За стенами Акаме

Девятый день дороги подходил к концу. За столько времени путникам удалось дойти до Ямананаши. Здесь, префектуре Шибу, до Акаме было рукой подать, как говорил Хикару. Но путь их сейчас лежал дальше. Самурай считал, и вполне справедливо, что на Якибо нет смысла идти без остальных камней души, с чем лекарь соглашался. В деревне Куриного бога им удалось достать осколок "Тсуки", что было уже хоть что-то. На камень оскверненной сестры Асами, "Ёкан", надеяться не было смысла. Он был или уничтожен, или находился под властью Великого Мора. "Котай", находился в храме брата земли и гор, в Акаме. Об осколоке жизни и смерти - "Сейтоши", даже не было и речи. Правда, никто ещё не знал, что делать с этими камнями. Вряд-ли ими необходимо было кидаться в демона. Но иных мыслей в головы путников не приходило. - У нас всё ещё нет толкового плана... - чем ближе они подходили к селению, где должен был быть брат ветра, тем мрачнее становился доктор. - Да конечно. Тебе и так - и так помирать. А вот обо мне никто не позаботится. - Ты можешь уйти. Слова эти сначала даже почти задевали Хосока, но чем чаще он их слышал, тем сильнее убеждался, что Хикару говорит не в серьез. Действительно, за все это время, из гордого одиночки, разочаровавшегося на века во всяком напарничестве, самурай превратился хоть и в прилично чёрствого, непокорного, но какого-никакого ведущего, в их маленькой команде. Теперь он думал не только о себе - где бы ему поспать и что поесть. Он приносил еду для своего эскулапа, оставлял для него воду и охранял во время его сна. Солдат платил ему тем же. Он заметил, что совсем перестал бояться самурая. Привык к его непросто у характеру, к его заскокам и колкостям, и даже иногда, замечал их милыми. Более того, Хосок привязался к своему формальному пленнику, которым последний уже давно перестал быть. Делить с ним кров и обед стало для него не просто нормальным - радостью. Однажды самурай заболел. После похода к озеру Юдзуки, он стал сереть и слабеть. Теперь они двигались намного медленнее, но не останавливались. В один день Хосок проснулся раньше воина. Он решил ждать его пробуждения, наблюдая за ним украдкой. Но Хикару все никак не просыпался. Тогда лекарь решил потрогать его лоб. Оказалась горячка. В тот день доктор не отходил от мужчины ни на шаг. Натирал ему виски, давал выпить настоя в те минуты, когда больной приходил в себя. Когда он подносил сосуд у губам, Хосок отворачивался, стараясь не смущать самурая. За все это время, он так и не увидел его без маски. Хосок очень привязался к Хикару. Очень. Он даже не знал, что именно его так привлекает в нем. Почему рядом с ним, он не так тоскует по родине, семье и друзьям. Почему под пронизывающим ветром, рядом с его фигурой ему было тепло. Почему он старался ловить каждый его взгляд, брошенный даже как бы вскользь, сквозь него. Одним словом, Хосок начал чувствовать себя здесь, на чужом и опасном острове, так же как дома. Ему было хорошо. *************** Пока за окном уже медленно начинала испаряться длинная летняя ночь, а прохладное, живительное утро ещё даже не решилось начинаться, император сидел на полу, устланном жёсткими циновками, перед разложенными на них доспехами. Эти доспехи достались ему от отца. Сонге долго ждал, момента, что бы надеть их, но лучше бы этот момент не приходил никогда. Как бы ни была сильна алчная жажда богатства, владения и царствования, война никогда не приносит счастья. Люди гибнут ежеминутно и земля впитывает их кровь, чтобы потом породить на свет темные, багровые ветви кровавых дерев. Война отняла у него отца, деда, а теперь, он отправил собственного сына на смертоубийство. Император мотнул головой. Так нужно. Это все ради победы, ради его империи. Его будущего и будущего его истинного наследника. Все складывалось так, как он желал. Неугодный отпрыск, на которого невозможно было положиться, был отправлен на растерзание японской армии. Любимая дочь отдана замуж за состоятельного и почтенного человека, и теперь живёт как и полагается достойной принцессе. Скоро