За стенами Акаме

Он рубит. Больно. Жестоко. Беспощадно. Рубит так, что в ушах звенит и закладывает. Рубит так, что глаза застилает красным. Еще. Больше крови. Больше ненависти. Больше ярости в этих движениях. Раз за разом, погружая острое лезвие катаны в жертв, он вдыхает этот запах. Этот горький, всепоглощающий, затуманивающий рассудок запах. "Хикару, прости меня." Он даже не дал ему возможности. "Его больше нет" Ему даже не дали надежды. Все, ради чего он жил, ради чего вставал каждый день, совершал молитвы, соблюдал посты. Все это исчезло в один миг. Обрушилось, словно песчаный замок, смытый в раз бурливым приливом. Хикару сначала даже не плакал. Он смотрел, как зачарованный, на медный обвитый белыми лилиями и вьюнами сосуд. Ему сказали слишком поздно. Невозможно поздно. Прошло два года. У всех жителей деревни за это время уже успела затянуться, зарасти рана. Самурай же узнал сейчас. Долго ему казалось, что это все неправда. Такой большой, сильный, красивый человек просто не мог бы поместиться в такой ничтожный, крохотный сосуд. Если бы только не сгорел. Если бы только не остался один лишь пепел. Решил ли Хикару мстить? За что? За жестокость и несправедливость мира? За то, что с ним обошлись, как с брошенной скотиной, уже во-второй раз за его недолгую жизнь. Быть может, но его ярость имела более глубокие корни. Они нарывами испещряли душу, заражали скверной все вокруг. Ему даже не дали шанса показать, что все может быть иначе. Он никогда не вписывался в рамки. Он был рожден в запрете, и его ненавидели. Он усердно старался, чтобы стать самураем, и его ненавидели. Он любил, и его ненавидели. Его ненавидел даже тот, кого он ставил превыше всего. Ненавидел просто за его существование. А теперь из-за него, из-за Хикару этот человек, огромный, большой человек, суженый до размера пещинки, лежит здесь, в этом сосуде. Это сложно понять. Почти невозможно. Долго сдерживать свой гнев Хикару не мог. Покинул Акаме с первыми рассветными лучами, забрав с собой единственной ценное, что осталось - серебристый бубенчик. Он решил больше не возвращаться в Акаме. Больше никогда не видеть стен этого храма. Больше не слышать мерного плеска вод водопада. Воин знал, его действиям нет оправдания. В жизни вообще нет событий, оправдывающих саморазрушение. Но что если и самой жизни нет? Что если уже незачем рушить рамки, собирать осколки несчастливо склеенного существования? Если уже нельзя ничего изменить - стоит ли вообще жить? И Хикару молча, сам про себя решил, что не стоит. Он губил все на своем пути и себя губил. Немилосердно, безбожно. Он стал темен и суров. Душа стала чернее грозовой тучи. Он источал смерть. Изо дня в день Хикару оттачивал навыки до высшего уровня. Он дрался с закрытыми глазами, определяя противника по звуку, запаху. Он больше не разбирал, кто прав, кто виноват, кто прав только чуть-чуть, а кто виноват, но совсем немного. Под его рукой опускались, угасали дома, деревни, если в них побирался демон. Самурай выкашивал все, что хотя бы немного было причастно к великому мороку. "Маска" Теперь это было его имя. Эта холодная, безликая деталь стала наводить ужас. Он закрыл все, что когда-то было мило тому, кто теперь покоился в медном сосуде. Теперь у него не было пути назад. Он навсегда похоронил себя за стенами собственной маски, там, где стал совершенно другим человеком. За стенами Акаме. Но человеком ли? Человеком ли можно было назвать то бездушное существо, произносящее молитву вскользь, безрассудно распоряжавшееся чужими душами и убивающее себя день за днем. Вряд ли. Если только... Если только он искупит вину. Если только вновь падет от любимой руки, защищая то, что важнее всего. ************ Сквозь узорчатые, тонкие решетки нерешительно, осторожно пробирался свет уходящего солнца. Он, опасливо озираясь, нерешительно переминаясь на пороге, прощальным жестом покидал эту комнату. Комнату, которая теперь навеки останется пустой. Больше никто сюда не забежит с громким хохотом, нераспахнет настежь тяжелые ставни, не упадет с облегчением на парчовые подушки и не станет звать слуг. Теперь эта комната останется нетронутой до того самого