Глава XVIII. Свадьба Лестрейнджей
6 марта 2026 г., 07:58
Примечания:
Мне было морально тяжело писать эту главу. И жаль Шарлотту, ведь с этого момента в её жизни пойдет черная полоса
Приятного чтения! Девочки, с наступающим 8 марта!
— Вот и хорошо! — Сириус аж заулыбался и дëрнул руку. Наверное, тот хотел похлопать по плечу Шарлотты, но понял, что затея не из лучших. — Не дай Мерлин ты вернёшься из Шармбатона с французским акцентом, будь ещё смешнее обычного! — он специально принялся картавить, дабы рассмешить стоящих рядом.
Шарлотта не могла не улыбнуться. Знала, что хоть Сириус и подкалывает её, но делает это искренне. Рад за то, что девчонка с его факультета прошла вступительный экзамен и год будет учиться по обмену во Франции. Даже если ему пришлось танцевать на глазах у слизеринцев. Может, последняя строфа этой песенки была правдивой? «Я бы в споре с ней снова проиграл».
А теперь появилась другая моральная дилемма. То, что Чарли оскорбила его позором рода Блэков, она помнила отлично, а значит, что и Сириус тоже. Плевать ли ему или?.. Ну, между прочим, Сириус — такой же мальчишка, как и все. Может, ему тоже обидно, просто старается не показывать этого.
Блэк развернулся и вместе со своим младшим братом отправился к родителям, которые, должно быть, уже ждали их вдалеке. Луиза попрощалась с Регулусом, пожав ему ладонь, и присоединилась к Шарлотте. Чарли смотрела, как удаляется фигура Сириуса и сливается с толпой таких же учеников. Момент, и… она решительно направилась за ним, предварительно предупредив Лу, чтобы та никуда не уходила.
— Блэк! — когда Лотти поняла, что он идёт слишком быстро и догнать его не сумеет, она решила окликнуть его. Сириус, как предполагалось, отозвался на своё имя. — Подожди!
Регулус тоже остановился. Посмотрел вопросительно на старшую сестру своей подруги, а затем закатил глаза на небрежную фразу брата «Иди без меня». Теперь-то он отправился дальше к своей семье.
— О, ну конечно. Стоило мне лишь отойти, так сразу: «Блэк, подожди!» — а он вообще разговаривать без сарказма умеет? — Что на этот раз, Эйвери? Или хочешь напоследок хорошенько запомнить моё лицо, чтобы не забыть его за год пребывания во Франции?
— Я… — даже не зная, с чего начать, Чарли глубоко вздохнула и продолжила: — Я, может быть, ударить тебя напоследок хочу!
— Не дотянешься, Эйвери. Слишком маленькая.
— Я? Маленькая? — Чарли была шокирована его наглостью. Перед ним хотят извиниться, а он ещё здесь будет давить на больное? — Знаешь ли, Блэк! Нет в тебе ничего хорошего.
Шарлотта развернулась и уже успела пожалеть, что решилась извиниться перед ним, как вдруг теперь уже окликнул её Блэк.
— Да ладно тебе, Эйвери! Что ты там хотела сказать?
Чарли вновь подошла к нему и сложила руки на уровне груди, как бы показывая, что она сделала ему уступку, вернувшись.
— Я… — глубокий вдох. Надо просто сказать и всё. — Извини. За то, что называла тебя позором твоей семьи.
Сириус замер. Ухмылка с его лица пропала не сразу. В самом деле, он был поражен, что такая наглая и упрямая девчонка, как Шарлотта, вообще решилась попросить прощения перед ним и переступила свою гордость.
— Знаешь, мне уже без разницы, что говорят обо мне. Думаешь, я не наслушался этого сполна? — его кривая усмешка постепенно возвращалась, но уже без яда. — Но никто из них даже не подумал о том, что может быть неправ.
Шарлотта ясно понимала: Сириусу действительно было плевать на эти слова, но точно не всё равно, из чьих уст они шли.