у них с Синдок родится ребенок и он сам воспитает из него лучшего правителя. Резкий удар об пол заставил затрещать полотно циновок. Потом ещё и ещё. Император бил кулаком об пол, в надежде, что физическая боль сможет заглушить внезапный приступ внутренней, удушающей боли, скорби и ненависти. В конце концов, он не выдержал. Схватил меч и пустился опрометью вниз по лестнице, а оттуда - в подвал под храмом. Вбежав в бешенстве в темную, тесную комнатку и отозвав слуг, он приблизился к стеклянному раку. Блеск лезвия сверкнул в огне факелов. Лёгкий ветерок проводил его от потолка и до самого бездыханного трупа. Внезапно, он замер возле самых губ убиенной. - Не могу... Не могу! - страшный вопль разнесся по зале. - Стерва! Гадина! Несчастная шлюха! - меч со звоном упал на холодный пол. Словно опомнившись от ночного кошмара, Сонге ударил себя по щеке и приблизился к белому лицу, отодвинув свежие цветы. Он обхватил обеими руками фарфоровую головку и принялся осыпать ее поцелуями. - Прости, прости меня, милая Синуи. Прости меня.... - голос мужчины срывался и дрожал. - Прости меня. Я снова вышел из себя. Прости меня, милая. Прости... - по испещренному глубокими рубцами морщин лицу его катились слезы. Снова и снова горячие поцелуи осыпали холодное маленькое лицо. Как бы не пытался император уверить себя и других, что любовь к этому телу, к этим глазам давно остыла, он неизменно лгал. Он обожал Синуи. Он любил ее больше всего на свете. Эту нежную, мягкую, бархатистую кожу, шелковые волосы, длинные пальцы, плечи, ноги. Все. Он любил в ней абсолютно все. С первой их встречи он знал, что Синуи будет его. При жизни эта девушка была настоящим ангелом. Легкая, воздушная, с прекрасной улыбкой и звонким смехом. Его маленькая орхидея. Его редкая, хрупкая находка. Но она его не любила. Не любила никогда и никогда этого не скрывала. В тот день, когда выходила замуж за императора, она молчала, и слезы катились по ее щекам. Но она молчала и никому не была известна причина ее горького молчания. Конечно Сонге знал, что не был пределом мечтаний девушки, но он был в полной уверенности, что когда покажет ей все свои необъятные богатства, она падет перед ним ниц. Думал, что если сможет ей подарить все, что он имел, она станет по-настоящему его. Думал, что маленькая орхидея полюбит его. Но этому не суждено было случиться. Император стиснул зубы и крепче сжал холодные, обессиленные кисти. Он думал, что они будут счастливы в своем мире. Он был готов положить к ее ногам весь свет. Все богатства империи. Он думал, что их жизнь будет настоящее блаженство. Но маленькой орхидее ничего из этого не было нужно. Ей был нужен он. Чертов ублюдок, разрушивший их идиллию. Мерзкий гад, решивший забрать его сокровище. - Чего тебе не хватало, милая Синуи? Я был готов отдать за тебя жизнь! - снова сдавленный крик прорезал тишину - Чем я был хуже него? Неужели, я всегда был недостоин тебя..? Да, он был недостоин ее. Он недостоин был ходить по этой земле, пока она, такая маленькая и такая беззащитная лежала здесь. Сначала Ли даже долго не верил в то, что происходило. Он долго отрицал связь своей маленькой госпожи с каким-то невежественным мужчиной. Не считал нужным говорить с ней об этом и был уверен в своей жене. Но в один момент, все стало ясно. Однажды ночью Синуи вошла к нему в покои. Она молча сняла со стены острую катану, молча разделась и молча села перед ним, подавая меч. - Вы должны меня убить, дорогой супруг, ибо я признаюсь вам в своей неверности. Этот светлый, порядочный, непорочный ангел не мог держать в себе весь ужас нарушенных обязательств. Она выбрала смерть. Но Сонге не мог поднять меча над ее головой, не мог лишить это чудесное создание жизни. Тогда она сама поднесла к обнаженной груди своей острое лезвие и промолвила: - Вы должны меня убить, дорогой супруг но прежде, я хочу вам признаться еще кое-в-чем. Я знаю, что мне нет прощения и я должна лечь от вашей руки прямо сейчас, но если вашей милости будет угодно, а ваше великодушие будет столь всеомогуще, что вы внемлите