момента, пока не падет империя Чосон или же, не вернется полноправная хозяйка. Та холодная, ослепительно красивая, но безутешно несчастная роза, стоящая перед зеркалом и в последний раз силившаяся поймать уходящий солнечный свет. Теплый, нестерпимо яркий, как обещания завтрашнего дня, веря слепой надежде, что этот день будет и для нее. Она запоминала. Запоминала все, как есть и дрожь пронзала ее маленькое, еще не до конца сформировавшееся, бледное тело. Видела и пыталась выжечь в сознании тавром, свою большую кровать, мягкие пуфы и расшитые золотом ковры. Огромное зеркало с вырезанными деревянными канарейками по бокам - подарок матери на ее четырнадцать лет. Многочисленные полочки, любимые вазочки и статуэтки, привезенные отцом из провинции. Запоминала цветные картинки, нарисованные для нее придворным садовником, седым, улыбчивым стариком с больной ногой. Он часто рисовал ее в окружении прекрасных цветов, на берегу их маленького пруда с золотыми рыбками, под сенью одинокой сакуры на холме. Для Ирон этот тихий художник был один из немногих обитателей дворца, кто не раздражал ее, не забавлял, но заставлял проявлять уважение. Старец никогда с ней говорил, не оттого, что был дурным слугой. Седой садовник был нем. Император лично отдал приказ лишить его языка еще добрые два десятка лет назад. И хотя для принцессы его беззвучное мычание по началу было непривычным, в скорости она научилась верно угадывать, что тот пытается ей показать или сообщить. Она его угадывала даже тогда, когда он незаметно подбирался в полдень к ней, тихо, чтобы не тревожить зря. Он неуклюже хромал, потом глухо садился, вытаскивал из замасленных карманов кусок бамбуковой бумаги и тонкую дощечку с кисточкой. На этой дощечке он замешивал краски, брызгал на бумагу водой, а потом, в два счета схватывал тонкий, острый силуэт принцессы. Быстро, четко и неповторимо очаровательно. Возможно, именно благодаря старому садовнику, Ирон так высоко себя ценила, так сильно восхищалась собственной внешностью. Работы художника были изумительными, будто живыми, дышащими, отражающими всю ее грацию и природное благородство. Ирон хранила каждый осторожно оставленный набросок старика у себя в комнате. Многие из них были развешаны по стенам, многие стопкой лежали на деревянном столике, заботливо перевязанные атласным шнурком. А один, самый необычный, принцесса хранила подальше от глаз. Тот рисунок немого садовника, изначально, как видно, предназначался не ей. Госпожа Синдок, случайно увидевшая этот изрисованный клочок, приказала Ирон тот час же выбросить его, сжечь. Но умная девочка, привыкшая делать всем все на зло, не согласилась. Она нашла ему укромное место в отделанном малахитовом солитере, прямо под своей кроватью, где хранила тонкий кортик, несколько узорчатых речных ракушек, два розовых банта, сорванных с платья матери еще лет пять назад, высушенные кисти багрового амаранта - первые цветы, которые ей подарил военачальник Чон, и труп обезглавленной птички, завернутый в хлопковый носовой платок. Она вытаскивала его не часто, но в минуты только сильного душевного беспокойства или отчаяния. Как сохраненную, постыдную, чужую тайну, он вынимала набросок из шкатулки и подолгу любовалась. На желтой, испятнанной и истрескавшейся по краям бумаге были очерчены несколько фигур. Из-за долгого времени, краска потемнела, истерлась, но можно было четко отличить сидящего в кресле мужчину. Он был широк в плечах и статен, костюм на нем, судя по всему, был чиновничей. Только вот лица совсем не было видно. За спинкой красного кресла стояла высокая женщина, она была отвернута в профиль, голова ее была чуть наклонена, а взгляд устремлен на мужчину. Одну руку женщина укладывала на плечо господина, а другой придерживала маленькую фигурку ребенка, сидящего на коленях чиновника. Этот портрет, казалось, ничем не отличался от всех остальных, но все же была в нем одна примечательная странность. В запечатленных движениях рук госпожи, в смятении сидящего мужчины, в необычайной проработке лица маленького мальчика. Сзади, красными чернилами были выведены несколько символов: "황후" (ванху) и "제국" (джекук), первый