Цена ее жизни

Предрассветный холод, плотный и осязаемый, заползал в комнату тонкими, невидимыми щупальцами, проникая сквозь камень стен, сквозь грубую ткань одеяла. Джейн не спала. Она не спала всю ночь, прислушиваясь к тишине, которая с каждым часом становилась все громче, все невыносимее, превращаясь в давящий, звенящий гул в ушах. Дверь отворилась без стука, бесшумно, как вход в преисподнюю. Вошли две служанки с тяжелым медным кувшином, из носика которого вился пар, с кипой белоснежных полотенец и простым платьем из черного бархата. Их лица были бледны и строги, глаза опущены вниз, не смея встретиться с глазами той, которую они пришли обряжать в последний путь. — Пришло время, миледи, — прошептала одна из них, и ее голос дрогнул. — Позвольте нам помочь вам приготовиться. Джейн безропотно позволила себя раздеть. Она стояла на холодных каменных плитах, как бесчувственная фигура из дерева, пока ее обмывали теплой, пахнущей травами водой. Она не ощущала ни стыда, ни холода. Только огромную, выжженную дотла пустоту внутри, где раньше была душа. Ткань черного платья была плотной и грубой на ощупь, без единого украшения, без единой складки, что могла бы скрыть дрожь ее тела. Ее длинные волосы расчесали и убрали с затылка в простую, строгую прическу, открывая шею. На серебряном подносе ей поднесли легкую трапезу — кусок хлеба, маленький кубок с вином. — Поешьте, миледи, — умоляюще произнесла вторая служанка. — Вам нужны силы. Джейн лишь медленно покачала головой. Горло сжалось тугим, болезненным спазмом, ее затошнило от одной мысли о еде. Вскоре в комнату вошла древняя, сгорбленная жрица Старых Богов, чье лицо было испещрено морщинами, как старая карта. От нее пахло дымом священного костра и сухими травами. Она ничего не сказала, лишь положила свою костлявую, похожую на птичью лапу руку на голову Джейн и зашептала на древнем забытом языке молитвы — о легком переходе, о прощении грехов, ведомых и неведомых, о вечном мире. Она благословила ее и так же бесшумно удалилась, оставив после себя запах ладана и вечности. Джейн медленно, как во сне, подошла к окну. Небо на востоке только начинало светлеть, окрашиваясь в грязно-серые, пепельные тона, на площади Справедливости начали собираться люди. И тут она увидела ее. На балконе, высоко над площадью, появилась фигура в траурном пурпуре. Мария. Она села в приготовленное для нее кресло, прямая и недвижимая, как изваяние скорби и власти. Она не посмотрела в сторону башни. Ни разу. Ее взор был устремлен на эшафот. Она просто ждала. Ждала начала спектакля, главной и последней героиней которого была ее бывшая любовь. И в этот миг Джейн все поняла. Поняла окончательно, бесповоротно. Мария ее не спасет. Та женщина, что нежно перебирала ее волосы у камина, что шептала ей слова любви, умерла. Осталась только Королева. Холодная, справедливая и неумолимая. В горле у Джейн встал жгучий ком. Предательские слезы, которые она сдерживала всю ночь, хлынули из глаз, горячие и горькие. Она дала себе одну минуту слабости. Одну краткую минуту, чтобы оплакать все: свою несбывшуюся жизнь, свою несчастную, растоптанную любовь, свой ужасный, предрешенный конец. Затем она глубоко, судорожно вдохнула, смахнула слезы тыльной стороной ладони и выпрямилась. Она отчаянно пыталась держаться, но ее колени предательски дрожали. Мелкая, неконтролируемая дрожь бежала по всему телу. Служанки, стоявшие у стены, тихо плакали, закрывая лица руками, не в силах смотреть на ее муку. Она чувствовала леденящий, животный ужас. Не абстрактный страх смерти, а его физическое, тошнотворное ощущение. Сердце колотилось где-то в горле, отчаянно, как птица в клетке, ныло и сжималось до боли. Казалось, вот-вот она перестанет дышать. Мысли путались, в голове проносились обрывки воспоминаний: смех у камина, тепло руки Марии на ее щеке, суровое, фанатичное лицо матери на эшафоте… Она чувствовала, как ее покидают последние силы, и мир