моим словам, то хочу попросить вас в об одной услуге. - Какой услуге..? - Ли тогда впервые в жизни слышал как дрожал его собственный голос, как терзались руки в нервной тряске. - Я буду благодарна вам, если вы отсрочите мне мою погибель. Так как я... - тут она подняла на мужа свои пронзительные черные глаза. Ли не мог им противостоять. - Я ношу под сердцем плод своей порочной связи. Руки опустились у императора, ноги подкосились и он рухнул рядом на богато расшитый ковер. - Если вы только позволите мне родить мое бедное, обреченное дитя, я буду благодарна вам как ни одна другая живая душа. Если только позволите ему увидеть свет, взамен на мою жизнь, я буду молиться за вас до тех пор, пока могу. Император ничего не сказал. Он просто смотрел на оплот своей любви, своей жизни, а по его лицу текли горячие слезы. С того момента прошло семь лет. Сонге так и не решался казнить орхидею. Она в тайне родила ребенка. Прекрасного, здорового мальчика, которого потом отдали на воспитание кухарке. Синуи имела возможность видеть его только в определенные дни и тогда, когда император отправлялся на охоту. Императрица больше не виделась со своим любовником, была идеальной женой. Через время она снова забеременела, но уже от императора и родила Бансока. За все это время Синуи ни разу не произнесла имена отца мальчика-бастарда, как бы ее муж не пытался узнать. Она была образцом благонравия и покорности. Сонге даже иногда думал, что весь этот кошмар ему померещился. Что не было ни той страшной ночи, ни сына кухари, ни загадочного мужчины. Случай открыл ему глаза. Это был праздник в честь его дня рождения. Весь дворец суетился и бега. Из покоев то тут, то там, сновали слуги. Императрица должна была быть у себя и готовиться к пиршеству. Но когда император изволил ее посетить, то в покоях не нашел. Не нашел и на террасе, и в саду, и в большой зале. Тогда он принялся ждать в ее комнате. Все вещи были разбросаны. Очевидно, что императрица собралась второпях, ища лучший наряд. Испытывая приступ нежности, Сонге трогал ее одежды, вдыхал аромат ее тела. Вдруг взгляд его упал на столик. На нем, заваленный бумагами, пузырьками из под масел, лежал свернутый листок желтоватой бумаги, отличающийся от всех других. Ли отлично знал, что это был за листок. На таких обычно работал его придворный садовник, служащий еще и отличным художником для господской семьи. Ожидая увидеть портрет милой супруги, он в нетерпенье развернул листок и тут же отшатнулся, выронив рисунок. На бумаге действительно была Синуи, но не одна. Рядом с ней было нарисовано кресло, в котором сидело до боли знакомое лицо. На коленях мужчины устроился мальчик. Тот самый мальчик, который сейчас вертелся внизу, под юбкой кухарки. Два маленьких иероглифа гласили: "императрица" и "императорский стратег". Его предали сразу два человека. Любимая женщина и лучший друг. В одночасье, мир Сонге рухнул. Он плохо помнил, что было дальше, но точно знал, что когда видел свою милую орхидею на празднике возле себя - видел ее в последний раз. Она все поняла. Синуи была умной. Поэтому она сначала тихо вышла из залы и направилась в кухню. Там она дала старой женщине последние указания, а после вернулась ко всем, как ни в чем не бывало. Маленькая орхидея с достоинством приняла новую чашу с вином, которую ей в присутствии мужа преподнёс слуга, а затем, выпила ее одним разом, глядя прямо в глаза Ли. Через несколько минут, взгляд ее помутился, и она упала без чувств. В эту минуту император понял, что ни одни богатства мира не могут купит истинные человеческие чувства. Жаль только, что для этого ему потребовалось собственными руками убить то, что он ценил больше всего. Тогда он решил, что больше не будет праздновать свой день рождения. Тогда решил, что лучше у него не останется чувств, и он будет неуязвим. Но Сонге просчитался. Он не смог даже проститься с трупом любимой женщины, навсегда замуровав ее под храмом. Друга он хотел убить, но после понял, что если он выведет из строя лучшего стратега Чосон, то империя падет. Мальчика