— Считай, Эйвери, что твои извинения приняты. Так уж и быть, — Блэк постарался подмигнуть ей, но выглядело это так комично, что Чарли едва ли не рассмеялась. Наверное, он увидел этот жест у Вика и попытался повторить. — Только больше не сравнивай меня с этими чистокровными приведениями.
Сириус развернулся и отправился вслед за Регулусом. Шарлотте даже показалось на миг, что он… улыбнулся? Именно улыбнулся, а не ухмыльнулся, как делал это всегда.
— Хороших каникул и дальнейшей учебы, Эйвери! Увидимся как-нибудь! — он обернулся и помахал на прощание Чарли.
— Увидимся, — она мягко улыбнулась. — И тебе хороших каникул!
***
Шарлотта вернулась к младшей сестре, и вместе с Лу они снова растворились в шумной толпе, всматриваясь в чужие лица в поисках родных. Людей было слишком много, и надежда таяла с каждым шагом — платформа девять и три четверти, казалось бы, жила своей собственной жизнью. Не тратя силы попусту, они повернули к вагону Гриффиндора и решили ждать там, как в условленном месте. Джеральд и Эллин были достаточно сообразительны, чтобы понять это без слов и прийти именно туда. Пятнадцать минут растянулись в целую вечность: шум платформы не стихал, дым от поезда стоял в воздухе, а мимо проходили всё новые и новые лица. Луиза переминалась с ноги на ногу, Шарлотта машинально вглядывалась в толпу и каждый раз ошибалась, наивно полагая, что сейчас увидит родителей. Лишь когда они почти одновременно обернулись, сомнений не осталось. Джеральд и Эллин спешили к ним, слегка запыхавшиеся, с тем самым выражением облегчения, которое не спутаешь ни с чем. Оказалось, они ждали у вокзала Слизерина, уверенные, что девочки выберут именно его. Ошибка вышла глупой, но смешной — и, к счастью, быстро исправимой. Когда они наконец встретились, Джеральд сразу же крепко обнял своих милых дочерей, целуя каждую из них в лоб. Эллин последовала его примеру и оставила влажный след губ на щеках девочек. — Ну что ж, — Джеральд взглянул на дочерей уже спокойнее, — рассказывайте. Как учёба? — Гриффиндор как всегда: шум, гам и балаган. Мы не выиграли соревнование факультетов, но зато нам начислили несколько баллов за то, что я поступила на учёбу по обмену в Шармбатон! Ровно один год буду учиться там! — Стой, серьёзно? — Джеральд даже не понял сначала. Его глаза расширились от удивления. Он что, не знал этого? — В Шармбатон? — Шарлотта, ты поступила в Шармбатон? — видимо, Эллин тоже была в неведении. — Я писала папеньке об этом! — Чарли закатила глаза. Родители года, ей-богу! Джерльд моментально подхватил свою старшую дочь на руки и поцеловал её в щеку два раза, крепко обнимая. Затем он тепло улыбнулся ей и любя растрепал волосы. Теперь её кудряшки взлохматились… — Чарли, доченька, я и не сомневался в тебе! — глаза Джеральда загорелись. — Учёба по обмену, из всех учеников именно ты! Я уже представляю, что ты покоришь всех своими знаниями, эти французы будут завидовать тебе, а сама ты запомнишься в этом Шармбатоне навсегда. — Шарлотта, какая ты у нас милая и замечательная девочка! — Эллин нежно погладила её по плечу, тепло улыбаясь. На душе стало так хорошо, что матушка наконец-то любит её. Даже если притворялась. — Спасибо, спасибо! — Чарли улыбалась во все тридцать два зуба. Было приятно слышать похвалу из уст родителей. — Папенька, ты же в честь этого простишь мне проваленные экзамены? — Да чёрт с этими заклинаниями и ещё несколькими предметами! — Джеральд! — моментально воскликнула Эллин. — Не при детях! — Что? У меня дочь в Шармбатоне будет учиться по обмену! — У нас, — она поправила его. — Да-да, у нас… Пока Шарлотту