из которых четко читался как "императрица", а второй походил на "император". Но точно разобрать было совершенно нельзя. Женщина с портрета не походила видом на мать Ирон, да и дата, подписанная ниже не совпадала. Оставалось думать, что на бумаге была изображена давно ушедшая Синуи-ванху, но вот мужчина. Не смотря на то, что иероглиф подходил под слово "император", написан он был по-другому, словно шел приставкой к какому-то другому слову. К тому же, если это был портрет императорской семьи, зачем господину Сонге пристало бы переодеваться в чиновничьи одежды? Самой загадочной фигурой оставался мальчик с картины. Когда Ирон всматривалась в него, то мимолетно угадывала черты своего брата, граничащие со странной, холодной отстраненностью, вроде той, которую она находила в себе. Ей казалось это необъяснимым, но ощущение от взгляда на этого маленького господина было чем-то очень знакомым и не изведанным одновременно. Словно с бумаги на нее смотрел Бансок, но не тот, которого она знала. Этот Бансок был другой, слишком взрослый и серьезный. Большим секретом оставался этот портрет. Не вооружённым взглядом было видно, что он - свидетель чьей-то глубоко запрятанной тайны, ненароком подслушанной, случайно увиденной в замочную скважину. Для Ирон не было откровением, что о бывшей императрице ходила дурная молва по дворцу, к тому же, были подозрения, что старый садовник лишился своего языка, на за долго, до ее смерти. "Уж не из-за этого ли портрета..." - часто думала девушка, когда ее ненароком настигали мысли о хромом старике, своем саде, прудике с золотыми рыбками и загадочном мальчике с картины. Но сейчас Ирон и думать забыла о таких мелочах. Малахитовый солитер был погружен в повозку и уже был на пол пути в чужую, неизведанную землю. Сейчас принцесса, облаченная в тяжелый хваль-от, увешанная камнями, накладками и прозрачными вуалями, запоминала себя. Запоминала себя такой, которой она уже никогда, наверное, не будет. Такой хрупкой и изящной, как виноградная лоза. Такой острой, точеной из белого камня. Такой гордой и независимой. Густые белила покрывали ее лицо, превращая его в искусственную, омертвевшую маску. Глаза, казалось, навсегда потеряли свой цвет, померкли на фоне дорогих металлов. Совсем скоро она будет уже не маленькой госпожой. Она будет женой. Женой отвратительного, плешивого мужа, с тремором на правую кисть и покосившимся в бок глазом. Скоро она станет матерью и ей придется носить в себе ребенка. Скоро она начнет дурнеть, растолстеет, начнет пухнуть и раздуваться. Скоро, маленькое, гадкое, жадное создание, поселится внутри нее, словно паразит, и начнет пить, сосать все соки, выкачивая потихоньку ее красоту, ее изящество, ее молодость. А потом, когда придет час выбираться наружу, это мерзкое существо захочет ее разорвать, изгрызть, уничтожить. И она умрет в страшных муках, рождая на свет то, что никогда в своей жизни не полюбит. Услышав приближающиеся шаги, Ирон тряхнула головой и отшатнулась от зеркала, прогоняя страшные мысли. Ей бы не помешало смириться. Даже если она не захочет, ее заставят, как всегда происходило с остальными женами, наложницами и служанками. От этой мысли у девушки пробежали по спине мурашки. На висках запульсировала беспокойная жилка. Все будет именно так, если только ей самой не... - Госпожа, вы готовы? - Нет, Шин, подожди немного. Я хочу еще хоть чуть-чуть побыть одна. Старая служанка, опекавшая свою госпожу еще с ранних лет все понимала и не стала препятствовать. Она тоже сегодня переживала свою личную трагедию. Маленькую, тихую, но все же трагедию, какая бывает у всех маленьких людей. Такую, о которой никому не расскажешь, но о которой будешь только украдкой плакать в передник. Но теперь уже ничего не поделаешь. Еще вчерашнего ребенка сегодня выдают замуж за почтенного старца. Ее посадят возле него, ее заставят испить из церемониальной чаши, а после принятия даров, она уедет. По дороге из дворца она встретит все те же услажденно-мягкие, подобострастные лица, но в след ей будут кидать грязные, зловонные, отравляющие все подобно холере, фразы. Ее это ждет сегодня и станет неотъемлемой