просочилось в мир и обрело форму создание полное света и гармонии. Это была сама Тамаши. Существо, созданное по собственному повелению, и совершенное во всех отношениях. Тамаши - мать всего живого на этой бренной земле. Она создала и ее, и все что на ней находиться. Говорят, что обретя эфемерное тело из звездного вихря, она не долго блуждала по бесконечной небесной черноте. Вскоре ей стало так одиноко, что Тамаши решила создать из блуждающий комет нечто, походящее на нее саму, но отличающееся по сути своей. Она создала детей своих, дала им имена и наделила разумом. В каждое из созданий она поместила осколок души - священного сердца Тамаши. Всего их получилось пятеро: старшая дочь Тамаши - Асами, покровительница солнца и огня; старший сын - Яминоками, хозяин земли и гор; средний сын - Акихико, повелитель бури и ветра; младшая дочь - Юдзуки, принцесса луны и воды; и младший сын - Даичи, вольный повелевать живой материей." - Это невероятно... - Хикару смотрел на доктора растерянно и дико - это уму не постижимо... Столько лет никто не мог точно сказать, где находится эта книга. Очень давно, больше двух сотен лет назад, она хранилась в храме Матери в Акаме. Но в один момент, она будто просто растворилась в воздухе. Все были уверены, что она навсегда утеряна. И вот она, так просто... Самурай держал книгу осторожно, стараясь не повредить ее лишним неосторожным движением. Хосок стоял рядом, слушая воина в пол уха. Все его внимание занимали расплывчатые символы на страницах диковиной рукописи. - А ты можешь прочитать мне в слух. Я ничего не могу толком разобрать. Хикару послушно перелистнул страницу и принялся тихо и медленно читать загадочное писание, попутно вставляя удивленные комментарии. Так он заметил, что в книге описана несколько иная история происхождения младшего сына Тамаши - Даичи. Хикару пояснил, что все в Акаме считают, что именно Даичи - что означает "великий сын", был первой кометой, получившей осколок Матери. Что именно из-за того, что Тамаши встретила совершенную комету Даичи, она и решила создать землю и остальных детей. - Все в мире создавалось по повелению Великой Матери. Не было ни богов, ни демонов. Но все изменилось в тот самый момент, когда один из сыновей Тамаши воспылал завистью и ненавистью к своим братьям и сестрам. Ему казалось, что любовь Матери больше не достаточно согревает его. И тогда он решил изменить ход событий... Книга изобиловала витиеватыми двоившимися рисунками и надписями. Выцветшие краски мелко ссыпались, но оставляли после себя красивые ломанные линии. - Даичи задумал овладеть остальными осколками сердца. Для этого, он сошел на землю в обличии пурпурной саламандры и явился к одному из своих творений - человеку, семья которого поселилась на высокой горе. Звали этого человека - Аи Судзуки... - в этот момент Хосок почувствовал перемену в голосе самурая. Он дрогнул так, будто ему отдал команду неосторожный глаз, увидевший нечто знакомое, но давно позабытое - в те времена господин Судзуки переживал страшное горе-потерю своего первенца. Он долго лил горячие слезы и роптал на небо. В этот самый момент перед ним и предстал Даичи. Сын Великой Матери предложил заключить с ним сделку-обменять его чистую, нетронутую душу, на младенца. Аи Судзуки согласился без промедлений. Пурпурная саламандра изгнала душу из тела мужчины и приказала ему явиться в место поклонения Яминоками-повелителя земли и гор. Господину Судзуки ничего не оставалось, как послушаться зова саламандры. Он больше не имел души, не имел воли. Он полностью ослеп, а его кожа приобрела оттенок молодой жемчужины. Но вместе с тем, он прозрел внутри. Он научился чувствовать сердце Тамаши и следовать за ним. Не долго бездушная оболочка человека путешествовала по божественному миру Матери. Скоро видение господина Судзуки привело его к месту поклонения Яминоками. Он выкрал осколок божественного сердца и передал его Даичи. Пурпурная саламандра ликовала, но не долго продолжалось ее веселье. Щемящее, горькое чувство заставило возвернуться