нахваливали и говорили, какая она умница, Луиза стояла в стороне и ждала, пока на неё обратят внимание. Ну вот опять… Опять её начали забывать. Это уже, видимо, вошло в привычку у всех, даже у матушки. Что Джеральд, что Шарлотта — одного поля ягодки. — А у меня… у меня все экзамены выше ста семидесяти баллов! Я ведь тоже хорошо постаралась? — наивно спросив, Лу надеялась, что хоть так на неё обратят внимание. — Конечно, mon amour, — Эллин оставила нежный поцелуй на её щеке и погладила по голове, нежно шепча ей на ухо самые хорошие слова. После этого семья Эйвери отправилась с помощью порт-ключа домой. Девочки, ещё не имевшие право колдовать вне Хогвартса, а тем более перемещаться в пространстве с помощью магии, держали за руки родителей. Взрослые больше привыкли обходиться трансгрессией, нежели порталом, но помнили о безопасности детей. Впрочем, даже если эти порт-ключи приносили бы такой же дискомфорт, это совершено неважно. Всё неважно, когда рядом семья. Для Шарлотты тем более всё безразлично, если мама любит её. Даже если для показухи, плевать. Любила же.***
«Дом Лестрейнджей имеет честь известить господина Джеральда Эйвери и госпожу Эллин Эйвери, а также их детей о бракосочетании Беллатрисы Блэк и Рудольфуса Лестрейнджа, которое состоится двадцатого августа тысяча девятьсот семьдесят третьего года под сводами древнего поместья рода Лестрейнджей, в присутствии чистокровных семей и избранного круга. Церемония будет проведена в соответствии с традициями магического сообщества, после чего последует торжественный приём. Ваше присутствие станет знаком уважения к союзу двух древнейших и благородных родов. Ответ о согласии или невозможности присутствовать просим сообщить как минимум за неделю до торжества».***
— А почему мне, соизвольте ответить, никто не сказал об этом раньше?! — громко и возмущённо воскликнул Джеральд, сжимая в руках конверт с письмом. — Джеральд, тебе обязательно знать о всех сплетнях магической Великобритании, а затем ещё возмущаться, что раньше тебе никто и ничего не сказал? — Эллин взяла из рук мужа письмо и решила прочитать его сама. — Подумаешь, Орион тебе ничего не сказал. Беллатриса — дочь Друэллы и Сигнуса. — Как это «подумаешь»? Эллин, ты понимаешь, что ты говоришь? — самолюбие Джеральда было ужасно задето. — Да я… Я же этого подонка с пелёнок помню! — Кого ты с пелёнок там помнишь, Мерлин упаси? — Эллин аж рассмеялась от такого заявления. — Ты на год его старше! Я даже, если так судить, знаю его куда лучше. Мы с ним на протяжении семи лет учились за одной партой. — Не за одной, ты с Мелиссой вместе сидела. — Джеральд, не вспоминай её имя за нашим столом, — миссис Эйвери закатила глаза. — Единственное, что нас связывает с ней сейчас, — это то, что твоя мать к нам одинаково относится. Далее последовал спор о том, что бабушка Джейн — святой человек и нечего на неё наговаривать. Чарли и Лу особо не вслушивались в разговор родителей, их внимание заострилось на том, что всю их семью приглашали на свадьбу! Представьте себе, на свадьбу! Будут сидеть, веселиться, подслушивать взрослые беседы и новые сплетни. На светских раутах они уже успели побывать, а на свадьбе ещё ни разу. — Папенька, — внезапно в их разговор вмешалась Шарлотта, — а бабушку позвали на свадьбу Лестрейнджей? — Не дай Мерлин, — отозвалась Эллин. — Эллин, — с укором произнёс глава семьи, но быстро поменял тон голоса. — Нет, Чарли, наша бабушка… м-м-м, скажем так, не очень любит свадьбы. — Она сразу вспоминает о… — Эллин! — уже более возмущенно воскликнул Джеральд. — Мы не говорим о нём. — О ком, папенька? — удивлённо