Цена ее жизни

Королеву Леду похоронили под сенью кипарисов на территории храма Великой Матери. Земля на могиле ещё не успела осесть, а в городе уже витал дух не королевской скорби, а тревожного, поспешного передела власти. И вот уже назначили коронацию. Мария, закутанная в грубый, потрёпанный плащ, в простом холщовом платье, стояла в самой гуще толпы. Она была невидима, просто ещё одно бледное, озабоченное лицо в море горожан. Её глаза, полные горечи и тревоги, были прикованы к дороге, по которой должна была проследовать карета с той, кого объявили новой королевой — леди Джейн. — Смотрите, везут! — пронёсся возбуждённый шёпот. — К храму древних! — К языческому капищу, — кто-то с отвращением выплюнул слово. — Она что, язычница? — А как же! Это всё королева Вивьен виновата, — вступила в спор пожилая торговка, качая головой. — Она эту старую веру допускала, её жена, та самая герцогиня, в этих богов верила. И дочь свою такой же взрастила. — Теперь, гляди, всех нас заставят на капища ходить, а статуэтки Великой Матери прикажут жечь, — мрачно предположила другая женщина. — Ересь насаждать будут. — Да какая она королева-то? — возмущённо фыркнула молодая девушка. — Узурпаторша! По праву крови трон должен принадлежать герцогине Марии, племяннице королевы! Её кровь — чистая кровь Волгаров! — Тише ты! — одёрнула её соседка, озираясь по сторонам. — Жить надело? — Не продержится это дитя долго — сказала торговка и покачала головой. — Королева Джейн… — Да какая она королева, — усмехнулась другая, — девчонка арфу в руках держать обучена, а не скипетр. Мария, слушая этот гулкий, злой ропот, опустила голову. В её сердце странным образом не было злости на этих людей. Была лишь тяжёлая, свинцовая жалость — и к ним, и к той несчастной девочке в золочёной клетке. — Смотрите, смотрите! — закричал кто-то на окраине толпы. Шествие приближалось. Впереди, расчищая путь, ехали всадницы в латах с новым, ещё непривычным гербом — лисицей с окровавленной добычей в пасти. Их лица были суровы и непроницаемы. За ними, медленно плывя по булыжной мостовой, двигалась огромная, золочёная королевская карета, запряжённая шестёркой вороных лошадей. Стекла её были затемнены, скрывая тех, кто внутри. Позади ехали ещё несколько карет для свиты — чуть менее роскошные, но всё равно внушительные. Замыкали шествие ряды пеших гвардейцев с алебардами на плечо. Их мерный, грохочущий шаг отдавался в сердцах собравшихся зловещей дробью. Карета остановилась у подножия широких ступеней, ведущих к храму древних богов. Здание было массивным, из тёмного, почти чёрного камня. Вместо изящных арок и витражей храма Великой Матери здесь были мощные колонны, увенчанные головами хищных зверей — волков, медведей, лисиц. У входа вместо статуй святых стояли каменные идолы — мощные воительницы с секирами и загадочные женщины в длинных одеждах, держащие в руках чаши и луну. От него веяло не утешением, а древней, холодной силой. Дверцы кареты распахнулись. Сначала появилась изящная туфелька, потом — тонкая, хрупкая фигура в тяжёлом парчовом платье цвета тёмного золота. Это была Джейн. Мария замерла. Девушка была смертельно бледна, словно вся кровь ушла из её лица. Глаза, огромные и испуганные, были опухшими от слёз и казались двумя тёмными пропастями на белом полотне кожи. Её тонкие, изящные руки, созданные для арфы, заметно дрожали, и она судорожно сжимала складки платья, пытаясь скрыть свою слабость. Следом, как мрачная тень, вышла её мать, герцогиня Касандра. Она сияла. Платье из пурпурного бархата, усыпанное чёрными жемчугами, кричало о её триумфе. Казалось, это была её коронация. Она сияющей, властной ухмылкой окинула толпу, а затем вцепилась стальным захватом в руку дочери, прошептав ей что-то на ухо. Джейн вздрогнула и натянуто, болезненно скривила губы в подобии улыбки. Она помахала толпе неуверенным, заученным жестом. Вместо ликования в ответ нарастал гулкий, недовольный ропот. Лишь несколько голосов наёмных приветствующих выкрикнули формальное «Да здравствует королева!», их крики потонули в общем гуле. Касандра нахмурилась, её сияние померкло на мгновение, сменившись вспышкой гнева. Но она тут же снова улыбнулась, помахала толпе властным, широким жестом и буквально поволокла за собой перепуганную, сопротивляющуюся Джейн в тёмную пасть храма. Из-за тяжёлых дверей донеслись первые звуки службы — глухой, монотонный гул женских голосов, заунывная музыка древних ритуалов. Мария знала, что там происходит. На виски Джейн возложат тяжёлую железную корону, в её руки вложат скипетр, который она едва ли удержит. И всё это — против её воли. Вид испуганной девочки был красноречивее любых слов. «Держись, Джейн, — прошептала про себя Мария, и в её голосе была не злоба, а обещание. — Я найду способ освободить тебя. Я сниму с тебя эту ношу. Клянусь». Церемония длилась недолго. Когда двери храма вновь распахнулись, первой вышла Кассандра — гордая, победоносная. За ней, почти падая под тяжестью короны и парчи, едва переставляя ноги, шла Джейн. На её голове сияла та самая железная корона, а на груди, поверх платья, блестел кулон с изображением лисицы — символ королевской власти. Она была белее снега, её глаза были пусты и полны ужаса. Казалось, ещё мгновение — и она рухнет без чувств. Её поддерживала под локоть сияющая мать, державшаяся так, будто корона красовалась на её собственной голове. Толпа смотрела на это жалкое и величественное одновременно зрелище в гробовом, ошеломлённом молчании. Ни ненависти, ни восторга — лишь потрясение и недоумение. — Боже правый, какая она худая… и бледная, — с неподдельной жалостью прошептала женщина, стоявшая впереди Марии. — Топор её… легко перерубит ее тонкую шею когда придет время. Трон по праву принадлежит Марии. Только ей. Мария сжала губы до боли, провожая взглядом, как обессиленную, Джейн буквально впихивают обратно в карету. Её сердце разрывалось между долгом, жаждой справедливости и щемящей, горькой жалостью к той, кого сделали главной жертвой этой чудовищной игры.