к храму самого повелителя земли и гор. И тогда он увидел, что натворил его младший брат. Долго Яминоками пытался унят жар саламандры, укротить ее нрав, но душа Даичи уже была глубоко поражена тлетворной проказой. Началась страшная битва. Земля и небо в тот роковой день сходились и расходились не менее сотни раз, пока наконец, Даичи не пал от рук своего же брата. Он был запечатан глубоко под землей, под землей великого раскола, образовавшегося в результате схватки. Место это назвали Акаме, а самому Даичи дали новое имя-Якибо, что означает великий мор. Поверженный, скверный дух долго сжимал свой осколок сердца, давно почерневший и источавший смрад. Якибо проклял Аи Судзуки и весь его род, так и не принесший демону желаемого. Самого господина Аи скоро изгнали из деревни и он умер в великих мучениях, а все последующие первенцы, рождавшиеся от его линии, с годами слепли. Их зрение боле не зависело от них самих. Они полностью были во власти Тамаши, чувствовали только ее свет... - То есть, это что-то вроде проклятия рода, так? - Хосок недоуменно смотрел на самурая. - Да, что-то вроде этого - воин хмурил брови, будто вспоминал что-то причиняющее ему боль - но в замен эти люди могли видеть свечение души. Если например я могу его только почувствовать, попробовать уловить на осязательном уровне, то люди клана Судзуки зачастую отчетливо видели свечение, его цвет и многое еще... - В зависимости от цвета души можно было что-то сказать о человеке? - Хосок приблизился к самураю, с жадным любопытством всматриваясь в его глаза. - Да, у каждого человека свой особенный цвет. Особенный цвет есть и у животный, у растений и даже камней. Я не зря тебе говорил, что душа есть у всех. - А я могу узнать, что у меня на душе? - Ну... может быть... - тут самурай немного замялся. Его взгляд скользнул по доктору, зацепив его лицо, шею и грудь - я сказал, что не могу видеть. Я могу скорее почувствовать, при нужной технике. Если с демонами все просто-у них прямо посередине будто полыхает такая огромная, обжигающая искра, то с людьми сложнее. Но вот ты... - Хикару прикрыл книгу и полностью развернулся к Хосоку - твоя внутренняя энергия отчего-то намного ярче ощущается, чем энергия других. Я встречал такое не часто... - Правда?! А ты можешь... - Смотри, здесь дальше еще есть - Хикару торопливо раскрыл книгу и принялся зачитывать новый абзац: - Всех, кто находился на территории разрыва битвы, собрали в одно большое поселение-Акаме, включая клан Судзуки. Их оставили внутри, а снаружи Тамаши отчертила божественный круг, послуживший барьером для всех неугодных. Пересечь его могли только души, благословлённые светлой рукой Матери. Проклятый клан Судзуки навсегда остался запертым за стенами Акаме. Он был вынужден охранять осколок Яминоками, оставшийся в деревне. Остальным же жителям дозволено было покидать барьер, но вот вернуться было суждено не каждому. За стенами начали произрастать болезнь, порок и ненависть. Поэтому, многие души поддавались искушению, черствели и более не могли вернуться на родину. - Погоди, здесь что-то не сходится - Хосок с недоверием посмотрел на самурая - если следовать тому, что здесь написано, то ты никак не можешь быть одним из жителей Акаме. - С чего же такие рожи? Что тебя во мне не устраивает, идиот? - Вот именно это и не устраивает - доктор насмешливо присвистнул - ты совершенно не похож на светлейшего добряка. Как бы ты пересек границу деревни, имея такую душу? - За собой следи, молокосос. Да и к тому же, все не так просто - Хикару поправил маску на лице, закрывая лицо от жара пламени - у меня, если так можно сказать, есть разрешение. Ну или, по крайней мере, было. -То есть как, было? -Я не коренной житель деревни - Хикару сделал пару неопределенных движений рукой - скажем, попал случайно, по воле случая. Мне чудом удалось спастись, к тому же, видимо, из-за моей судьбы, барьер был ко мне излишне слеп. - А почему тогда разрешение это, как ты говоришь "было"? - Потому что я крупно облажался - Хикару вдруг резко встал