частью на всю жизнь. Теперь она без пяти минут Чонгёнбуин. Теперь ловкое лицемерие, ложь и скрытая ненависть станут ее второй кожей. - Веди меня, Шин. Теперь я готова. Принцесса в последний раз окинула взглядом родные покои и, придерживая тяжелые одежды, под которыми был надежно спрятан старый портрет, вышла из комнаты. ******************* Хикару взбежал на высокий холм, с которого открывался обзор на всю деревню. Опершись руками в дрожащие колени, он стоял, переводя дух. Холодные капли стекали по всему телу. От него пахло тиной, затхлыми речными раковинами и дорожной грязью. Катана выпала из рук и теперь одиноко валялась в высокой осоке. Сняв усталым движением шляпу, он подставил лицо навстречу прохладному прибрежному ветру. В свете полной луны оно выглядело ещё более белым, измождённый и острым. Его силуэт нервно подрагивал, колеблясь в такт разросшимися, раскачивающимся на горизонте дерев. Его трясло. Не от страха. Не от долгого бега. Не от внезапного потрясения. Его трясло от неприкрытой, голой, уродующе обличающей правды. Правды, которую он не был готов услышать. Не был готов броситься в ее воды, задохнуться, захлебнуться в ней и потонуть. о свет внутри него еще горел. Горел так ярко, что казалось, сможет отделиться от своего хозяина и вести его самостоятельно. Больно сдавило грудь от частого дыхания. Самурай выпрямился, правя сбившиеся обмундирование. Сильные ноги его всё ещё подкашивались, но он продолжил путь, изредка оборачиваясь на страшно зияющую пасть темного озера. Он вспоминал, как быстро и близко все это произошло... … Тогда озеро разверзлось перед Хикару, как расколотое лоно оврага. Яркий, леденящий свет луны озарил его могучие волны, и из-за ветвистой завесы плакучих ив медленно вышла девушка. Самурай больше не прятался. Он хотел раз и навсегда разобраться с загадкой. Хватит пряток и тайн. Пора вывести эту ундину на чистую воду. - Зачем ты пришел. Голос прозвучал, словно сталь. Словно лёд, вонзившийся в многолетнемерзлую почву. Хикару остановился, не смея сдвинуться ни на шаг. Образ полупризрачной нимфы плыл из-за горизонта, окутанный густым туманом. По ногам ее волочились водоросли. Они безвольно болтались по течению смиренных волн, никак не препятствую движению девушки. - Зачем ты пришел. Не вопрос, нет. Страшное, проедающее насквозь утверждение, выведенное в абсолют. Это была угроза. Нимфа двигалась медленно, будто подкрадываясь к своей добыче. Похоже, что на была в гневе. В тихом бешенстве, зыбко оседающем на илистое дно. - Кто вы? К своему удивлению, Хикару заметил, что голос звучал увереннее, чем тот предполагал. Вообще, нельзя сказать, что он был напуган. Скорее, страшно удивлен. Прозрачный образ незнакомки будто бы околдовывал, завораживал. Самурай не раз видел разных потусторонних существ. Многие из них были завидной красоты и изящества. Но в этом создании воин вдруг увидел ещё что-то. Что-то, что сильным лучом, как иглой, внезапно пронзало грудь. Захотелось непременно подойти к этой девушке, посмотреть в глаза и... ...Обнять..? Словно внутри нее было что-то родное. И чем ближе подходил призрак, тем сильнее нарастало это томящиеся ощущение. Тянуло все сильнее и сильнее, засасывая в зыбучий песок, утаскивая в болотную тину. - А ты не знаешь? В одно мгновение тонкая, как ивовая ветвь рука взметнулась и стремительно всхлестнула в воздухе. Поднялся страшный вихрь. Волны маленького озера вспенились и ринулись на самурая. Тот решился было отскочить, да ноги увезли в холодном, мокром песке. Одним плавным движением волны подхватили в свои текучие руки сопротивляющейся тело самурая, и перекинули его к эфемерной фигуре. Хикару почувствовал, как чья-то цепкая рука схватила его за горло. Послышался звук метала. За долю секунды блестящий меч оказался возле белой шеи незнакомки. - Отпусти меня, по-хорошему. Искрящееся создание только горько рассмеялась, сильнее надавливала на горло. Воин смекнул, что разговаривать с этим существом, по всей видимости, занятие бесполезное. Пусть Камисама подавиться своей невестой. Пропадать здесь самурай не был намерен. Он начал читать молитву. Слово в слово повторяя священный