вокруг начал плыть, терять четкие очертания. Дверь снова открылась. На пороге стояла Вайлет. Ее лицо было печальным и непроницаемым, как у ангела смерти. — Пойдемте, леди Джейн. Ваш час пробил. Голос Джейн сорвался на жалкий, детский шепот, который она сама едва узнала: — Мне… будет больно? — Нет, моя леди, — голос Вайлет дрогнул, и в нем впервые прозвучала капля живого, человеческого участия. — Палач очень искусна. Все будет быстро. Вы ничего не почувствуете. Джейн лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова. На ее плечи накинули тяжелый черный плащ с капюшоном. Затем одна из служанок, рыдая, протянула ей белый полотняный чепец. — Нет… — вырвалось у Джейн, отчаянный, последний протест против этого унизительного атрибута смерти. — Только не это… Он ужасный… — Так надо, дитя мое, — мягко, но непреклонно сказала Вайлет. — Пойдемте. Она сама поправила чепец на голове Джейн, скрывая ее волосы цвета меди от любопытных взглядов, и взяла ее под руку. Ее хватка была твердой и поддерживающей. Их шаги гулким эхом отдавались в пустынных каменных коридорах. Они спускались по бесконечной витой лестнице. Ноги Джейн стали ватными, она спотыкалась на каждой ступеньке, и лишь железная рука Вайлет не давала ей упасть. Она почти не видела дороги, ее глаза были затуманены пеленой страха. И тогда впереди, в конце длинного-длинного, сужающегося коридора, она увидела его. Прямоугольник света. Открытую дверь. За ней — серое утро, толпа и деревянный помост, очертания которого она узнала слишком хорошо. И море лиц. Сотни глаз, устремленных на нее, жаждущих, нетерпеливых. Низкий, утробный гул толпы, словно океанский прибой, докатился до нее. Он был густым, ненасытным, полным ужасного, предвкушающего ожидания. Джейн остановилась как вкопанная, ее ноги отказались слушаться. Сердце бешено заколотилось, выбивая в висках похоронный марш. Она закачалась, и мир потемнел у нее перед глазами. — Держитесь, Джейн, — тихо, но четко произнесла Вайлет, крепче сжимая ее локоть. — Держитесь. Идите. Они сделали шаг. Еще один. Каждый шаг давался с нечеловеческим, немыслимым усилием. Плаха приближалась, вырастая в её сознании до чудовищных, вселенских размеров. Она скользнула последним отчаянным взглядом вверх, на балкон. Да, она все еще там сидела. Пурпурное пятно на фоне серого камня. Холодное, далекое, недостижимое. Они почти у выхода. Еще несколько шагов — и она выйдет из спасительной тени башни под прицел тысяч глаз. Гул толпы стал оглушительным ревом.

***

Мария сидела на своем балконе, застывшая, как изваяние. Каждый мускул ее лица был напряжен до боли, но выражение оставалось непроницаемым. Внутри нее выл ураган, но снаружи — лишь ледяной покров. Ее взгляд, пустой и остекленевший, был прикован к двери башни. Дверь открылась. Сначала появилась Вайлет — как темный, неумолимый ангел смерти она вела Джейн. Она показалась на мгновение, ослепленная тусклым светом серого утра, и Марию пронзило ледяное лезвие. Девушка была бледна, как полотно, на котором еще не успели написать жизнь. Ее огромные глаза, полные бездонного ужаса, безумно блуждали по толпе, не находя опоры. Она шла, вернее, ее почти несли, — ноги подкашивались, и каждым шагом руководила лишь железная воля Вайлет. Она была тенью, призраком той, что смеялась у камина. И в этот миг, из толпы вырвался вопль, пронзительный и животный: — Узурпаторша! Кровопийца! Какая-то иссохшая, похожая на ведьму старуха с выцветшими безумными глазами рванулась вперед. Она наклонилась, ее когтистые пальцы впились в грязь, и, выпрямившись, она швырнула ее. Комок жирной, темной грязи с мерзким хлюпом ударил Джейн прямо в лицо, размазавшись по щеке и испачкав белый чепец. — Смерть тебе! Проклятие на твой род! — завопила нищенка, хватая новую порцию. Джейн отпрянула, как от раскаленного железа. Она не закричала, лишь издала тихий, надорванный стон, полный такого недоумения и боли, что у Марии перехватило