и навис над съёжившимся юношей. В его глазах была видна нетерпимость. Увидев очевидное смятение младшего, воин смягчился и глубоко вздохнув, неохотно продолжил. - В общем, именно из-за этого я и хочу убить Якибо. Хочу исцелить свою душу, искупить свой грех, неважно, какой ценой. Якибо прорвал запечатавший его барьер. Он пожирает души, сеет скверну. Эта опасность, серьёзно угрожает деревне. Я хочу ее спасти во что бы то ни стало. - А я то думал, ты благороднейший из всех благороднейших. А ты, ровно как и все разбойники, преследуешь свои интересы. - А что в этом плохого? Я осознаю свою ошибку и стремлюсь ее исправить. Или что, ты у нас заделался в святых? В "чистеньких" играешь? Хосок не на шутку задумался. Он сейчас обвинил самурая, да ведь только разбойник был прав. Человеку свойственной себя выгораживать. Искать виноватых только потому, что необходимо поскорее спасти собственную шкурку. Кто из людей первым сознается, что он не идеален? Что он и есть тот самый грешник, которого необходимо проклясть и кинуть с гор? А тем временем, у каждого за душой есть грешок. И ни один, ни два. Каждый носит с собой почти неподъёмный груз собственных гнилых заслуг. Но у кого ни спроси, ответ всегда один - чистенький. "А кто я? Я тоже "чистенький"? " Хосок часто об этом думал. Думал о том, как часто он гневил небо. Пусть мелочью, глупой, ненужной ложью или неосторожным словом. Но этот багаж все копился и копился, пока в один раз не накрывал юношу с головой, подобно неуемной морской буре и засасывал внутрь. Ведь Хосок никогда не был идеальным. Он не был ослепительно красив или поразительно умен. Он умел лгать и делал это часто. Обман вообще следовал за ним по пятам, куда бы доктор не сунулся. Сначала по мелочи - обманул сестру, сказав, что лесные духи, приносящие цветы и ягоды под окно девушкам и впрямь существуют. Но чем дальше, тем обман становился крупнее, изощреннее. Наконец дошло до того, что юноша долго обманывал отца, что усердно трудиться на службе, пока сам сворачивал в лес и долго бродил там, в поисках новых трав и кореньев. И вроде, он не делал ничего незаконного. Ну подумаешь, соврал разок, ничего не будет. Но эти путы все сильнее утягивали его на дно, подставляя под удар самого Хосока. Все равно все становилось ясно. Рано или поздно. И доктор чувствовал в доктор чувствовал вину. Вину за то, что подставлял имя отца, вину за то, что не оправдывал обещаний данных брату, помогающему продвинуться по службе. Хосок часто уходил с караула, оправдывая это тем, что стоит он все же не в самом людном месте. Он подолгу тогда слонялся в деревне рядом, курил и заглядывал в окна. Смотрел на смеющихся девушек, на веселых юношей и радостных матерей. Он боролся с противоречивым чувством - вроде, у него все это было. Семья, отличная работа, да и с девушками никогда не было проблем. На него посматривали даже горделивые дворцовые служанки, с одной из которых, Чонгук им однажды устроил тайную встречу. Но будто Хосоку всегда чего-то нахватало. Будто все равно чего-то в его жизни было недостаточно. И он корил себя непомерно, молитвой возделывая праведное зерно. Но как на зло, каждый новый день все более и более усугублял его тяжелые мысли. Однажды, ему удалось почувствовать что-то вроде полного равновесия. Ощутить что-то такое, что в один миг сделало его целым, завершенным. Свершилось это, когда еще не враждовавшие государства Японии и Чосон встретились на нейтральной территории. Государи обоих империй решили раскурить трубку мира и испить из одного кубка. Тогда был объявлен огромный пир с песнями и плясками. Семейство же Чон было приглашено в первые ряды, как главные друзья стратега. Благосклонная ванху выделила и ему и всей чете хорошенькие места, с которых было видно все и даже больше. Тогда-то в толпе Хосок и заприметил его. Веселого, улыбчивого юношу, громко шутившего и кружившегося в танце с одной из девушек. Что-то было манящее в его непрерывном движении, в его непринужденной грации и летящей походке, что доктор не мог отвести