Мемуары аристократки

      24 декабря 1970 года. Маглы празднуют Сочельник. За стенами поместий они проводят этот вечер в тихом семейном кругу, не подозревая о бурях, бушующих в волшебном мире. У семьи Эйвери на этот вечер совсем другие планы. Джеральд всё еще не вернулся из Визенгамота: сегодня на кону судьба крайне влиятельного клиента. Ситуация казалась патовой — из тех, где невозможно выйти сухим из воды. Но Джеральд мог. В кулуарах Министерства шептались, что для старшего Эйвери не существует невыполнимых задач.       По словам отца, его подзащитному не грозил даже Колдритч — исправительная колония для закоренелых преступников, чьи деяния классифицировались как «средней тяжести». В своей уверенности Джеральд граничил с самонадеянностью, но его репутация говорила сама за себя.       Если и существовало место, способное усмирить гордыню любого мага, то это была тюрьма. Раньше магический мир знал лишь одну обитель скорби — Азкабан. Остров, затерянный в ледяных водах, охраняемый дементорами — тварями, пожирающими само счастье. Там до сих пор практикуется высшая мера наказания: «Поцелуй дементора», когда из человека высасывают душу, оставляя лишь пустую, дышащую оболочку.       Во время своего пребывания на посту Министра магии Элдрич Диггори настоял на том, чтобы признать Азкабан мерой исключительного наказания. Он искренне полагал, что дементоры — слишком жестокие стражи даже для самых черных душ. И хотя Визенгамот не позволил полностью закрыть крепость, компромиссная реформа Диггори привела к созданию иерархии исправительных учреждений.       Теперь существовала следующая иерархия тюрьм:       Азкабан. Тюрьма особого режима. Сюда попадают лишь те, кто совершил преступления против магического общества в целом: массовые убийства или применение Непростительных заклятий с летальным исходом. Это место пожизненного заключения, где люди угасают быстрее, чем успевают состариться, съедаемые присутствием дементоров.       Моркант — колония строгого режима, предназначенная для тех, чьи руки запятнаны тяжкими преступлениями, не повлекшими за собой массовых жертв. Разбой, похищения, убийства, совершенные без применения магии, — за всё это Моркант карает сроком от пяти до тридцати лет. Джеральд упоминал, что в этих стенах регулярно проходят судебные пересмотры, давая узникам призрачный шанс на свободу.       Колдритч — исправительная магическая колония, чьи ворота открыты для волшебников, оступившихся на преступлениях средней тяжести. Превышение полномочий (статья, которую нарушают сплошь и рядом, но карают по ней лишь избранных), подделка артефактов, использование незаконных заклятий — таков «ассортимент» этого заведения. Для заключенных Колдритча предусмотрена даже своеобразная льгота: возможность досрочного освобождения за примерное поведение.       И, наконец, СИЗО — Изолятор временного содержания. Точную расшифровку аббревиатуры Шарлотта напрочь забыла, для неё это всегда было просто местом, куда доставляют задержанных до вынесения приговора. Закон суров: держать мага в изоляторе без официального обвинения строго-настрого запрещено, хотя адвокатская практика отца подсказывала Чарли, что и здесь бывают исключения.       Одним словом, Шарлотта твердо решила: работа адвоката — не для неё. Заучивание бесконечных кодексов казалось ей пыткой. Джеральд, впрочем, не принимал возражений и заставлял дочь штудировать юридические тонкости просто «для общего развития». Мда, можно подумать, она уже завтра отправится в Визенгамот отвечать за убийство десятка маглов!       Что же касается матери, то её прошлое окутывала романтика опасности. По рассказам Эллин, до рождения дочерей она работала ликвидатором заклятий. Однако вскоре после появления девочек на свет она ушла в затяжной декрет. Матушка планировала вернуться к делам, когда обеим дочерям исполнится по одиннадцать. А значит, это время наступит совсем скоро — ведь завтра Шарлотта перешагнет этот важный порог.       Ликвидатор заклятий — это не просто маг, а искусный аналитик, специализирующийся на обнаружении, расшифровке и нейтрализации темных, древних или нестабильных чар. Чаще всего их таланты востребованы в банке «Гринготтс», но Эллин всегда метила выше. До рождения дочерей судьба была к ней благосклонна: она регулярно получала заказы от самого Министерства магии. Её привлекали к самым сложным расследованиям — нейтрализации опасных артефактов после магических катастроф или громких преступлений.       