Цена ее жизни

Джейн сидела у окна в своих покоях, глядя на сад, который медленно погружался в сумерки. Слезы, густые и горячие, медленно катились по её щекам, оставляя горькие, соленые дорожки на коже. Каждый миг она ощущала, как уходит её сердце. Не только потому, что угасала жизнь королевы Вивьен, её приёмной матери, но и потому, что с ней угасала та единственная, спасительная ласка, которой так не хватало в холодных объятиях Кассандры. Она умоляла мать позволить ей попрощаться, но герцогиня была непреклонна. «Твое сердце слишком нежное, дитя, — сказала она тогда, её голос был похож на скрежет льда. — Ты не должна видеть это. Запомни её живой». Но Джейн не могла. Всю свою жизнь она пряталась от строгости Кассандры в добрых и мудрых объятиях Вивьен, и теперь её единственный оплот защиты исчезал. Её мир рушился. В дверь постучали резко и отрывисто. Джейн даже не успела обернуться, как двери распахнулись, и в комнату ворвалась её мать, герцогиня Кассандра, а за ней — советницы, гвардейцы и придворные в траурных одеждах. Их лица были торжественны и суровы, но в глазах многих мелькало ликование. Не говоря ни слова, все разом, как по команде, опустились перед ошеломлённой девушкой на одно колено. Глава совета, старая женщина с седыми волосами, склонила голову. Её голос, глухой и полный почтительности, прозвучал как гром среди ясного неба: — Королева Вивьен умерла… Да здравствует королева Джейн! Воздух вырвался из её лёгких, а сердце пропустило удар. Джейн отпрянула, прижалась спиной к холодной стене. Рука инстинктивно прижалась к груди, где сердце бешено колотилось, готовое разорваться от ужаса. — Нет… — выдохнула она, и это был едва слышный шёпот. Затем голос набрал силу, переходя в исступлённый крик. — Нет! Прошу вас, нет! О, боги, нет! Матушка! Умоляю вас, это ошибка! Герцогиня Кассандра сделала шаг вперёд. Её движения были плавными и властными. Она обняла дочь, но это объятие было не утешением, а железными тисками, которые держали Джейн. — Тише, дитя моё, тише, — её шёпот был шипением, слышным только Джейн. — Тебе не подобает вести себя так, как последней простолюдинке. Ты — королева. Возьми себя в руки. — Но я не хочу! Я не буду! — зарыдала Джейн, пытаясь вырваться из цепких объятий. — Я не хочу быть королевой! Не могу! Её глаза, полные слёз, метались по лицам придворных, ища хоть каплю сочувствия, но находили лишь подобострастие и страх. Отчаяние переполнило её. — Не я должна занять трон! — крикнула она во весь голос, обращаясь ко всем собравшимся. — По праву крови и закону наследования корона принадлежит герцогине Марии! Она — наследница! Не я! — Прекрати эту истерику! — голос Кассандры взревел, теряя всякое подобие терпения. Она резко обернулась к придворным. — Выйдите все! Её Величество нездорова и потрясена печальной вестью. Немедленно оставьте нас! Советницы и гвардейцы, низко кланяясь, поспешно ретировались, раболепно выполняя приказ истинной хозяйки положения. Дверь захлопнулась, и они остались одни. Тишину разорвал резкий звук. Кассандра, не колеблясь, отвесила дочери звонкую пощёчину. Джейн ахнула, прижав ладонь к пылающей щеке. — Успокойся, — холодно произнесла герцогиня. В её глазах горел ледяной огонь. — Ты наденешь корону, как того требует закон и последняя воля твоей приемной матери-королевы. А потом ты сможешь вернуться к своим книгам и своей арфе, окружить себя поэтами и музыкантами. А я… я буду править вместо тебя, моя дорогая девочка. Я буду нести это бремя за нас обеих. — Матушка, но это беззаконие! — всхлипывала Джейн. — Все знают, что наследница — Мария! Её поддержит народ, её поддержат придворные дамы! Они обвинят меня в узурпации! Это приведёт к войне! — Мария уже ничто, Джейн! — прошипела Кассандра, нависая над ней. — Отныне она всего лишь мятежница, если посмеет оспорить волю покойной королевы, скреплённую её подписью и печатью. Ты теперь королева. Ты — закон. — Я не хочу, матушка, умоляю вас! Не надо! — Джейн закрыла лицо руками, её плечи тряслись от рыданий. Она чувствовала, как пол уходит из-под ног, затягивая её в бездну, в которую её толкает собственная мать. Герцогиня смотрела на неё несколько мгновений, её лицо не выражало ни капли жалости. Затем она произнесла тихо, но так, что каждое слово впивалось в сознание, как отточенный кинжал: — Молчи, королева Джейн. Ты произнесла уже достаточно. Ты должна слушаться. И приготовься встретить свою судьбу. Она повернулась и вышла, оставив дочь одну на холодном каменном полу, в центре комнаты, которая вдруг стала похожа на самую роскошную тюремную камеру. Корона, которую ей навязывали, грозила стать не символом власти, а терновым венцом, обрекающим её на гибель. И она знала это с каждой фиброй своей души.