же найти он не смог. Весь гнев императора вылился тогда на садовника, которому отрезали язык, чтобы он не разболтал никому о грязном секрете императорской семьи. И теперь он сидел перед ней. Обиженным, угнетенный, сведенный с ума собственной любовью и гневом. Жалкий и беспомощный. - Почему ты просто не могла любить меня... Разве это было так сложно..? На белом лице словно пробежала легкая улыбка. Да, она смеялась над ним. Этот светлый ангел потешался над ним свысока. Ибо в этом мире можно купить почти все. Но не любовь. ************************* Погода портилась с каждым часом. Не проходило дня, чтобы путники не попадали под ливневый дождь и страшный ветер, лихо граничащий с ураганом. Чем ближе была деревня, тем беспокойные было небо. Наконец, когда до нее оставалось не более пятнадцати миль, путники решили устроить привал. Ночь медленно сгущала цепкие сумерки, а на горизонте недобрым светом полыхали грозовые всполохи. Ущелье прибрежного утеса встретило их своим молчаливым гостеприимством. Темно, хоть глаз выколи, зато безопасно. Мужчины едва успели нанести немного листвы и веток, для ночлега, как грянул оглушительный раскат грома и с черных, как смоль туч, начали мелко-мелко падать колкие капельки дождя. - Ничего, завтра мы уже будет в на месте, сможем остановиться и взять лошадей. До Акаме после вернёмся в половину быстрее - самурай говорил тихо, медленно, как бы подолгу размышляя над фразой. Он крепко сжимал обеими руками нагретую от костра чашку с зелёной жидкостью, которую ему приготовил лекарь. - Ты думаешь Акихико сможет нам помочь? Самурай оглянулся на солдата, желая в глазах его прочитать укол, насмешку, да что угодно. Но увидел в них только надежду. Он видел, как слепо тот доверяет ему, как искренне верит в то, что они делают. Такая неприкрытая откровенность вдруг переменила настроение самурая. Он начал чувствовать себя будто бы виновным, уязвленным. Хикару быстро встал и раздражённого подошёл к выходу из пещеры, облокачиваясь на один из сводов. - А что, ты похоже в этом уверен - молчание со спины дало ещё больший импульс. Мужчина развернулся и посмотрел прямо в глаза доктору. -Хватит таращиться на меня, будто я тебе что-то должен. Я ничего не могу обещать. Ровно так же, как и брат ветра. - Ты не понимаешь Хикару, я не имел ввиду... - Я отлично знаю, что ты имел ввиду, эскулап. Отлично. - голос его становился жёстче. Ещё пару мгновений, и он будет полосовать воздух, подобно стали - ты всё ещё надеешься на счастливую концовку. Как ты не поймёшь... Хикару все смотрел на него. Смотрел, как он медленно поднялся, как подошёл к нему, как вдруг положил руку на плечо. Это взбешивало до состояния вращения, но в то же время, заставляло остаться и смягчить правду. Хотя, с чего бы? Он мужчина. Он должен понимать всю серьезность. - Как ты не поймёшь, что мы оба идём на смерть? - Не обращайся со мной так свысока. Если ты сильнее меня, старше и больше знаешь об этих местах, это ещё не значит, что я никто. В первую очередь, я человек, и я достоин уважения. И нет, я не безмозглая курица, чтобы не понимать твоих намерений. Но неужели тебе кажется, что идти на смерть, заранее уверяя себя в том, что умрёшь-глупо? Фразы, сказанные четко, без лишней напыщенности и пафоса, словно били самурая по лицу. - Ты все дорогу твердишь мне, что мы умрем. - Потому что так и есть. - Тогда зачем мы идём? Зачем жертвуем собой? - Чтобы спасти деревню и Японию, идиот. - Да плевать мне на твою Японию, и на деревню! Я тоже солдат, Хикару, и я тоже шел на войну, и я тоже думал, что иду сражаться за свою страну и императора! Постепенно, лекарь начал срываться на крик. Глаза его налились кровью, щеки покраснели, а ноздри на узком носу начали нервно вздуваться. - Я тоже думал, что иду сражаться за честь империи, пока не понял, что все это бред. Все это чушь собачья и не больше. Пока будешь думать такими мертвыми, холодными понятиями, не заметишь, как сам умрёшь! - Хосок приблизился вплотную и почти прижал самурая к стене. Не было в нем страха, не было ни капли беспокойства. В