спросила Луиза. — О вашем дедушке. Бабушка не любит, когда видит что-то, связанное с ним, — ответила Эллин. — Но ваш папа постоянно думает о ком-то другом. Джеральд закатил глаза и бесшумно выругался такими словами, о которых нельзя знать детям. Но в гостиной Гриффиндора Чари достаточно наслушалась от других. Семейство Эйвери бы и дальше продолжило беседовать, если бы Джеральд внезапно не схватился за предплечье своей руки. Он опять что-то пробурчал себе под нос и моментально ударил себя по лбу. — Вот я дурак! — он аж рассмеялся. — Девочки, представляете? Ваш папа забыл, что у него есть срочное и неотложенное дело в Визенгамоте. Моему клиенту грозит срок в Азкабане, а документы остались у меня на работе. Мне нужно срочно отправляться туда!.. Луиза начала просить папеньку, чтобы он разрешил ей пойти вместе с ним, ведь она всегда мечтала побывать в Визенгамоте. Вместе с ней просить начала и Чарли, но мистер Эйвери оставался непреклонен и обещал, что в следующий раз разрешит пойти с ним, а после работы он обязательно заскочит в Косой переулок, чтобы купить некоторые сладости для своих любимых девочек. Эллин нервно снимала ножку своего бокала с вином, закатывая глаза. Ей хотелось упрекнуть мужа — в чём именно, девочки не понимали. Он же зарабатывает, чтобы их семья жила в достатке! — но молчала. Она лишь что-то прошептала ему на ухо перед уходом, что-то наподобие «…сегодня не ложись со мной в одну кровать» и ушла прочь. В самом деле, когда Джеральд сегодня вернулся домой, ему пришлось спать в своем кабинете, сидя за рабочим столом. Компанию, благо, ему скрасила Чарли, которая без конца рассказывала о Шармбатоне и уже грезила о нём.***
День Х. Сегодня должна будет состояться свадьба Лестрейнджей. С самого утра все члены семьи Эйвери принялись собираться, чтобы выглядеть превосходно в глазах других. Дом был как никогда холодным, но сохранял своё древнее величие. Домовые эльфы готовили наряды для предстоящего вечера, периодически подавали чай и подбирали нужные украшения для дам. Луиза решила, что светло-голубой — идеальный цвет для неё. А Шарлотта остановилась на сиреневом платье с коротким рукавом и высоким поясом в стиле ампир (у Лу такой же фасон платьица), украшенное кружевной оторочкой на рукавах и вырезе. Девочки надели красивые балетки под цвет своих нарядов, а затем дополнили украшениями. Лу выбрала себе небольшие серёжки с бриллиантами — ей дарил их папенька в честь первого года обучения в Хогвартсе — и ажурные, полупрозрачные перчатки. Волосы решила оставить распущенными, просто украсить их ленточкой. Шарлотта же, напротив, попросила Бонни собрать ей волосы в виде низкого пучка и не украшать их (пусть всё внимание будет на полном образе!). Из аксессуаров Чарли решила, что белые шелковые перчатки будут идеально ей подходить, а также попросила сестрёнку одолжить ей её серебряные серьги с аметистом. Она ощущала себя героиней в самой настоящей сказке, ей бы ещё тиару с аметистом, которую изготовит кузнец Соларио, а затем они поженятся… Чарли бы точно стала самой настоящей Люнетт! * Но, само собой, наряднее всех была миссис Эйвери — истинная любительница моды и роскошных одеяний. Совсем недавно она со своим мужем отправилась во Францию, дабы купить новые наряды и сделать заказ в лучших ателье. Шарлотта представила перед собой картину: Эллин шла впереди, вся такая красивая и дорого одетая, за которой следовал шлейф самого вкусного парфюма в её коллекции. Позади покорно за ней следовал и Джеральд, который нанял специального человека для переноски покупок его ненаглядной жены — портера. А насчёт