Но подлинной страстью Эллин были старые родовые поместья. Вековые замки, под завязку набитые фамильными реликвиями, на которых поколениями наслаивались проклятия, — вот где скрывался настоящий вызов.       Работа ликвидатора требовала ювелирной точности. Необходимо было не просто снять чары, а определить их природу: защитные, ритуальные, смертоносные... В идеале — выяснить, кто и когда наложил заклятие, хотя чаще всего удавалось получить ответ лишь на первый вопрос. Одно неверное движение палочкой, одна ошибка в расчетах — и всё! Катастрофа неизбежна. Именно поэтому на серьезные объекты отправляли только элиту, и Эллин по праву входила в их число.       Аналитический склад ума проявился у неё еще в юности. Там, где другие выбирали прямую атаку, миссис Эйвери искала обходные пути. Она виртуозно читала древние руны и переводила манускрипты, до которых другие боялись дотронуться. И, конечно, как истинная слизеринка, она обладала ледяным хладнокровием перед лицом опасности. Шарлотта не без гордости признавала: её матушка была по-настоящему крутой.       Разумеется, риски были запредельными. Необратимые магические травмы, потеря конечностей или лишение способностей — лишь малая часть того, чем грозила ошибка. Некоторые проклятия действовали медленно, годами подтачивая мага изнутри, пока не становилось слишком поздно. И, разумеется, над каждым ликвидатором всегда висела тень внезапной смерти. Но за этот риск платили золотом, а для Эйвери это решало всё. Деньги были её страстью, оправдывающей любую прогулку по краю бездны.       Время переключиться на Шарлотту, которая в предвкушении завтрашнего дня радостно носилась по всему поместью. Завтра — её одиннадцатый день рождения! Ощущая себя самой счастливой девчонкой на свете, она даже решила на сегодня объявить перемирие с домовым эльфом: Бонни могла вздохнуть спокойно, шуток и каверз не планировалось.       Однако, влетев в галерею с семейными портретами, Лотти мгновенно сбавила темп, перейдя на чинный шаг. Ей совсем не хотелось слушать нудные нотации предков. Но тут в её голове родилась по-настоящему гениальная идея. Издав короткий язвительный смешок, Чарли принялась нарочно громко топать, чеканя шаг по паркету. Ворчливые полотна тут же ожили, захлебываясь возмущением.       — Какая несносная девчонка! Мы все спим! — пронзительно закричала старуха с массивной рамы.       Это была Розалин Флинт, в замужестве Малфой — двоюродная бабушка Шарлотты по отцовской линии. Слава Мерлину, что Чарли не застала её при жизни: эта женщина была высокомерна и горда до тошноты. Настоящая старая мегера. В ответ на её вопли Лотти лишь дерзко показала язык.       — Зато я живая и не сплю! И завтра мой день рождения, а у вас его никогда больше не будет! — с этими словами кудрявая фурия добежала до края коридора и резко дернула за шелковый шнур. Тяжелая штора с шелестом опустилась, погружая возмущенных предков в полнейшую темноту. Так им и надо!       Улепетывая с места преступления, Шарлотта едва не растянулась на скользком полу, но вовремя ухватилась за стену. Она вихрем ворвалась в комнату, которую делила с Луизой. Младшая сестра сидела за пианино, сосредоточенно изучая ноты. Родители подарили Лу инструмент в надежде, что у неё обнаружится музыкальный слух, раз уж старшая дочь оказалась совершенно безнадежна в искусстве музицирования. Заметив сестру, Лу оторвалась от клавиш и поспешила ей навстречу.       — Шарлотта, давай поиграем в инквизицию? — предложила голубоглазая Лу, и на лицах сестер одновременно расцвели предвкушающие улыбки.       Это была их любимая ролевая игра. Каждый раз они с азартом делили роли, решая, кто станет могущественной колдуньей, а кто — фанатичным маглом-преследователем. Правда, Луиза виртуозно умела давить на жалость, вечно выпрашивая себе роль волшебницы. Шарлотта считала это вопиющей несправедливостью. Ей совсем не улыбалось примерять на себя шкуру глупого магла — существа, которых в их кругу презирали по умолчанию. Матушка не уставала повторять, насколько они омерзительны. Отец же по этому поводу красноречиво молчал, что в его случае означало полное согласие.       