нем была стекая решимость, и самурай это чувствовал. - Я шел биться за то, место мне дорого! За то, что мне важно! За то, что заставляло мое сердце биться! Я шел рисковать жизнью ради семьи, ради друзей! Я шел мстить тем, кто покусился и их покой! - Тогда почему не убил меня? Вопрос повис в воздухе, как замотанный в липкую паутину, кокон дохлой мухи. - Я покусился на их покой. Я отнял их у тебя. Почему я всё ещё жив, 착호? Тишина зазвенела. Казалось, даже дождевые капли стали осторожными, тихими, чтобы не спугнуть тех, кто прятался от них в темной пещере. Лекарь стоял со стеклянными глазами, пытаясь совладать с мелкой дрожью. - Что ты сказал? Каждое слово давалось Хикару с трудом. Нет, не Хикару. Юнги. Юнги было трудно говорить. Ему было трудно дышать. Через его броню билось беспокойное сердце. Быстро, часто. - Ты думаешь, я идиот. Думаешь ничего не замечал? Не замечал твой акцент, повадки. Мне... - "обидно". Больше всего он хотел сказать "обидно". Почему-то именно сейчас, когда лекарь стоял так близко, хотелось ему все вдруг высказать. "Открыться..?" Но он не осмелился. - Мне... невдомёк, почему ты держишь меня за идиота. - Ты бы убил меня - самое первое и самое глупое, что пришло на ум к Хосоку. - Дурак. Если бы я хотел убить тебя, я бы это сделал и без знания твоей принадлежности к армии Чосон. Да и к тому же - он замолчал на несколько секунд, внимательно изучая глаза напротив - пойми уже наконец, я не смотрю на людей сквозь рамки их происхождения, не имею права их осуждать. Я сам достоин осуждения. Я убийца. Я монстр, эскулап. - Хосок Очередной раскат грома пронесся где-то далеко, отзвуком уходящей ярости. Темные тучи вдруг расступились. Самурай увидел его лицо, освещенное лунными лучами. - Зови меня Хосок - эти глаза. Эти обескураживающие, честные, чистые глаза, направленные в самое сердце. Точно в этот очерствевший сосуд. - Прости меня, что так долго не говорил тебе. Вел себя как ребенок. Ты ничего не подумай, просто за все это время ты стал мне... - "так дорог?" Дорог? Этот страшный и ужасный человек вдруг достоин такого весомого и крепкого слова? Да, достоин - Ты стал мне важен, как хороший напарник и... и ты не монстр. Воин бессилен против этих глаз. Против этих губ, которые произносят черт знает что. Как это глупо. Как это до крайностей, до безумства глупо! - Хикару, ты только, пожалуйста, не подумай... - Юнги Слово само вырвалось из груди, да самурай особо и не противился. Плевать, если сама Луна благословляет эту ночь. Плевать на все. Он все равно умрет, все равно ему придется оставить этот свет. Что же будет, если он позволит себе немного вольности? Если хотя бы на пару мгновений скинет с себя эти непробиваемые доспехи и обнажит неприкрытую правду, так болезненно нагнаивавшуюся все это время внутри? - Я тоже жил по ту сторону пролива. Моя настоящая родина там, где бьются о прибрежные скалы волны Тоннэ. Хосок на секунду отшатнулся от мужчины. Он никак не мог понять всего, что он только что сказал. Наконец взгляд его заметался по стенам и снова остановился на небольшом костерке в середине. - Поразительно. И ты все это время молчал? Хотел поиздеваться вместо того, чтобы быть заодно. - Нет никаких заодно. Я всегда работал один! Потому и не сказал, чтобы ты не... - "привязался" - не думал, что в безопасности и заботился о своей шкуре сам. - Но как ты оказался здесь, Хик... Юнги? Хосок все еще не мог прийти в себя, но черт, какое же это было красивое имя. Он вновь взглянул на самурая. На его влажные от дождя волосы, сведённые к переносице густые брови и серьезные глаза. На длинную шею, покрытую тканью маски. На широкие плечи, так неестественно зажатые сейчас и как бы немного приподнятые наверх. "Юнги" Это имя подходило ему намного больше какого-то там "Хикару". Его губами было поизносить приятнее. Роднее. - Я попал в Акаме, когда мне было семь лет. Меня нашел монах с послушником в камышах. Но до этого времени, я жил в Чосон - Юнги сглотнул, собирая в один большой клубок роящиеся мысли. Дождь уже закончился и уступил место