завет. Какого же было удивление Хикару, когда после окончания сокрушительных слов, существо не сдвинулось с места. Девушка лишь злобно улыбнулась и наклонила голову, обрамлённую прядями мокрых, черных волос. - Какой же ты все таки дурень, Юнги. Мир затих. Смолкли птицы. Шумные цикады, всполошенные ненастьем, и те онемели, закоченели в высоком камыше. Словно на секунду потеряв равновесие, качнулся, и встал обратно, но перестал быть прежним. Черная пелена застлала взор и отдалась в висках тонким, сводящим с ума отзвуком, парализующим тело. Самурай не убрал катаны. Ни один мускул на его лице не дрогнул, но он знал наверняка. Ему не послышалось. Чудовище, а это было именно оно, назвало его имя. Его настоящее, давно позабытое имя. - А хорошо тебе живётся, шлюшье отребье - глаза девушки метали молнии, острые ногти все сильнее впивались в кожу - так-то ты платишь Великой Матери. Мерзкий ублюдок, я подарила тебе жизнь. Когтистая лапа разжалась и самурай стремительно полетел вниз. Ледяная пучина с удовольствием поглотила крепкое тело, затягивая на дно. Кристально чистая вода озера окрасилась темными, смолистыми чернилами морской каракатицы. Не было видно неба. Не было видно луны. Весь мир для воина погрузился в бесконечный мрак. "...Юнги Юнги Юнги Юнги..." Отбойным молотом повторялось в голове "Мама..." Он узнал этот голос. Мать, родная мать. Нежная, теплая, живая женщина. Она звала его, она протягивала к нему свои руки. Где-то в глубине мелькнул коралловый подол платья. "Юнги, мой мальчик. Мой милый мальчик" Словно из неоткуда выплыло знакомое лицо. Мама улыбалась ему той милой, свежей улыбкой, которой одаривала его в детстве. "Милый мой мальчик, я молилась за тебя госпоже Юдзуки. Я молилась за тебя небу и звездам. Я молилась за тебя полноводным просторам Тоннэ. Как ты мог предать меня?" - Мама... я... - из горла вырвалось только неразборчивое, сдавленное глубиной бурление. Самурай погружался все ниже. "Мой мальчик, ты разочаровал свою мать. Разочаровал госпожу Юдзуки. И теперь тебе придется поплатиться за свое своенравие. Отдай мне осколок подаренной души. Я избавлю тебя от страданий." - Что... Какой осколок.... - но невнятное бормотание не было слышно подплывшему лицу и длинными руками. Мать приветливо улыбалась мужчине, протягивая бледные плети все ближе и ближе. Наконец тонкие пальцы достигли подбородка Юнги и несильно потянули за него вниз. "Отдай мне осколок души Тамаши" Два узловатый пальца, словно омертвевших, серых отростка, медленно погрузились глубоко в горло. Боль была почти нестерпимой. Острые ногти царапали изнутри, раздирая, раскраивая плоть, сосуды. В ушах звенело, а глаза выкатились и грозились то и дело совсем выпасть. Но тут Юнги почувствовал нечто, что по своим ощущением напрочь перечеркнуло всю остальную боль. В районе солнечного сплетения, куда уже добрались худые отростки, вдруг зашевелилось, закололо и затрепетало нечто, что разлилось сначала теплой волной по всему тело, а потом, по мере того как цепкие пальцы нащупывали это образование, стало нестерпимо печь, обжигать, сопротивляться. Словно тысяча маленьких солнц, запечатанных в маленький сосуд, начали давить и увеличиваться. Уже совсем перестало хватать воздуха. Тело мужчины несколько раз мелко содрогнулось и обмякло. Но тут огненный шар, поселенный в самом центре груди воина, словно отдал приказ. В единую секунду каждый мускул безропотно повинуясь, напрягся, пытаясь вытолкнуть злобную тварь из себя. Глаза открылись, и мужчина увидел напротив себя мерзкое, обезображенное чудовище с головой его матери. Длинные, черные волосы, словно щупальца морской гадины развивались во все стороны. Тело его походило на туловище громадной рыбины с обвисшим брюхом. Надутое, оплывшее, страшное существо. Сильный кулак сжал лезвие катаны и одним махов отрубил пальцы призрачной матери. - Несчастный ублюдок - оглушительный вой раскатился по всей глубине озера - ты предал меня дважды! Я даровала тебе жизнь, пока твоя мать пыталась спасти твой нищий зад! Я благословила тебя, и я покровительствовала тебе. Отдай осколок моей души, вонючий выблядок! Юнги, не останавливаясь, плыл