Лотти властно положила ладонь на плечо сестры, заранее пресекая любые возражения.       — В этот раз я буду волшебницей, — она не просто предложила, а поставила Лу перед свершившимся фактом. Либо так, либо игры не будет.       — Нет! — Луиза упрямо вскинула подбородок и скрестила руки на груди. — В прошлый раз роль колдуньи досталась тебе, теперь мой черед. Ты — магл, и точка! Играй честно, Шарлотта.       — Но у меня завтра день рождения! — этот козырь Чарли выложила мгновенно, надеясь на «праздничную амнистию».       — Вот завтра и послезавтра и будешь главной ведьмой, два дня подряд, — парировала младшая, не поддаваясь на провокацию. — А сегодня соблюдай правила.       Шарлотта тяжело вздохнула, признавая поражение. Лу бывала невыносимо упрямой, когда дело касалось справедливости.       — Ну хорошо, хорошо! Идем переодеваться, — Чарли решительно направилась к шкафу и резким движением распахнула тяжелые створки, выискивая подходящий «магловский» наряд.       Гардеробная сестер ломилась от нарядов, которым позавидовала бы любая французская модница. Каждый шов на этих платьях, юбках и блузах был делом рук лучших дизайнеров магического мира. В вопросах стиля в семье Эйвери царило идеальное разделение труда: матушка выбирала фасоны и ткани, а отец находил лучших модельеров и без лишних слов оплачивал счета.       Шарлотта выудила из шкафа свободные черные брюки, не стесняющие движений, и блузу глубокого шоколадного оттенка. Сбросив домашнее платье, она облачилась в «магловский» наряд. Даже в такой одежде Лотти выглядела безупречно — порода Эйвери читалась в каждом жесте.       — Твоя очередь, — бросила она Луизе, тактично отвернувшись.       Услышав заветное «Я всё!», Шарлотта обернулась. Младшая выглядела впечатляюще: длинное черное платье в пол, напоминающее готическую мантию, и классическая островерхая шляпа поверх распущенных волос. Истинная ведьма Средневековья.       — Ну всё, ведьма! Дьявольское отродье! — Чарли мастерски спародировала грубый мужской голос, придав лицу выражение фанатичной ярости. — Ты поплатишься за свои грехи! В огонь!       — Глупый магл! — Луиза заливисто рассмеялась, уворачиваясь от инквизитора. — Сейчас ты познаешь силу Непростительных заклятий!       Несмотря на возраст, эти моменты были для них единственным спасением от нарастающего напряжения в доме. Ссоры между Эллин и Джеральдом участились, становясь всё более колючими и холодными. Всё дело в том, что...       Дверь распахнулась. На пороге стояла Эллин. Услышав из коридора «поганые» слова и упоминание маглов, она вошла в комнату с видом судьи, готового вынести приговор. Сестры мгновенно замерли и по инерции бросились к матери, ища защиты или одобрения.       — Что за крики? Шарлотта, что за выражения я только что слышала? — Эллин окинула старшую дочь ледяным взглядом, позволяя лишь Луизе прильнуть к себе. Её ладонь механически поглаживала младшую по макушке, но глаза оставались прикованы к Лотти.       — Мне-то откуда знать, что ты там услышала? — буркнула Чарли, демонстративно закатив глаза.       Она почти в точности скопировала интонацию отца. Именно так Джеральд отвечал матери, когда та пыталась устроить скандал буквально на ровном месте.       — Шарлотта! — Эллин от возмущения даже на мгновение лишилась дара речи. — Нет, вы только посмотрите на эту девчонку! Имей каплю уважения, я твоя мать! Живо извинись. Сегодня ты позволяешь себе такие выходки, а завтра что? Соберешь вещи и уйдешь жить к простецам?       — Папенька говорит так же! Почему ему можно, а мне нет? — Пожар в душе Шарлотты вспыхнул мгновенно. — Ты вечно приходишь и начинаешь цепляться к словам! Тебе просто нужно выместить на ком-то свое плохое настроение, и я — самая удобная цель? Вечно у нас драма, драма и драма! В этом доме хоть когда-нибудь бывает что-то хорошее?       Слова срывались с губ так быстро, что Чарли едва успевала их осознавать. Это была не заученная роль, не игра в инквизицию — это кричала её собственная душа. Камень, который она носила на сердце годами, наконец рухнул, освобождая место для яростного желания спорить и защищаться.       — Шарлотта, прекрати этот балаган! — Эллин попыталась взять себя в руки, но её голос дрогнул. — Ты сама не понимаешь, что несешь! Я твоя мать, и я люблю вас с сестрой одинаково. Кто вложил тебе в голову эту чушь? Твой папаша? Я никогда тебя не обделяла!       — Не смей называть его «папашей»! Он твой муж! — Чарли сделала шаг вперед, её глаза сверкали непривычным, колючим блеском. — Человек, который готов бросить всю магическую Британию к твоим ногам, но тебе этого мало! Тебя заботят только галеоны! Даже когда Луиза подружилась с Краучем, первое, о чем ты подумала — это их сейф в Гринготтсе! Хотя его отец спит и видит, как уничтожить нашего папеньку! Меня тошнит от ваших вечных ссор, вы словно разучились говорить о чем-то другом. Каждый день одно и то же!       Шарлотта не лукавила — трещина в их семье превратилась в настоящую пропасть именно после того памятного раута у Розье. Джеральд и Эллин стали друг для друга чужими людьми, делящими одну крышу, но не одну жизнь. Отец больше не шептал ласковых слов на французском, его голос стал сухим, а обращения — официально-холодными. Вид отца, уходящего спать в кабинет с подушкой под мышкой, врезался в память Лотти как символ краха их семейного благополучия.       Она винила себя. Грызла по ночам подушку, понимая, что всё началось с её внезапного бунта. Чарли была готова принести себя в жертву: пусть мать её игнорирует, пусть всё внимание достается Луизе, лишь бы родители снова стали той парой, что целовалась у всех на виду, вызывая у детей смешанное чувство неловкости и защищенности. Но сейчас, глядя на растерянную Эллин, которая впервые за годы потеряла контроль над ситуацией, Шарлотта почувствовала лишь холодную решимость.       Топнув ногой, она вылетела из спальни, оставив мать и сестру за спиной. Её путь лежал в единственное место, где стены не давили, а защищали — в кабинет отца. Здесь она чувствовала себя полноправной хозяйкой, наследницей империи, которую Джеральд строил годами. «Не такая уж матушка и крутая, раз не может справиться с собственным ребенком», — ехидно пронеслось в голове.       Дверь, по счастливой случайности, оказалась незаперта — Джеральд в утренней спешке забыл повернуть ключ. Шарлотте не пришлось звать домового эльфа Батлера; она скользнула внутрь, вдыхая знакомый аромат дорогого табака, пергамента и старой магии.       Злость на мать всё еще бурлила внутри, требуя выхода. Неужели в этом огромном поместье нет ни души, способной её понять? Видимо, одиночество — это цена, которую платят Эйвери за свою исключительность. Вспомнив наставление отца о том, что любую боль нужно превращать в искусство, Шарлотта достала лист плотной бумаги и свои любимые волшебные карандаши — те самые, что никогда не ломались и рисовали цветами самой природы.       Она принялась рисовать. Линии выходили резкими, порывистыми, совсем не похожими на изящные наброски Луизы. Но с каждым штрихом внутри становилось всё спокойнее. Искусство не обязано быть красивым, оно обязано быть искренним.       Под аккуратными, но решительными движениями карандаша на бумаге проявился силуэт. Сначала это был лишь набросок: тонкая детская фигурка на странном высоком столпе, а над ней — холодный изгиб полумесяца. Но чем сильнее Шарлотта давила на грифель, тем отчетливее проступал смысл.       Теперь на листе была видна девочка, стоящая на шаткой стопке книг и отчаянно тянущаяся к луне. Среди томов можно было различить не только сухие учебники Хогвартса, но и сказки Андерсена, и томики Булгакова. В мире магов шептались, что эти двое были волшебниками, скрывавшимися среди простецов: Андерсена считали меланхоличным полукровкой, а Булгакова — гениальным маглорожденным.       Девочка на рисунке обрела золотистые локоны, стянутые алой лентой. Но вместо привычного пышного платья, которое полагалось носить «приличным» дочерям Эйвери, на ней красовались ярко-кровавые шорты до колен, белоснежная блуза с рюшами и алый пиджак. Это был крик протеста, вызов всему аристократическому социуму. Шарлотта рисовала саму себя — ту, что не побоялась повысить голос на мать и разрушить образ идеальной куклы ради собственной цели.       