White ferrari

      — Макс, что вам больше нравится — рассвет или закат?        — Если позволишь, давай на «ты», — он пожимает Шарлю руку и садится на плетёное кресло напротив. Дожидается одобрительного кивка и слегка тушуется. Он снова в панцире — и… это, как бы, должно помочь написать песню?        — Нет, просто проблема в том, что мой подход — понять человека и написать его музыку своими руками, а ты, наоборот, закрываешься в себе как можно глубже и, по возможности, ещё и огрызаешься, — Шарль бьёт точно в цель, будто у Макса на лбу бежит строка: «У меня проблемы с доверием». Ему хочется убежать от этого проницательного взгляда. Он подзывает официанта и заказывает джин-тоник. Надеется, что алкоголь притупит бушующую нервозность, проступающую сквозь каждую щель. Его собеседник будто видит все его следующие шаги — и от этого хочется либо скрыться, либо атаковать первым. Пока тактика не определена, остаётся только наблюдать.        Они молча ждут возвращения официанта. Шарль разглядывает морскую гладь, закатное солнце, людей, гуляющих и купающихся в последних лучах. Макс же разглядывает Леклера: тот в чёрной водолазке до самого горла, длинном пальто нараспашку, на груди — золотая брошь, разделяющаяся на две звезды, между которыми бегут золотые дорожки, искривляющие пространство. У него отросла щетина, чёрные очки в угловатой оправе. Несмотря на всю строгость образа — стрелки на брюках, дорогая брошь — на ногах снова аляпистые носки и розовые кеды. Макс залпом выпивает стакан, распробовывает горькое послевкусие. Повторяет заказ. И ещё раз. «Похоже, решил напиться», — мелькает в голове у Шарля, но он терпеливо ждёт.        — Так что там?..        — Рассвет или закат?        — Закат виден восьмидесяти процентам населения Земли, которые находятся на улице во второй половине дня. Он красив, сохраняет насыщенные краски, особенно если смотришь на него у побережья или там, где не мешают дома. Но рассветы — это нечто интимное, словно принадлежащее только тебе. И краски там сменяются гораздо драматичнее. Сначала — алый диск, всё, куда падает луч, становится ярче, потом — оранжевый, а затем — свет, чистый и тёплый. Солнце будто вспоминает, что оно — яркое. Так что, очевидно, рассветы.        — Прогуляемся?        — Пожалуй, можно, — Макс резко встаёт, и перед глазами всё темнеет. Он хватается за стол, ждёт, пока перед глазами перестанут взрываться звёзды, и смотрит на обеспокоенного Леклера. Ободряюще улыбается:        — Старость берёт своё.        «Или количество выпитого джин-тоника», — думает парень, но вслух лишь говорит:        — Понимаю. Я до сих пор не могу привыкнуть к ужасному ощущению, когда вскакиваешь с кровати, а перед глазами — темнота. Низкое давление — боль. Но хуже только невозможность пить кофе.        — Ты не пьёшь кофе?        — Да, кровь из носа сразу фонтаном, хотя вкус-то всё такой же классный. Скучаю по возможности спокойно пить кофе литрами перед сессией, — вздыхает Шарль, медленно прогуливаясь по набережной.        — Сессией? Музыканты тоже учатся? А как же истории — сначала играешь на главной площади маленького городка и получаешь копейки, а потом взлетаешь на Олимп славы? — Макс искренне удивлён. В отличие от Шарля, он в лёгкой спортивной куртке и теперь ежится от холодного ветра с воды.        — Макс, конечно, у музыкантов есть официальное обучение. Я окончил лучшую европейскую консерваторию с отличием!        — Это там, где на звёзды смотрят? — ловя обескураженный взгляд Шарля, он смеётся. — Шучу. Я знаю, что есть разница между консерваторией и обсерваторией!        Теперь и Шарлю становится смешно. Он так быстро повесил ярлыки на человека, что совсем не ожидал подвоха.        Они отходят к дальней части набережной, не заходя на песчаный пляж, и прислоняются к металлическому бортику. Макс складывает руки в замок, упирается взглядом в алое солнце, которое вот-вот скроется за горизонтом.        — Макс, давай ещё раз. Что бы ты хотел сказать Келли в момент признания?        — Что я люблю её.        — А ещё?        — Что мне с ней хорошо. Я чувствую радость от каждой нашей встречи. Мне нравится, как она пахнет.        — Что ты подумал о ней при первой встрече?        — Что у Квята красивая жена… и очень милая дочка, — Макс не отводит взгляда от заката, а Шарль улыбается наивности гонщика в юные годы. Он читал, что Квят был напарником Макса, а потом его выгнали из команды, а Келли нашла нового ухажёра. СМИ долго и грязно обсуждали эту новость. Да и разница в возрасте…        — А когда ты понял, что влюбился в неё?        — Это произошло спонтанно. Я просто внезапно осознал, что нужно быть мужчиной. Сделать первый шаг.        — Что подтолкнуло тебя к этим мыслям?        — Мне нравится смотреть на неё спящей по утрам, когда она ещё совсем не накрашена и такая естественная. Видеть её улыбку в ответ на мои шутки. Видеть её среди моей команды, когда я стою на подиуме.       — Твоя любовь похожа на то, что ты чувствуешь, сидя в болиде?        — Нет. В болиде у меня есть педаль тормоза и педаль газа. Я абсолютно уверен в каждом движении, понимаю, как поведёт себя машина, знаю, в какой апекс стоит войти и как обойти соперника. А в отношениях… — он запинается, подбирая слова. Ему всё так же сложно говорить о чём-либо, кроме автомобилей. — Я словно на минном поле. Никто не написал точную инструкцию. Оказывается, отец должен был рассказывать мне не о том, как заходить в повороты и переключать передачи, а о том, как флиртовать с девушкой и правильно разрешать ссоры. Мне часто бывает сложно понять, что она хочет от меня.       — Макс, это вполне нормально. Я понимаю, о чём ты, — мягко говорит Шарль, касаясь его предплечья.        Ферстаппен не отвечает, смотрит на руку Леклера, потом отводит взгляд, будто её и не было.       Солнце совсем скрылось. На улице становится зябко. Шарль глубже укутывается в воротник водолазки, руки засовывает в карманы пальто. Долго так стоять уже не получится.       — Могу подбросить тебя до дома, если хочешь. Моя «Феррари» припаркована совсем рядом, — как бы небрежно бросает Леклер, надеясь по пути продолжить разговор.        — Нет уж, спасибо. Не сильно доверяю «Феррари», — усмехается Макс, но всё же следует за монегаском — из любопытства. Завидев парковку, он сначала не понимает, где именно машина Шарля. Так уж вышло, что они в Монако — здесь собрались самые дорогие авто мира.        Шарль нажимает на брелок. Белая «Феррари» одобрительно подмигивает фарами. Он открывает дверь-бабочку и садится внутрь. Макс лишь присвистывает, оглядывая салон.        — Неплохой выбор для музыканта.        — Благо, гуляем на ваши деньги, — язвит Шарль. Он включает кондиционер, и салон заполняется тёплым воздухом. — Точно не поедешь? У меня тут очень тепло, — показательно снимая пальто, предлагает он.              — Спасибо, я лучше прогуляюсь, чем поеду в этом, — с напускным отвращением отвечает Ферстаппен. Шарль пожимает плечами, закрывает дверь и опускает окно.        — Тогда до скорого!        Белая «Феррари» срывается с места, оставляя Макса в клубах пыли.