её сегодняшнего наряда… Эллин выглядела великолепно, это неоспоримый факт. Она, как и её дочери, выбрала свое платье в том же стиле ампир. Бархатная ткань была кроваво-красного цвета, а пояс был с серебряными вставками, что гармонично вписывался в образ. Туфельки на среднем каблуке, а серьги и колье с алыми рубинами. М-да, бедный кошелек Джеральда, такой наряд точно обошелся ему не меньше тысячи галлеонов. Ох, насчет Джеральда! Всё как всегда: тёмно-синий фрак и такого же цвета брюки, белая рубашка с французским воротником и красный галстук. Мужчины обязывались носить их того цвета, какого были платья их дам, дабы показать, что они принадлежат своим возлюбленным. Хотя, если бы такого обычая не существовало, Джеральд нашёл бы другие способы показать, что он верен лишь своей жене. Неважно как, всё равно бы нашёл. Знаете, Чарли всегда любила шутить, что у её папеньки утро начинается не с кофе, а с бокала вина «Благородного винограда», но теперь, видимо, они с мамой поменялись местами. Эллин сидела в обеденной комнате, крепко сжимая в своей руке бокал, и пила из него кровь Христа. Как только женщина увидела свою старшую дочь, та позвала её к себе поближе и посадила на свои колени. Не слишком поздно для такой ласки? Шарлотте уже тринадцать, как-никак. Эллин пахла терпким виноградом и чем-то острым, от чего у Шарлотты немного щипало в носике, когда она прижалась щекой к её роскошному платью. Миссис Эйвери сидела на стуле, и Чарли даже могла почувствовать, что под её весом колени матери слегка дрожали. Свободной ладонью матушка гладила свою дочь по волосам. Её ладонь была тяжёлой, тёплой и немного медлительной. Она перебирала кудрявые пряди, иногда задерживаясь на макушке. Миссис Эйвери гладила не так, как обычно, а так, будто бы просила прощения за что-то. Когда Чарли подняла голову, она заметила, что мама смотрит не на неё, а куда-то сквозь стену. Туда, где за дверью были слышны тяжёлые шаги папы. Её глаза заблестели, но в них света не было — только грусть. — Матушка, — внезапно окликнула её Чарли, — всё хорошо? — Всё прекрасно, mon amour, — прошептала она. Её голос звучал так, словно она не верила самой себе. — Просто… ты так похожа на своего отца. Я чувствую, что недостойна быть твоей мамой… Эллин притянула Шарлотту к себе ближе, сжимая в объятиях почти до боли. В этот момент Чарли почувствовала себя единственным якорем, который не даёт ей утонуть в алкоголе. Матушка поцеловала свою дочь в лоб, и она почувствовала на коже влажный след. Мама сегодня какая-то… хрупкая. Как одна из фарфоровых кукол Луизы на её полке, которую Шарлотте строго-настрого запрещено трогать, ведь Луиза жадничает. Она сидит у неё на коленях, и ей казалось, что если Чарли пошевелиться слишком резко, Эллин может просто рассыпаться. Она не понимала, почему миссис Эйвери пила вино из красивого бокала. Оно пахнет горько и совсем не вкусно, но матушка делает глоток за глотком, и её глаза становятся всё более мутными и далёкими. Она смотрит на дверь, будто ждёт, что оттуда выскочит кто-то ужасный, хотя там только шумят Джеральд и домовые эльфы. Эллин гладит Чарли по щеке, но её пальцы холодные. Обычно они тёплые и пахнут сладким кремом для рук, а сейчас чем-то металлическим и кислым. Когда Чарли заглядывает ей в лицо, Эллин пытается улыбнуться, но уголки её губ сразу ползут вниз. Это похоже на маску, которая всё время соскальзывает. Чарли прижимается ухом к маминой груди. Там, внутри, её сердце стучит быстро-быстро, как напуганная птичка. — Мамочка, тебе больно? — спрашивает Лотти, трогая её за край платья. Она вздрагивает, будто