Рисунок вышел на удивление гармоничным. Чарли любовалась своей работой, чувствуя, как внутри утихает буря после недавнего скандала. Она так увлеклась, что не заметила, как пролетело время. Тишину кабинета внезапно разорвал рев пламени — через камин, окутанный зеленоватыми искрами летучего пороха, вернулся Джеральд.       Отец выглядел изможденным: плечи поникли, на лице залегли тени от тяжелого дня в Визенгамоте. Он явно был раздражен исходом дела или утомительными дебатами, но стоило ему заметить в кресле Чарли, как он тут же преобразился. Как и подобает любящему отцу, Джеральд стер с лица следы усталости и натянул свою самую теплую, ободряющую улыбку.       — Кто это тут хозяйничает в моем кабинете, а? — Рассмеялся Джеральд, подходя к столу. — Привет, Чарли. Чем занимаешься сейчас?       — Приве-ет, папенька! — Лотти вихрем подлетела к нему, крепко обнимая. — Да вот, рисовала... С матушкой поругалась. Но, знаешь, я впервые так довольна собой и тем, что смогла ей высказать.       — Вот оно как, — Джеральд начал снимать пиджак, не сводя с дочери внимательного взгляда. — А ну-ка, просвети своего старика: что за кошка пробежала между двумя моими любимыми женщинами?       Шарлотта, захлебываясь словами, выложила всё: и игру в инквизицию, и внезапное появление Эллин, и свой резкий ответ про «папашу» и одержимость деньгами. Она ждала чего угодно — похвалы за смелость или строгого выговора за грубость матери, — но Джеральд лишь медленно качал головой, обдумывая ответ.       — Чарли, послушай меня внимательно, — начал он, и в его голосе зазвучали те самые наставнические нотки, которые Шарлотта ловила на лету. — Во-первых, маглы не так безнадежны, как тебе малюют. Да, в Средневековье они в страхе сжигали всё, чего не могли понять. Но сейчас мы сами не замечаем, как пользуемся их достижениями. Посмотри на свои руки.       Он выставил перед ней две ладони, загнув все пальцы, кроме указательных.       — Два пальца. С виду — близнецы, но один на левой руке, другой на правой. Правым я умею писать, а левый на это не способен. Так и с людьми. Мы — одна раса, просто нам дарована магия, а им — нет. Не стоит тратить силы на пустые оскорбления в их адрес. Конечно, когда речь заходит о браке и сохранении нашей крови — тут компромиссов быть не может. Чистота рода священна.       — Но они же веками охотились на нас! — Возразила Лотти, вспоминая учебники истории.       — Верно. Но мир изменился. Теперь они сами тянутся к мистике, гадают на картах и мечтают о чудесах, — Джеральд едва заметно усмехнулся. — Я не прошу тебя любить их. Я прошу тебя о терпении. Будь толерантной, но не становись предательницей крови. Видишь эту тонкую грань? Чтобы расположить к себе людей и всегда оставаться в выигрыше, выбирай нейтралитет. Это самая выгодная позиция во все времена. Жаль, я сам осознал это слишком поздно. Учись сейчас, Чарли, пока твои убеждения не стали причиной чьего-то падения. Не повторяй моих ошибок.       «Мои убеждения не стали причиной чьего-то падения?» — эти слова эхом отозвались в сознании Шарлотты. Джеральд снова заговорил загадками, и Чарли не нужно было быть легилиментом, чтобы понять: тень её покойной тети, Миры Эйвери, вновь накрыла кабинет. Имя не было произнесено, но оно вибрировало в воздухе, словно ненастроенная струна.       — И что это значит? — недовольно спросила Чарли, сверля отца взглядом, требуя правды, а не очередного политического маневра.       — Меньше знаешь — крепче спишь, Лотти, — Джеральд устало отмахнулся. — Ты еще слишком мала для этого. Вырастешь — я сам вскрою перед тобой эту правду. А пока вернемся к насущному.       Он подошел ближе, и его голос стал вкрадчивым, почти гипнотическим:       — Во-вторых: будь мягче с матерью. Наши ссоры — это взрослый яд, пропитанный скукой и рутиной. Вам, детям, не положено вдыхать его пары, а уж тем более становиться между нами. Виновник у этих скандалов один — наше общее неумение идти на компромисс. Такова изнанка взрослой жизни, деточка.       Джеральд сделал паузу, поправляя запонку, и его взгляд стал пугающе проницательным:       — В-третьих: запомни раз и навсегда — слова на эмоциях никогда не рождаются из пустоты. Слово способно как воздвигнуть храм, так и сровнять его с землей. Если у человека что-то вырвалось в пылу гнева, значит, он обдумывал это как минимум дважды. Если тебе крикнули: «Я тебя ненавижу!» — не ищи оправданий в «горячем сердце». Просто прими этот факт и сделай выводы. Самостоятельно.       