глаз. После, добрый случай свел их, когда тот самый юноша, оказавшийся японским оружейником, пожаловал в лазарет. Он подвернул ногу и нуждался в наложении шины. Хосок тогда уже начал изучать их язык и даже смог пообщаться с чужеземцем. Они долго, хоть и не очень плодотворно говорили обо все на свете, поскольку Хосок знал очень мало слов. Но как оказалось, оруженосец совсем не видел в этом никакой проблемы. Наоборот, он невинно посмеивался над солдатом, шутливой называя его "失敗者" (Шиппай-сан) - растяпа. Им даже удалось прогуляться. Тогда Хосок показал ему свои любимые места, где он обычно сидел в одиночестве и собирал травы. Юноша дал попробовать лекарю японский табак, который показался Хосоку слишком легким и тогда он предложить выкурить оруженосцу его разнотравья. После чего быстро пожалел - парнишку пришлось отпаивать добрую четверть часа покуда он не пришел в себя. Все это время казалось доктору нереальным. Будто он нашел именно то, что всегда искал. Именно тот взгляд, улыбку, манеру речи и смех. Ему было так хорошо, что больше не хотелось ничего- только быть с этим веселым юношей, обнимать его и вдыхать запах его тела. За несколько дней до отплытия кораблей, оруженосец подошел к Хосоку и вручил ему едва распустившийся бутон белого пиона. Тогда глаза юноши блестели, то ли от слез радости, то ли от тяжести скорой разлуки. Он много говорил непонятных для Хосока слов, мешая их с выученными словами империи Чосон. Но чаще всего повторял "愛する人" (Асухирито). Хосок знал, что означало это слово. Знал, что означал этот нежный цветок в руках юноши. Он даже почти разомкнул губы, надеясь произнести что-то в ответ, но вовремя услышал знакомые шаги со спины. Это был Чонгук, спешащей сообщить какую-то важную весть. Как только его долговязая фигура замаячила на горизонте, Хосока будто поразило раскатом грома. Сначала, он стоял, как в копаный, глупо пялясь на растерянного мальчишку, а после забормотал что-то не вполне разборчивое, обращаясь к Гуку. Оруженосец пропустил много незнакомых слов, но одно из них, мелькавшее чаще всего, он понял вполне отчетливо: "친구" (чингу). Он молча смотрел на то, как Хосок несмело мнет в руках нежный цветок, после и совсем бросает его в бурую дорожную грязь. Тогда юноша только горько хмыкнул и, больше ничего не сказав, хлопнул доктора по плечу, пробормотав что-то вроде: "Мне пора собираться" и ушел. Больше Хосок никогда его не видел. Он долго корил себя, что так обошелся с этим лучезарным юношей. Так безобразно растоптал тот нежный пион, а вместе с тем и теплые чувства мальчика. Тогда Хосок соврал брату. Тогда Хосок соврал себе. Соврал всему миру, за что ему пришлось еще долго расплачиваться. Доктор ни раз возвращался к той злосчастной дороге, подолгу бродя и выискивая белый цветок. Он старался стереть из памяти все, что было. Забыть это, как страшный, постыдный сон. Но забыл нечто другое - забыл, что-такое быть целым. Забыл, что такое быть на своем месте. Он забыл все на свете. Помнил только те милые, лучистые глаза, да белый пион, безобразно растоптанный им на пыльной дороге. ******************* Кулаки больно ударялись о дубовый паркет, повеливаемые непокорным нравом хозяйки. Красные от слез глаза, остервенело глядели в пустоту. Распухшие губы, израненные собственными зубами, неустанно кривились в немом крике, пока маленькая госпожа билась в тихой агонии. Ее смоляные волосы растрепались и теперь мертво свисали паклей с хорошенькой головы. Она безостановочной забиралась в них худыми пальчиками и рвала, рвала их непрестанно. Горячая голова плавилась от одной только мысли: "Уехать из империи". Если рождение наследника еще можно было пережить. Можно было придумать новый план, поменять, переиграть, то теперь, если ее выдадут за господина из далекой, одной только черту известно какой провинции, то плакал и ее план и ее трон. Она изводила себя, ходила по комнате, будто прокаженная, испуганно таращась в единственное решетчатое окно, словно загнанный зверек. Кусала губы и заламывала руки, невидящим взглядом