обыкновенной, утешающей прохладе. Самурай сжал кулак. Нарастало из неоткуда взявшееся волнение. Хосок отошел к краю обрыва, на котором располагалась пещера, присел и свесил ноги. В лицо ему бил свежий ветер, помогающий ему самому успокоить рассудок. - Вот это да. Так может быть, мы даже встречались. - Это маловероятно. Я явно старше тебя. - Тогда я должен обращаться к тебя "хён"? - Хосок слабо улыбнулся и эта усталая, несчастная улыбка светилась ярче любой звезды. - Не стоит этих формальностей. Здесь я давно позабыл все обычаи. - Двадцать пять? - Семь. - Понятно... Юнги рассмеялся и присел рядом с солдатом. Они сидели близко, слабо болтая ногами над пропастью. И не было вокруг них недавнего урагана. Не было пещеры. Не было опасности, надвигающейся неминуемым цунами. Был только шум моря и крик одинокой чайки, без устали носившейся над морем. - А из какой ты семьи? Я знаю почти все наизусть. - Вряд ли ты знаешь мою семью. Нас было не так много, а осталось и того меньше - он грустно взглянул на темно-синюю полосу воды - боюсь, что моей матери, от которой я наследовал семейное имя, уже давно нет в живых. Отца же я своего видел лишь раз в жизни. - Это ужасно. - Расслабься, такое случается. Я не из сентиментальных. - И все же, тебя это волнует - Хосок повернулся и постарался как можно сильнее придвинуться к самураю. Он всем своим видом хотел показать, что ему можно довериться. "Открыться". Что он может и готов его слушать. - Просто совсем недавно... На том озере, обезумившая Юдзуки приняла облик моей матери. Как-то так все наложилось и - он произвел неопределенный жест руками и забрался ими в растрёпанные волосы. За время путешествия они отросли еще больше и теперь Юнги приходилось регулярно завязывать их жгутом. - она была очень красивой женщиной. Очень гордой и честной. Но боюсь, что именно эти качества и свели ее в могилу. - Я уверен, она была прекрасна... - ветер унес конец фразы. Она затерялась где-то внизу, в тростнике, и только его зеленые дудочки нежно ласкали ее отголоски: "ибо я вижу, твоя душа прекрасна" ************************* Утро снова встретило их холодным моросящим дождем. За ночь он успел пробраться в ущелье и развести свои маленькие заводи. Хосок, как это было не странно, проснулся первым. Вчера они еще долго говорили сидя бок о бок на обрыве. И им было так хорошо. Поразительно хорошо. Они говорили обо всем. О детстве на родине. О вкусной еде и цветах. Юнги рассказывал о цветении роз и анемонов. Об орхидеях и лилиях. Друзей, как оказывается, у него не было совсем, за исключением доброго господина, заменявшего ему отца, учившего его читать, писать и разбираться в цветах. Хосок слушал его с упоением, внимая каждому слову, с щемящей ломотой вспоминая покинутые края. Заболеть его сердце вынудило и еще одно событие, развернувшееся прямо у него на глазах. Когда Юнги проснулся, он тут же заметил, что фигуры, окружавшей его вчера весь вечер не было рядом. Он быстро встал и беспокойно оглянувшись рассудил, что Хосока в принципе не было в пещере. В любой другой ситуации, с любым другим человеком, он бы махнул рукой, плюнул, и лег бы дальше спать. Но не в этот раз. Еще чувствовал он след, оставленный мокрой головой эскулапа, которую тот вчера как бы совсем случайно опустил ему на плечо, поэтому он, не долго думая, выбежал наружу, настороженно озираясь. Солдата он увидел быстро. Он стоял, как завороженный и всматривался в туманную дымку над морем. - Хосок, все в порядке? Конечно, лекарь сам прекрасно знал, как его зовут, а так как они были вдвоем, напоминать ему об этом было бы не к местe, но Юнги все равно добавил его имя. Так приятно и так необычно было его произносить, словно пробовать на вкус, так что он не стал себе отказывать в этой маленькой шалости. - Этот корабль - он указал рукой вдаль на темнеющее пятно внизу. Приглядевшись, самурай действительно заметил большое судно, богато украшенное, с высокими палубами и яркими парусами. - Это "Синдок". Я уверен. Юнги смотрел на своего лекаря и видел как губы его побелели. - На нем мой брат.