Он оперся руками о край стола, нависая над Чарли, и в его глазах блеснул тот самый азарт, с которым он выигрывал безнадежные дела в Визенгамоте.       — И последнее — деньги. Шарлотта, что в этом мире весит больше, чем чистота крови? Только золото. Кровь — это данность, её не изменишь, а вот капитал — это власть, которую можно выковать с нуля. Думаешь, я содержу винодельни Эйвери из любви к лозе? Глупости. Это выгодно. Это поток золота, который я передам тебе, а ты — своим детям. Все Эйвери помешаны на деньгах, потому что знают: без них чистота крови — лишь пустой звук. Докажи, что ты достойна нашей фамилии. Вкуси этот вкус и пойми, что нет ничего слаще кната, заработанного своим трудом и хитростью.       Шарлотта молчала, чувствуя, как внутри неё что-то меняется. Слова отца имели двойное дно, как и всё в этом поместье. Вкусить вкус денег? Обязательно, папенька. Но прежде ей нужно было вкусить правду. И начать следовало с того, о чем в этом доме предпочитали молчать — с Миры Эйвери.       — А теперь показывай свой шедевр, — Джеральд мгновенно вернул себе маску «вечно веселого отца». Он аккуратно взял лист из рук дочери, прищурившись. — Красиво, ничего не скажешь! Но, Лотти, мой глаз видит детали. Смотри: тени от стопки книг падают неверно. Луна у тебя в зените, а значит, мрак должен ложиться строго под фолианты. И складки на одежде... они должны «дышать».       Он отложил рисунок и лукаво подмигнул ей:       — Знаешь, чего тебе не хватает? Тебе нужно влюбиться. Каждому творцу нужно это, чтобы работы ожили. У меня со скрипкой было точно так же. До встречи с твоей матерью я смычком только воздух портил, но как только увидел её... музыка изменилась. До сих пор играю на уровне лучших оркестров Британии.       Шарлотта послушно кивала, но мысли её были далеко — там, где в пыльных архивах памяти пряталось имя Миры. Однако упускать шанс узнать о сегодняшнем триумфе отца она не собиралась.       — А как дела в суде? Что с тем «безнадежным» клиентом?       — Лучше не бывает! — воскликнул Джеральд. Его глаза азартно блеснули, и он начал активно жестикулировать, словно всё еще стоял перед судьями. — Истцы хотели упечь его в Моркант, но сами же вырыли себе яму! Представляешь, этот олух, адвокат истца, решил поиграть в бога и применил к моему подзащитному сыворотку правды прямо на слушании! Придурок!       Мистер Эйвери залился звонким, почти мальчишеским смехом.       — И что? Вы же должны были проиграть после его признаний! — недоуменно вскинула брови Чарли.       — О, моя маленькая Туанетта... Это называется «юридическое самоубийство». Во-первых, это грубейшее превышение полномочий. Конституция Магической Британии, раздел первый, статья шестая: полномочия власти строго ограничены законом. Но самое сладкое в другом, — он загнул палец, — статья двенадцатая второго раздела гласит: результаты, полученные магическим путем, подлежат лишь оценке суда и не являются безусловным доказательством.       Джеральд победно усмехнулся:       — Зелье правды для Визенгамота — это такая же зыбкая почва, как пророчества безумцев или видения предсказателей. Его ведь можно обмануть. Достаточно искренне внушить себе нужную ложь — и вуаля! Магия зафиксирует «правду», которой на самом деле нет. Истец нарушил закон, пытаясь выбить признание с помощью сыворотки, и всё дело рассыпалось у них в руках. Мой клиент чист, а правосудие в очередной раз подтвердило: закон — это не то, что ты совершил, а то, что я смогу доказать.       — Вот оно как…       — Именно, Шарлотта. Запомни это раз и навсегда, что даже в сыворотке правды нет истины. А где она есть? Конечно же, что истина в вине!       С этими словами Джеральд — он даже сразу не понял почему — приступил к письменной работе. Ему было необходимо что-то закончить.       Оставшаяся половина дня прошла не так уж и весело, как планировалось. Домовые эльфы не украшали дом, вероятно, немедленно начнут этим заниматься, когда маленькая госпожа уйдет спать, чтобы не испортить сюрприз.