дыхание. Девушку грубо оттолкнули назад, в темный зев башни, пытаясь укрыть. На площади взревела суматоха. Стражницы набросились на старуху, та вырывалась, плевалась и кричала, пока ее не скрутили. Мария невольно рванулась вперед, ее пальцы впились в каменную балюстраду балкона. — О, боги… — её шепот был полон настоящего ужаса, маска королевы треснула, обнажив на миг простую женщину. — Дитя… несчастное дитя… Одна из советниц, стоявшая в почтительном отдалении, тут же склонилась: — Ваше Величество? Прикажете узнать что произошло? — Мария лишь кинула. Женщина метнулась вниз и вернулась через мгновение, ее лицо было строго. — Какая-то умалишённая нищенка, Ваше Величество. Бросила грязь в леди Джейн. Ее обезвредили. Мария закрыла глаза. Перед ней стояло испачканное, искажённое страданием лицо. — Прикажете остановить казнь? — Взгляд Марии упал на знамена, на солдат, на министров. На трон, который был дороже жизни. Дороже любви. Она выдохнула. И в этом выдохе умерла последняя надежда. — Нет, — ее голос прозвучал ровно, безжизненно. — Довольно. С этого ребенка достаточно мук. Заканчивайте. Как можно скорее. Джейн вывели снова. Она шла, вся сгорбленная, пытаясь стереть грязь с лица тыльной стороной ладони, но только размазывала ее еще больше. По грязным щекам текли чистые, прозрачные слезы. Она не смотрела ни на кого, ее взгляд был обращен внутрь себя, в глубину собственного ужаса. Ее подвели к эшафоту. Вайлет, почти неся ее, помогла взойти по скрипучим ступеням. Гул толпы стих, сменившись гробовой, давящей тишиной. Было слышно, как где-то далеко каркает ворона. — Я буду молиться за Вас, моя леди, — раздался тихий, прерывающийся от слез шепот из толпы. Какая-то женщина, прижав к груди ребенка, смотрела на Джейн с бесконечным состраданием. — Счастья Вам в вечности, дитя… Вайлет, все еще не отпуская ледяную руку Джейн, обернулась к ней. Ее голос был тихим, предназначенным только для одной пары ушей: — Хочет ли леди Джейн произнести последнее слово? Джейн лишь бессильно, едва заметно покачала головой. — Тогда… встаньте на колени, дитя мое, — голос Вайлет дрогнул, в нем прорвалась запредельная усталость и грусть. Джейн опустилась на колени. Дерево эшафота было холодным и шершавым, оно впитывало холод в ее кости. Палач, безликий великан в черном капюшоне, приблизилась. Её движения были выверенными, быстрыми. Она накинула на голову Джейн тёмную повязку, и мир погрузился во мрак. Последнее, что она почувствовала, — это холодное, липкое прикосновение дерева плахи к своей щеке. Топор взлетел, блеснув тусклым светом на отполированной стали, описал короткую, роковую дугу… Раздался тот самый звук. Короткий, влажный, окончательный. Звук, который навсегда разделил жизнь Марии на «до» и «после». Тишину разорвал тяжелый, сдавленный стон, вырвавшийся из сотен глоток одновременно. Мария наблюдала, не моргнув. Она видела все. Каждый ужасающий момент. Она видела, как… всё произошло. Как алая кровь хлынула на дерево, яркая и ужасная на фоне серого дня. Она медленно поднялась. Ее лицо было пепельно-серым, как печь после пожара. Ни единой слезинки. Только абсолютная, всепоглощающая пустота за стеклянными глазами. Не говоря ни слова, не глядя ни на кого, она развернулась и ушла с балкона. Ее спину видели лишь стражники — прямая, гордая и бесконечно одинокая. Внизу палачи уже укладывали хрупкое, безжизненное тело в простой деревянный гроб. Кто-то бережно, поднял голову, завернул в черную ткань и положил рядом с телом. Толпа не расходилась. Люди плакали, молились, шептались. Гнев сменился на леденящий ужас и жалость. — Невинная… Она была невинна… Пешка… Бедное дитя… — слышалось то тут, то там. Но для Марии эти слова уже ничего не значили. Дверь в ее покои закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Снаружи осталась мертвая тишина, нарушаемая лишь тихими рыданиями. А внутри началось новое, вечное одиночество. Цена трона была уплачена.