наверх. Поселившееся внутри него солнце вело его к суше. Но не успев вынырнуть и глотнуть хоть немного воздуха, он почувствовал, как очередная щупальца больно обхватила его за лодыжку и стала тянуть назад. - Меня все предали. Мой брат осквернил меня. Забрал половину бесценной души матери и заточил здесь, в этом грязном лягушатнике. А теперь и ты меня бросаешь! - Постой, так ты... Глаза Юнги округлились, когда он снова взглянул на чудовище. В нем уже мало можно было угадать черты прекрасной девушки, но тем не менее, картинка сохранялась. Пазл начинал складываться. Красавица, управляющая водой, имющая прямую связь с лунным светом и твердящая про душу Тамаши. - ...Божественная Юдзуки! Существо снова расхохоталось, взметнулось наверх, и обхватив самурая за плечи, вынырнуло наверх. В свете луны оно глядело на Юнги разъярёнными, налитыми черной краской глазами. - Ну наконец, мой мальчик. Ты меня узнал. - Так Якибо уже добрался до Ватарай - Юнги уже без ужаса, с немым сочувствием и непониманием глядел на облезшее, мерзкое существо, некогда бывшее богиней воды и луны. - Якибо не просто добрался, он стер Ватарай с лица земли - шипение чудовища было глубоким, гортанным, полным боли и горя - все, что ты видишь вокруг-фальшивка. Он посадил сюда свою деревянную куклу-Камисаму. Возвел заново все эти стены. Все ради того, чтобы питаться душами забредших путников. Камисама устроил себе здесь настоящую ферму. Как-только заходишь в деревню-пути обратно нет. Здесь ничего не происходит, но людям нет и дела, они медленно истлевают. Все здесь подвластно иллюзии этой петушиной головы. Золотые инжиры давно стухли и на их месте-пустышки. - Но почему ты оказалась здесь? ТЫ больше покровительствуешь этой деревне? - Мой милый, тупоголовый человечек. Когда пришел Якибо, я не смогла ему противостоять. Он вобрал в себя силу Асами. Он уничтожил ее, а потом и меня. Он надругался надо мной и заставил сидеть в этом вонючем озере, забрав остаток бесценного подарка Великой Матери. О горе мне, несчастной младшей дочери Великой Тамаши - темное тело существо затряслось в лихорадке. - Как, это чудовище добралось уже и до богини огня? - если бы самурай стоял на земле, у него бы подкосились ноги, но он висел, плотно сжатый плетнями водной гадины и не смел шевелиться. - Якибо побывал в Хоккайдо. Он изувечил Асами и придал ее тело развеянию. Он забрал ее осколок и был сильнее вдвое. Но даже в таком случае, я бы могла ему противостоять, если бы моя душа была полна. Но ты! - страшное создание приблизило большое лицо - кусок моего камня находится в тебе, Юнги! В тебе бьется сердце, согретое божественной энергией Тамаши. Твоя мать так молила о твоем спасении, в водах Тоннэ, что я не могла отказать ей в услуге. Я спасла тебя, но теперь, как вижу, зря. - свирепое существо вознесло над собой Юнги и тряхнуло, как тряпичную куклу. - Отдай мне мою душ..! Хриплое сбивчивое сипение вырвалось из груди. Все вокруг начало стремительно темнеть. Самурай быстро посмотрел наверх. Луна. Он начала скрываться за темными тучами. - Нет... Нет! О небо! Прошу, дай мне еще время! Юдзуки сдавленно хрипела, но руки ее уже ослаблялись, опуская самурая ближе к воде. Делая взмахи катаной быстро и часто, воин разрубил надвое несколько отростков, прежде чем коснулся воды. - Иди... и убей его... - вязкий шепот послышался сзади мужчины. Скоро гребя руками, он мельком обернулся. В пучину погружалось, прячась от туч, все то же красивое лицо юной девушки. Прекрасной, молодой Юдзуки. - Отомсти за меня и сестру Якибо. Убей моего брата... *********************** Юнги точно не помнил, как добрался до поляны. Лунный свет его все еще настораживал. Он не хотел снова встречаться с обезумевшей богиней или с тем, что от нее осталось. Последние фразы, произнесенные с остатками здравомыслия, с такой болью и тоской, глубоко врезались в сердце самурая. Вот в чем было все дело. Вот почему он в начале почувствовал такую сильную связь с ней. Захотел обнять, слиться. Воин провел рукой в том месте, где еще будто бы грел маленький кристалл. Он и подумать не мог, что был сосудом для осколка души Великой матери. Пусть даже для половины