Цена ее жизни

Разгром войск Кассандры был актом стремительного и безжалостного правосудия. Как и предсказывали советники, ополчение мятежников, собранное в спешке и объединенное лишь тенью чужих амбиций, рассыпалось при первом же ударе закаленной в боях королевской армии. Мария лично наблюдала с холма за ходом битвы, ее лицо было высечено из холодного камня, неподвижное и бесстрастное. Она отдавала приказы четко, ясно, без тени сомнения или колебания. Это была не женщина, вершащая месть, а орудие государственного порядка, отсекающее пораженную гангреной часть тела королевства. Кассандру, пытавшуюся раствориться в суматохе общего бегства, схватили в придорожной таверне, где она надеялась сменить одежду и коня. Ее доставили в столицу в тяжелых цепях, заставив идти пешком по утоптанной осенней грязи дорог. Она шла под улюлюканье и яростные проклятия толпы, уже знавшей о ее предательстве и о той цене, которую предстояло за него заплатить. Суд был коротким и формальным, ибо измена была очевидна, а приговор предрешен задолго до того, как судьи надели свои мантии. Когда Кассандру под конвоем привели в тронный зал для последней аудиенции, Мария ждала ее, восседая на троне из черного дерева и серебра. В огромном зале с гулкими сводами не было никого, кроме двух стражниц у дверей, застывших подобно изваяниям. — Ну что, Кассандра, — голос Марии звенел, отражаясь от мраморных стен. Этот звон был чистым и холодным. — Ты добилась своего. Твое знамя было поднято. Твоя дочь была провозглашена королевой. Ты довольна итогом? Кассандра, в грязном, изорванном платье, с руками, скованными перед собой ржавым железом, смерила ее взглядом, в котором еще тлели непокорные угольки былой гордыни. — Я боролась за права своей дочери. — Ты боролась за свою ненасытную власть! — голос Марии заставив даже стражниц вздрогнуть. — И знаешь, чего ты добилась на самом деле? Ты добилась смерти своей единственной дочери. Ее казнят. Не я, а ты подписала ей смертный приговор своей собственной рукой. Впервые на надменном лице Кассандры дрогнула непроницаемая маска. Легкая тень сомнения, холодного, липкого страха скользнула в ее глазах, погасив на миг их горделивый огонь. — Нет… Ты не посмеешь. Она королева в глазах многих… Она невинна… — Она умрет не как королева, — ледяным тоном возразила Мария, и каждое ее слово падало в тишину зала тяжелым камнем. — Она умрет как жертва. Жертва твоей ненасытной, слепой амбиции. Ты сама принесла ее в жертву, положив на алтарь своего тщеславия. И я лишь завершу начатое тобой дело. Кассандра опустила голову. Казалось, на миг ее непробиваемая уверенность дала трещину, и весь ее мир пошатнулся. — Я… я хочу ее видеть. Мария медленно, почти незаметно кивнула. — Отведите ее в покои леди Джейн, — приказала она стражницам. — У них есть десять минут. Джейн все так же находилась в башне Правосудия. Когда тяжелая дубовая дверь открылась и внутрь вошла под конвоем Кассандра, Джейн, сидевшая у узкого окна, резко обернулась. На ней было простое платье из черного бархата, лишенное всяких украшений, оно делало ее фигуру еще более хрупкой. Ее золотые волосы были убраны в простую косу, обнажая бледное, испуганное лицо с огромными, полными тоски глазами. Она выглядела одновременно и очень юной, и бесконечно уставшей от жизни, которую едва начала. — Матушка… — ее голос был едва слышным шепотом, потерявшимся в каменной тишине. — Матушка меня казнят! Кассандра сделала шаг вперед, цепи на ее запястьях глухо звякнули. Стражницы остались у двери, их лица были непроницаемы. — Джейн, — сказала Кассандра, и в ее голосе прозвучала непривычная, собранная твердость. Она обняла дочь, ощутив, как все ее тело пробивает мелкая дрожь. — Держись, дочь моя. Ты умрешь как королева. С достоинством и высоко поднятой головой. — Я умру, матушка, — по щеке Джейн медленно скатилась единственная серебристая слеза. — За что? Скажи мне, умоляю, за что? Я никогда не хотела этой короны! Я не хотела власти! Я хотела лишь тишины, книг и покоя! За что я должна умирать? За твои амбиции? Кассандра мягко отстранилась, но ее руки крепко держали дочь за плечи. Ее лицо вновь стало жестким и непроницаемым. Мимолетная тень сомнения исчезла, вытесненная фанатичной, несгибаемой верой в свою правоту. — Ты умрешь за великую идею! За правое дело! Наш род создан для трона. Не смей показывать слабость. Не смей ронять наше имя в грязь в последний, самый важный миг. Пойми, иногда жертва необходима для будущей победы. — Жертва? Ты принесла меня в жертву? Свою же дочь? — в голосе Джейн звучало неподдельное, детское недоумение и нарастающий ужас. — Ты станешь вечным символом! — страстно, почти исступленно прошептала Кассандра. — Символом нашей борьбы! Тебя будут помнить веками! Твое имя станет знаменем! Больше ей нечего было сказать. Она отпустила плечи Джейн, выпрямилась во весь рост и, не оглядываясь, гордо двинулась к выходу. На пороге она обернулась, бросая последний, самый жестокий приказ: — Умри с гордостью Джейн. Это все, что от тебя теперь требуется. Тяжелая дверь захлопнулась с оглушительным стуком. Джейн осталась одна. Она опустилась на пол, и ее тело снова затрясли беззвучные, горькие, разрывающие душу рыдания. В глубине коридора, в темной нише за тяжелой портьерой из гобелена, неподвижно стояла Мария. Она видела все. Она видела, как рыдает Джейн, как она съежилась от страха смерти и невыносимой боли. Каждый ее отчаянный вздох отзывался в сердце Королевы глубокой ледяной раной. Рука ее непроизвольно дрогнула, пальцы сжались в кулак от желания откинуть занавес, войти, обнять это истерзанное дитя… Но она не двинулась с места. Утешение сейчас было бы новой, еще более изощренной жестокостью. Она развернулась и бесшумно ушла потайными коридорами, оставив свою любовь умирать в полном и безысходном одиночестве.