***

      За тяжелым дубовым столом в столовой поместья Эйвери повисла такая удушливая тишина, что её можно было резать ножом. Переругались абсолютно все. И хотя никто не произносил ни слова, Чарли кожей чувствовала: сейчас именно она была главным «врагом народа». Эллин не простила старшей дочери сокрушительного удара по своей гордости, и это безмолвное осуждение леденило воздух вокруг. Ну и пускай.       Домовые эльфы бесшумно подали ужин. По центру стола красовался сочный, сочащийся ароматным соком ростбиф, только-только из духовки. Рядом дымилось основное блюдо — нежное мясо запеченной дичи с золотистым картофелем и пряными овощами. Шарлотта даже не взглянула на это великолепие: в их доме такое меню подавали с завидным, почти скучным постоянством.       Аппетит пропал напрочь. Кудрявая Чарли лишь вяло ковыряла вилкой в тарелке, пытаясь сбежать из этой унылой реальности туда, где она была по-настоящему счастлива. И память послушно подкинула ей самый яркий, самый живой отрывок — раут в поместье Розье.       Стоило Шарлотте вспомнить Сириуса, как скука и обида испарились. К щекам прилил нежный румянец, а губы сами собой тронула улыбка. Блэк был невероятным. Настоящий бунтарь, который подарил ей идеальное оружие против семейного диктата: «Хочешь протестовать? Делай всё с точностью до наоборот. Назло им всем». И ведь это сработало! Сегодняшний отпор матери был лучшим тому доказательством.       Чарли замерла, уставившись в одну точку. Интересно, как там сейчас Сириус, в своем мрачном доме на площади Гриммо? Наверняка тоже воюет с матерью и демонстративно хлопает дверями. Помирился ли он со своими чопорными родителями или окончательно сжег мосты?       Эта мысль согревала её изнутри. Они обязательно встретятся на платформе 9 и ¾. Шарлотта была уверена: когда они окажутся в Хогвартсе, им не хватит и целой вечности, чтобы обсудить все свои тайны, победы и этот долгий, невыносимый год ожидания.

***

      После ужина Шарлотта сбежала в спальню. В такие моменты ей до безумия хотелось иметь собственный угол — тайное убежище, где можно было развести идеальный, милый сердцу беспорядок, который никто не заставит убирать. Луиза, вечно ратующая за идеальную чистоту, появилась в комнате минут через десять. Без лишних слов она опустилась на банкетку у пианино и углубилась в изучение нот. Всё как всегда, привычный домашний ритуал.       Вскоре по комнате разлилась нежная мелодия. Лу играла старательно, хоть и то и дело сбивалась, путая клавиши. Под этот неровный аккомпанемент Шарлотта увлеченно читала «Джейн Эйр» — недавний подарок отца. Чарли находила особое, почти мистическое очарование в том, что автора романа звали точно так же, как и её, — Шарлотта Бронте. Слог писательницы завораживал, а сюжет захватывал дух настолько, что у девочки едва хватало слов, чтобы описать свой восторг.       Музыкальную идиллию прервала сама Луиза.       Она мягко опустила крышку инструмента и повернулась к сестре. На удивление, в её облике сквозило отчетливое беспокойство — черта, совершенно не наболевшая её обычному хладнокровию. Лу всегда умела держать лицо и просчитывать, когда иссякнет очередная буря, но сейчас её броня дала трещину.       — Шарлотта, — тихо позвала она, косясь на дверь, словно боясь, что их подслушают. — Ты сегодня... потрясающе дала маме отпор. Это вызвало у меня настоящий восторг. Подумать только, моя собственная сестра так смело спорит с родителями! Знаешь... мне тоже кажется, что мама срывает свое плохое настроение на нас. Только ради Мерлина, не выдавай меня! Мне правда обидно за тебя, хоть меня она никогда не задевала.       Чарли замерла, переваривая услышанное. Потребовалось секунд двадцать, чтобы осознать: Луиза, всегда бывшая на стороне матери, сейчас выражала ей, бунтарке, свое восхищение. Это было неожиданно и очень тепло. Шарлотта усмехнулась и отложила роман Бронте.       — Спасибо, — улыбнулась она, но развивать тему не стала. Вместо этого она потянулась за учебником географии, открывая страницу, на которой они прервали занятия.       Дело было вовсе не в том, что Лотти не любила сестру или пыталась от неё отмахнуться — они были близки. Просто иногда наступали минуты, когда внутри не оставалось сил для разговоров.       — Шарлотта, — вновь нарушила тишину Луиза, придвигаясь ближе. — Ты видела заголовки в «Ежедневном пророке»? Эти жуткие убийства... Пишут, что у одного из волшебников... Мерлин, у него просто отсутствовала половина тела.       — Не читай ты эту гадость, — отрезала Чарли. — Мала ещё про такое слушать.       — Но в Министерстве шепчутся, что с каждым днем всё ближе война... Между Пожирателями смерти и остальным магическим миром.       — Пф, да все об этом болтают, даже матушка, — Чарли легкомысленно отмахнулась, закрывая географию. — Она просто трусит. Папенька твердо сказал мне, что никакой войны не будет. Мы же не глупые простецы! Это у маглов бойни идут одна за другой, не сосчитать. Наверное, из-за этих глупых слухов родители и ругаются постоянно.       — И тебе совсем не страшно?       — Бояться — удел маленьких и глупых, а я уже взрослая. И храбрая, — Чарли гордо вскинула подбородок, демонстрируя истинную спесь Эйвери.       Луиза глубоко вздохнула, заставив себя замолчать, но её взгляд замер на лице сестры. В полумраке комнаты Лотти заметила, как в голубых глазах блеснули непролитые слезы. С глухим стуком Лу захлопнула нотную тетрадь, перебралась на кровать старшей сестры и доверительно уткнулась лбом в её плечо. Луиза не плакала — гордость чистокровной волшебницы не позволила бы ей этого, — она просто искала защиты от мира, который стремительно рушился вокруг них.       — Эй, Ну, ну прекрати, — Шарлотта мягко обняла её за плечи, переходя на тихий, убаюкивающий шепот. — Всё обязательно будет хорошо.       — Правда-правда? — глухо донеслось из складок шоколадной блузы.       — Чистая правда.       — Обещай мне, Чарли! Обещай, что с нами ничего не случится.       — Обещаю, Лу. Тебе нечего бояться, пока я рядом.