осколка. Юнги лихорадочно прокручивал все события в своей жизни. Все необъяснимые вещи, которые случались с ним после того, как мать сказала ему бежать. Он помнил шторм в тот день. Он помнил, как лодка, на которой он плыл, перевернулась. Помнил, как шел ко дну и как вдруг, словно влекомый потусторонней силой, начал плыть. Он не помнил, сколько минут, часов или даже дней он поплыл под водой. Совершенно без воздуха. Как рыба или осьминог, он лавировал между коралловых рифов, китов и стаек разноцветных мальков. Как внезапно вынырнул возле водопада и, почувствовав сильную усталость, рухнул на землю. И как потом проснулся в храме. В деревне Акаме. Тогда ему сказали, что это все был сон. Что на самом деле такого быть не может. Но его имя, данное ему монахом. Хикару. Его буквально назвали светом, который увидел внутри него один из мальчиков клана, в котором был и Кайоши. Один из слепых, видящих душу. Вот почему его душа так светилась. Вот почему сам Юнги так тонко чувствовал души других. Вот почему он мог пересекать барьер Акаме. Вот почему его сделали самураем. Он был необычайно силен. Он обладал силой Великой Матери. ...И вот почему запретил видеть его Кайоши. Не только из-за того, что их связь была порочной. Нет. Нечестивому клану, клану предателей, нельзя общаться с теми, в ком есть божья искра. Их союз был обречен еще на небесах. Воин почувствовал что внутри него все переворачивается. Словно тот кристаллик, так давно томившийся, возрадовался от того, что на него наконец обратили внимание. - Ничего, теперь мне все понятно - Юнги глядел решительно и прямо - если Якибо уже побывал здесь и оставил на своем место этого петушиного прихвостня, то помощи ждать бесполезно. Вероятнее всего, Камисама ждал, когда я сам к нему пожалую, чтобы отобрать мой осколок. Ну ничего. Теперь я знаю, что делать. Я уничтожу эту суку, и отомщу за божественных сестер, а потом доберусь до Акаме, и изгоню Великий Мор навсегда. Однако, произнесение доблестной речи, забрало последние силы у истощившегося организма самурая. Голова его болела, а руки нервно подрагивали от напряжения. Но делать было нечего. Переведя еще немного дух, он двинулся вперед, к деревне. Его взгляд уже цепляли яркие огни. Горячие мысли потихоньку отступали назад, уступая дорогу размышления о плане свержения Камисамы. Нужно было найти его эскулапа. Этот дурень вполне себе мог понадобиться самураю для осуществления задуманного. При мысли о солдате на губах у Юнги вдруг мелькнула легкая полуулыбка. Наверное, он сейчас пьет в какой-нибудь забегаловке или бездумно гуляет, по своему обыкновению. Мысль о том, что деревня стала более опасным местом, чем мог представить себе самурай и о том, что его доктор сейчас может шататься неизвестно где, заставила мужчину ускорить шаг. Он начал волноваться, по-дружески. По-товарищески. Немного погодя, он на секунду остановился и быстро запустил руку в нагрудный карман кимоно. Вытащив испачканную в темной кашице кисть, он недовольно поморщился и продолжил путь. Юнги давно заметил в сумке лекаря листья для курения, но во всех деревнях, в которых они были, такого продукта как табак не было. В Ватарай Юнги нашел одну лавчонку, в которой приобрел эту странную вещицу за большие деньги. Сам он не курил, но видел, как это делали другие и был наслышан, что курение хорошего табака очень расслабляет и поднимает настроение. А потому решил взять немного для солдата. Чтобы тот не скучал. На самом деле, самурай не хотел себе признаваться, что просто на просто, имел острое желание снова увидеть улыбку этого юноши. Она шла ему безумно, а когда еще была обращена самому мужчине, Юнги не мог сдержать собственного тихого торжества. Дорог ему был этот свет. Было даже интересно, дарил ли его доктор этот свет кому-нибудь другому? Или другой? Тряхнув головой, самурай постарался выбросить из головы эти мысли. Он не хотел представлять, как его лекарь будет улыбаться кому-то другому, будет его обнимать или смеяться рядом с ним. Будто даже противно это видеть. Взгляд Юнги упал на маленькую полянку впереди. Под тенью дерева на ней стояли две фигуры. Изящная девица, полураздетая, с