***

День казни Кассандры выдался серым, низким и ветреным. На площади Правосудия собралась огромная, гудящая толпа. На высоком дощатом возвышении чернел эшафот, на котором тускло поблескивала широкая сталь топора палача. На балконе дворца, под бархатным пурпурным навесом, сидела неподвижная фигура Королевы. Мария была в траурном одеянии, ее лицо было бесстрастной маской из слоновой кости. Она наблюдала. Она исполняла свой долг. В своей камере Джейн, прижавшись лбом к холодному, отсыревшему стеклу, тоже смотрела на площадь. Она видела эшафот. Она видела, как туда по шатким ступеням поднимают ее мать. Кассандра была в простом платье из грубого серого полотна. Ее волосы были туго убраны в строгий пучок, обнажая длинную, гордую шею. Но она шла с так высоко поднятой головой, с такой несгибаемой спиной, будто поднималась на коронацию, а не на казнь. Толпа встретила ее глухим, ненавидящим гулом. — Узурпаторша! Предательница! — неслось со всех сторон. — Мать-ехидна! Презренная интриганка! Отдала свою кровь за пустую мечту о власти! Кассандра достигла центра эшафота. Она обвела колышущееся море людей взглядом, полным ледяного презрения, и попыталась что-то крикнуть — о древних правах крови, о законном престолонаследии, о своей непоколебимой вере. Но ее слова потонули в яростном свисте и улюлюканье. Народ видел в ней не благородную мятежницу, а жестокую, честолюбивую мать, которая без колебаний обрекла собственную дочь на мучительную смерть. Джейн, бледная, смотрела на это в оцепенелом ужасе, не в силах оторваться, не в силах отвести взгляд. Она видела, как мать заставили встать на колени. Видела, как палач завязал ей глаза. Видела, как Кассандра, перед тем как склонить голову на влажную от утренней росы плаху, на одно долгое мгновение подняла взгляд и встретилась с ней глазами через огромное расстояние, через мутное стекло окна башни. В ее взгляде не было ни капли любви, ни тени раскаяния — лишь фанатичный, всепоглощающий, нечеловеческий огонь. В этот самый миг дверь в камеру распахнулась. Вошла Вайлет. Ее лицо было строгим и преисполненным печали. — Не смотри туда, дитя мое, — сказала она тихо, но твердо. — Не надо. Тебе незачем это видеть. Она решительно, оттащила Джейн от окна, прижала ее голову к своему плечу, заслонив собой страшный вид на площадь. — Нет, отпустите, я должна… я должна… — попыталась вырваться Джейн, но ее силы иссякли. Но было уже поздно. Раздался короткий, глухой звук. Особенный звук, который невозможно спутать ни с чем другим. Звук хорошо заточенной стали, входящей в живую плоть. И сразу за ним — на мгновение воцарившаяся мертвая, гробовая тишина, а потом — нарастающий, всепоглощающий, торжествующий гул толпы, получившей свое зрелище. Джейн замерла в объятиях Вайлет. Все ее тело обмякло, стало чужим и тяжелым. Она не видела, но она поняла. Поняла окончательно и бесповоротно. Ее матери не стало. Внизу, на балконе, Королева медленно поднялась со своего кресла. Она бросила последний бесстрастный взгляд на площадь, где уже суетились стражники, убирая с эшафота обезглавленное тело, и молча удалилась в сумрачные покои дворца. Джейн медленно отстранилась от Вайлет. Слез не было. Только звенящая пустота внутри и леденящий, всеобъемлющий ужас от осознания собственной неотвратимой участи. И она поняла. Поняла, что когда придет ее черед, Королева будет так же сидеть на своем балконе. И так же холодно и бесстрастно наблюдать за тем, как обрывается ее жизнь.