её разбудили, и сильнее прижимает Чарли к себе. От неё пахнет вином и тоской — Лотти не знает этого слова, но чувствует его кожей. Это чувство похоже на дементоров, которые в Азкабане высасывают душу и забирают от волшебников всё хорошее. Эллин целует свою дочь в макушку, и её губы дрожат. Шарлотта не знает, почему папа больше не делит с мамой одну спальню и почему в доме стало так холодно, хотя камин горит. Ей просто хочется сжаться в комочек и стать совсем маленькой, чтобы мама могла спрятать её в карман и никогда не отпускать. Эллин едва слышно всхлипнула, а затем взяла ближайшую салфетку и вытерла след от своей туши на щеке. — Беги-ка к себе в комнату, да Луизе скажи, чтобы она долго не затягивала с выбором серёжек, — она постаралась улыбнуться и не казаться при дочери слабой. — Матушка, Лу уже выбрала их. — Тогда перепроверь себя. Ты же не забудешь лорнет? — Не забуду! — Умница, — урождённая Вильре напоследок улыбнулась ей и жестом показала младшей, что та может идти.***
Подготовка к свадьбе Рудольфуса и Беллатрисы вышла на финишную прямую, и теперь всё семейство, одетое в лучшие шёлка и тяжёлый бархат, стояло перед огромным камином, чьё пламя уже было зелёным. Джеральд сегодня превзошёл сам себя: он без умолку шутил, поправлял дочерям рукава-фонари и громко рассуждал о том, каким величественным будет прием у Лестрейнджей, стараясь казаться самым счастливым отцом на свете. Его улыбка была широкой и яркой, но глаза оставались холодными и какими-то застывшими, словно он играл роль в плохо отрепетированном спектакле. Шарлотта и Луиза стояли рядом, держа в руках небольшие мешочки с порохом, и обе чувствовали, как внутри всё сжимается от необъяснимой тревоги. Девочки видели, что мама почти не смотрит на отца, отвечая ему лишь короткими, ледяными кивками, и эта невидимая стена между родителями пугала их больше, чем предстоящий вечер со многими чистокровными семьями. В воздухе висело такое напряжение, что казалось, будто одно неосторожное слово — и всё это напускное веселье рассыплется в прах. Джеральд взял за руку Луизу, и его ладонь была казалась слишком сухой и горячей, а отцовский голос, призывающий их сделать шаг в огонь, прозвучал неожиданно резко, выдав его истинное состояние. Матушка же замерла у самого края каминной полки, её лицо было бледным и непроницаемым, как маска, и Шарлотта ясно ощущала: за фальшивой маской папеньки и грустными глазами Эллин скрывается что-то тёмное и неизбежное. Наконец, Джеральд первым шагнул в зелёное пламя, выкрикнув адрес поместья Лестрейнджей, и его фальшивый смех на мгновение утих в гуле магического огня. Эллин взяла двоих дочерей за руки и последовала за мужем. Шарлотта переглянулась с Луизой, которой уже стало не по себе от происходящего. Они вдвоём понимали что-то на подсознательном уровне, но доказательств не имели. Им приходилось лишь терпеть это напряжение между родителями и пытаться отвлечься на что-то. Может, всё ещё что-то может исправиться?***
Воздух поместья Лестрейндж был пропитан тяжёлым ароматом редких белых роз и едва уловимым терпким вином, запах которого Шарлотта узнает из тысячи. Роскошный зал и мебель, украшенные серебром и глубоким зелёным шёлком, буквально кричали о статусах двух объединяющихся родов. Когда семья Эйвери переступила порог, их окутал гул приглушённых разговоров и звон хрустальных бокалов. Джеральд, сохраняя безупречную осанку, сразу направился к хозяевам торжества. — Брэм, премного рад тебя видеть! Маргарет, прелестно выглядишь, — обменявшись крепким рукопожатием с Лестрейнджем-старшим и галантно поклонившись его