ища опоры. Она снова оказалась на дне. На том самом дне, на котором и положено ей было быть. Ли Ирон всегда знала, что к ней относятся, как к монстру. Все эти натянутые улыбки с трясущимися руками у прислуги. Сладкие поцелуи матери, с ледяными объятиями и теплый, но источающий боль разочарования взгляд отца. Если бы только она родилась мальчиком. Если бы только она смогла надеть мужское платье и оправдать отцовские надежды, взойдя на престол. Ведь только мужу пристало быть жестким, сильный и властным. Но Ирон - девушка. Она должна быть мягкой, нежной, любящей женой, вроде ее матери. Не лезть не в свое дело и быть удобной и послушной. Да как бы не так. Она на зло всегда и все делала не так. Гадила в жизнь прислуги, как паршивый кот, пугала брата. Только чтобы ее заметили. Только чтобы отец поставил ее в пример своему непутевому сыну. Она свято хранила веру в то, что господин все таки возложит на нее надежды и поставит возле себя. Сделает правой рукой. Но увы, мир жесток. Такие как Ирон - непомерно красивые, статные женщины, должны оставаться в тени. Быть прислугой тем, кому посчастливилось заиметь на шее адамово яблоко. И теперь ей придется в единый момент отказать от всех своих мечт и похоронить свое существование в Богом забытом государстве только потому, что в императорской семье грядет пополнение. Конечно, еще есть надежда, что Синдок родит девочку, но теперь это особо ничего не меняет. Свадьба назначена. Платье выбрано, а гости уже созваны. Отец не собирается отказывать традициям на свадьбе единственной дочери в угоду военных дел. Все пройдет наилучшим образом. И тогда ее увезут далеко-далеко, где Ирон сгниет, так и не почувствовал сладкого вкуса победы. Бледная рука метнулась к красной расписной тумбе и одним движением сдвинула нижний ящик. Сверкнуло блестящие острие миниатюрного ножичка, с костяной ручкой. В мгновение ока принцесса поднесла лезвие к длинной шее и ниже, направляя его в грудь. Прошла секунда, две, затем еще несколько. Ножичек выпал из дрожащих рук и истощенная девочка опустилась на колени. Страшно. Страшно вот так прощаться с жизнью. Вот так заканчивать свой век, толком его и не познав. За резной решёткой послышалось сбивчивое несвязное воркование. Принцесса перевела взгляд на окно. В ослепительном свете полуденного солнца игрался маленький птенец. Его белые крылышки, с голубым отливом, весело переливались и сверкали. Он стучал маленьким клювом о решетку, будто спрашивая разрешения войти. Ирон медленно поднялась и осторожно подошла к занавескам. Она отворила окно полностью и впустила крохотную птичку в комнату. Малыш радостно зачирикал и пустился описывать круги под потолком комнаты. Девушка наблюдала, как птичка игриво вилась то в одном углу, то в другом, пока наконец не решила сесть на прикроватный столик. Она чистила перышки и изредка посматривала на высокую фигуру маленькой госпожи. Ирон осмелилась подойти ближе к робкому созданию. Она осторожно протянула ему свой палец и птичка охотно перебралась на него, словно на ветку дикой вишни. Долго принцесса всматривалась в умные птичьи глаза. Долго изучала, как эта чудесная блошка копошилась в своих перышках, упорно не решаясь улететь. Наконец мягкая улыбка скользнула на лице Ирон. Она поднесла птичку к лицу и, нежно поцеловав ее в самую макушку, решила задержать у алых губ. Еле слышный хруст и тихое сипение не успело выпорхнуть из груди малыша. Теплая, сладкая жидкость скользнула по чистенькой шее маленькой госпожи. Она оторвала руку от лица и с ненавистью плюнула на деревянный пол. Что-то мягкое и крохотное укатилось под кровать. Взглянув на себя в зеркало, Ирон с наслаждением облизнулась и провела ладонью по подбородку, вытирая остатки липкой жидкости. Она не позволит собою распоряжаться, как вещью, которую можно купить, продать или отослать подальше. Пусть все думают, что она сдалась. Пусть мать будет уверена, что знает ее наизусть. Все это неважно. Горькость главного блюда можно простить, если знаешь, насколько сладким может быть десерт.