короткими, неубранными волосами, и молодой мужчина. Сначала воин просто хотел пройти мимо, но несколько присмотревшись, он с ужасом обнаружил в фигуре мужчины своего солдата. Внезапное чувство, как жгучий, огненный прут, огрело по спине, высекло от подбородка и до самых колен. "Что это с ним? Зачем он стоит и разговаривает с этой дамой?" Юнги пригнулся, стараясь не выдать себя из своего укрытия. "Он что, не понимает, что она..." Тут взгляд самурая ухватился за весьма недвусмысленный жест японки. "Как до этого идиота не дойдет. Он же разговаривает с обыкновенной шлюхой. А может он действительно хочет..." Юнги полностью встал, и уже хотел направиться к солдату, но вдруг остановился как вкопанный. В горле одномоментно все пересохло и по верхнему небу прошла дикая резь. Холодный пот пробежался по спине, нос стало неприятно щипать, а щеки вдруг залились жаром. "А какое мне дело до того, с кем этот дурак разговаривает? Не уж то я..." Вопрос не требовал ответа. Слова были излишни в тот момент, когда крепко сжатые кулаки резко ослабли и зашлись в мелкой тряске. Когда воздуха вдруг стало так мало, а в груди было так тесно, что хотелось вновь и вновь чувствовать горячий, сухой, бесполезный ветер. Самураю показалось, что все, что он пережил менее получаса назад на дьявольском озере, было сущим пустяком по сравнению с тем, что он переживал сейчас. "Невозможно. Ведь он же просто нравился мне и все. Как попутчик. Как удобный мальчишка на побегушках. Не более, чем юнец, гордый, своенравный, неуклюжий. Да, возможно, юнец, который хорош собой, но не более. Я никогда не смотрел на лекаря как на..." "На Кайоши?" Сознание вдруг быстро обрисовало белый образ, легкий, эфемерный, едва видимый. Да, несомненно, Юнги ни на кого больше так не смотрел, как на Кайоши. Тем более, на солдата. На него он смотрел, как-то иначе. Тот милый, нежный призрак давно отцветшей любви был навсегда погребен в сознании самурая, со всеми почестями и церемониями. Он вспоминал его со сладкой болью и немым благоговением, клялся, что никто не сможет заменить его. Но солдат... Солдат не заменял ни на секунду. Он просто был рядом. Просто вечно крутился под ногами, бродил вместе с самураем по лесу. Нет. Просто быть не может. Просто даже кошки на крышу не ходят. Юнги сам, собственноручно сделал все, что бы лекарь был рядом. Спасал его, приносил еду, устраивал ночлег. Была ли это обычная забота? Черта с два. Что-то колкое, острое вонзилось под ребра самураю, когда в очередной раз рука девушки легла солдату на плечо. Но что он хочет? Лекарь ведь ему ничего не обещал. Да и воин ничего не строил. Ложь. Если бы самурай ничего не строил, этот юноша бы уже давно был бы растерзан каким-нибудь ёкаем. "Возможно. Возможно все. Глупостью будет отрицать то, что этот мальчик оказывает совершенно противоречивое влияние на меня. Но он ведь только нравиться и все" мысль Юнги снова запнулась. В горле стал ком. "Сердце ведь еще до сих пор молчит..." Громом прокатился звонкий смех лекаря. Легкий, нежный звук, отозвался колокольной какофонией. Страшной, оглушительной. Юнги вдруг вспомнилось все. Воспаленное простудой лицо лекаря в светел ночного костра. Его улыбка. Мягкая, удушающе теплая. Его запах. Цвет вен на висках и на тонкой коже под глазами. Вспомнилось горячее дыхание и то, как вздымалась его грудь, когда они пересекали горный хребет на лошади. Вспомнились умные, яркие, светящиеся своим неповторимым огнем глаза. Глаза, которые он, казалось, изучил уже от и до. Глаза, которые должны смотреть с таким восторгом, пожалуй, только на него. Самурая словно обдали кипятком. Из состояния блаженно-горького транса его вывело резкое движение, легкое колебание материи, с трудом улавливаемое чутьем. Движение нарастало все больше и больше, по мере того как завороженный мужчина подвигался сквозь инжир. "Не может быть. Это же..." Еще мгновение и сверкающий кортик врезался в дерево, пролетев мимо самого носа девушки. - Эскулап, в сторону! Она ёкай! - Милый, а я все жду, когда ты уже перестанешь подслушивать и присоединишься к нам - головка девушки обернулась и мужчине открылись давно знакомые черты. - Нанами?