супруге, Джеральд быстро погрузился в обсуждение политических перспектив этого брака, чувствуя себя в этой среде как рыба в воде. Рядом с ним стояла Эллин, чьё присутствие казалось лишь декоративным дополнением к образу идеальной семьи. Сначала она также поздоровалась с хозяевами дома, а затем изо всех сил старалась натянуть на лицо маску довольной и светской женщины, но уголки её губ то и дело предательски дрожали, а взгляд оставался холодным и отсутствующим. Эта фальшивая радость давалась ей с колоссальным трудом, и каждый вежливый кивок в сторону гостей напоминал скорее отработанное движение механизма, чем искреннее участие в празднике. В то время как родители были заняты соблюдением этикета, их дочери преследовали свои цели. Луиза, едва скрывая нетерпение, то и дело приподнималась на носочки, пытаясь разглядеть в пёстрой толпе знакомые лица. Она искала взглядом Регулуса Блэка, чьё общество всегда ей симпатизировало, и надеялась также найти Эвана Розье. Где-то рядом должна была быть и Пандора, чья мечтательная натура всегда казалась глотком свежего воздуха в эти душные официальные приёмы. Шарлотта же была далека от светских интриг (хотя в то же время не против послушать свежие сплетни) и поиска компании. Её носик улавливал аппетитные ароматы, доносившиеся из глубины банкетного зала, где домовики заканчивали сервировку. Пока старшие обменивались любезностями о чистоте крови и величии союза Рудольфуса и Беллатрисы, Шарлотта с нарастающим нетерпением поглядывала на пустые тарелки, мечтая лишь о том, чтобы официальная часть поскорее завершилась и гостям, наконец, позволили приступить к ужину. Наверняка гостям подадут вишневый пирог!.. Как только Лестрейнджи, обменявшись любезностями, отошли в сторону встречать новых прибывших, семья Эйвери двинулась дальше вглубь зала. Воздух здесь был ещё плотнее от запаха дорогого табака. Шарлотта старалась сохранять невозмутимый вид, но запах табака её раздражал. Она едва заметно поправила манжету платья и последовала примеру матушки, натянув на себя фальшивую улыбку, хотя внутри единственным желанием было поскорее занять место за банкетным столом. Вскоре в поле зрения появились Блэки — Орион и Вальбурга стояли в окружении своих детей, олицетворяя собой само высокомерие. — Джеральд, Эллин, какая приятная встреча в столь знаменательный день, — холодным, но торжественным тоном произнесла Вальбурга, когда семьи поравнялись. — Не могли пропустить союз, который укрепит наши ряды, — ответил Джеральд, склонив голову. Он доброжелательно пожал руку Ориону. — Вальбурга, ты выглядишь великолепно. Беллатриса сегодня истинное украшение своего рода. Украшение. То есть Беллатрису даже за человека уже не считают? Лишь украшением. — Абсолютно согласен, — коротко отрезал Орион, кивнув Эйвери. — Надеюсь, ваши дочери сегодня тоже извлекут урок из этого торжества. Простите, что? Какой урок? Шарлотте тринадцать! Луиза ещё младше её! Пока Эллин выдавливала из себя очередную вежливую реплику о красоте свадебного обряда, а Луиза пыталась поймать взгляд Регулуса, стоявшего по правую руку от матери, Шарлотта почувствовала на себе чей-то пристальный взор. Сириус, выглядевший в своём парадном костюме так, будто тот его душил, стоял чуть поодаль от основной группы родственников. Его вид выражал крайнюю степень скуки, смешанную с раздражением. Поймав взгляд Шарлотты, он не стал улыбаться. Вместо этого он едва заметно качнул головой в сторону и движением бровей подал знак. Это был немой призыв, что-то наподобие: «Уходим отсюда, пока нас не заставили слушать лекции о чистоте крови ещё час». Шарлотта