***

      Остаток вечера прошел в звенящем молчании. Чарли сидела, уткнувшись в книгу и делая вид, что весь остальной мир для неё перестал существовать. Но буквы расплывались перед глазами, а в мыслях набатом стучали слова отца: «Осознай это сейчас, пока никто не пал из-за твоих же убеждений. Не повторяй моих ошибок».       «Кто пал? Что ты скрываешь, папенька?» — навязчивые думы заживо пожирали Шарлотту изнутри. Уже лежа в постели в полной темноте, она невидящим взором сверлила потолок. Обычно Лотти проваливалась в сон, едва её голова касалась подушки, но только не сегодня. Она знала: завтра начнется её собственное расследование. Но где искать ключи к разгадке? Если Миру выжгли из семейной истории как предательницу крови, то в библиотеке документов не найти.       Оставалось лишь одно место. Запретное крыло дома. Северная часть особняка, заброшенный коридор на третьем этаже, тянущийся далеко за кладовые... Ответы ждали её там, за запертыми дверями.       Внезапно тишину коридора разорвали приглушенные голоса. Сердце Шарлотты совершило кульбит и забилось где-то в горле. Она мгновенно зажмурилась, вытянулась под одеялом и принялась дышать медленно и размеренно, пытаясь унять бешеный пульс. Сквозь толщу дубовой двери отчетливо пробивались голоса родителей.       — ...Джеральд, это просто невыносимо! — резкий, звенящий шепот матери едва сдерживал подступающий крик.       — Не сейчас, Эллин. У Шарлотты день рождения, — холодно и жестко отрезал отец.       Щелкнула ручка, дверь в детскую тихо приоткрылась. Из темноты коридора в комнату шагнул Джеральд. К удивлению Чарли, он вполголоса, чуть ли не шепотом, начал напевать знакомый мотив:       — С днем рождения тебя... С днем рождения тебя... С днем рождения, Чарли-и-и... С днем рождения тебя.       В его руках на серебряном блюде покоился её любимый вишневый пирог, от которого все еще исходил едва уловимый аромат корицы. Отец плавно взмахнул волшебной палочкой:       — Люмос, — прошептал он, и кончик дерева озарился мягким, теплым свечением.       Джеральд аккуратно опустил угощение на прикроватную тумбочку и присел на край постели.       — Уже полночь, моя маленькая Туанетта. Загадывай желание, — до боли ласково прошептал он, боясь потревожить чуткий сон Луизы, и нежно поцеловал старшую дочь в лоб.       Шарлотта взлетела на седьмое небо от счастья. Сонное притворство было сброшено: она расплылась в улыбке во все тридцать два зуба, рванулась навстречу отцу и крепко обняла его за шею, сцепив пальцы в замок. Закрыв глаза, она зашептала про себя свои самые сокровенные прошения к магии.       «Хочу, чтобы мама с папой больше никогда не ссорились. Еще хочу, чтобы мама наконец полюбила меня. О, и самое главное... Я хочу узнать всю правду!» — строчила мысли Чарли. Ей было абсолютно плевать на глупое магловское правило, что желание должно быть только одно. Она хотела всё и сразу.       Ей исполнилось одиннадцать. Целых одиннадцать лет! Рубеж, за которым скрывалось долгожданное письмо из Хогвартса, школьная мантии, покупка палочки в Косой аллее и, конечно же, новая встреча с Сириусом. Впереди её ждали верные друзья, магия и свобода за пределами удушающих стен родового поместья.       Так, под тихий шепот отца и аромат вишневой выпечки, началось 25 декабря 1970 года — день рождения Шарлотты Джейн Эйвери. Маховик её судьбы был запущен, и ничто не могло остановить то, что было предначертано звездами. Что же ждет её в этом новом, взрослом мире?