поняла его без слов, осознав, что это её единственный шанс избежать светской пытки. Всё равно она ребёнок, так что Джеральд ничего не скажет, просто улыбнётся и всё. Чарли сделала пару шагов в сторону и улыбнулась Сириусу. Наконец-то здесь хоть один человек, который понимает её. Всё-таки, как говорил Вик, гриффиндорцы всегда поймут друг друга. — Тоже не хотела сюда идти? — даже не поздоровавшись, Сириус спросил резко и прямо. — Ну-у, не то чтобы не хотела… — У тебя же на лице, Эйвери, написано: «Не трогайте меня, домой хочу», — тот усмехнулся, переходя на шёпот. — Я тоже не хотел сюда идти. Здесь даже Андромеды не будет… — Почему Андромеды не будет на свадьбе её сестры? — Ты что, не знаешь? Или ты просто боишься взрослые разговоры подслушивать? — Подслушивать — это плохо, — сказала Чарли, у которой это было любимое занятие. — Пф-ф, только не учи меня, что это плохо! — Сириус закатил глаза. — Андромеда ушла из дома, потому что полюбила маглорожденного волшебника. Что, простите? Андромеда Блэк, наперекор семье, сбежала из дома, чтобы быть вместе со своим любимым? Чарли на мгновенье показалось, что где-то уже подобное слышала. Кажется, разговор Ориона и Джеральда, из которого она ни черта не поняла… С одной стороны, Шарлотта даже представить бы не смогла, чтобы она сбежала из дома. Андромеда казалась для неё очень милой и любящей сестрой, а с другой… Бесспорно, она вызывала уважение. Упрямство, храбрость и амбиции. Наверняка Сириус перенял эти черты у неё. — Интересно, конечно, получается… — Да, Цисси с того дня сама не своя. Но, если честно, я горжусь, что именно Меда моя кузина. Правда, она оставила меня одного, теперь вынужден скитаться на этих мероприятиях, что пропитаны фальшью и мерзостью, — Блэк постарался улыбнуться, хотя было видно, что ему совершенно не хотелось этого делать. — Зато ты будешь моей сестрой по несчастью! Ты ведь тоже гриффиндорка, ещё не успела наслушаться разговоров взрослых за твоей спиной? «Сегодня Гриффиндор, а завтра кровь предаст»? Шарлотта рассмеялась, покачивая головой. — Не-а, и вряд ли скажут! Либо же папенька постоит за меня. — Хороший у тебя отец. Пойдëм-ка, Эйвери, отойдём в сторону. Не дай Мерлин ещё услышал наш разговор, — Сириус взял её за запястье руки и повёл в укромный уголок банкетного зала. — Шарлотта, — поправила девочка его. — Что? — Не называй меня по фамилии, пожалуйста. Просто Шарлотта. — Ну, как скажешь, Шарлотта! На мгновение зал поместья Лестрейндж исчез. Перед глазами Шарлотты всплыла картинка из далёкого прошлого: светский раут в Розье-мэноре, им по девять лет, и Сириус, — первый, кто научил её упрямству и бунту против родителей — заставляет её смеяться до коликов в животе. Тогда только он называл её «Лотти». А затем… Затем он забыл обо всем, что было тогда. Она осторожно, чтобы не привлечь ничье внимание, сделала шаг в сторону, следуя за ним. Если он действительно помнит Розье-мэнор, то Чарли надеется, что он признается в этом. Оказавшись возле стенки, Сириус привлёк внимание Шарлотты и пальцем указал вдаль, на мальчишку вдалеке, который был примерно их возраста. Он стоял возле жениха и что-то рассказывал, стараясь привлечь его внимание. — Видишь его? — небрежно спросил Сириус. Чарли взяла ручку своего лорнета и принялась разглядывать мальчишку, стоящего вдалеке, внимательнее. Симпатичный — хотя даже очаровательный, чем просто симпатичный. Брюнет с вылизанными волосами. Кожа у него была светлой, на которой виднелся… кажется, шрам на щеке. — Вижу. А кто это? — невинно спросила девочка, продолжая рассматривать незнакомца. — Рабастан Лестрейндж, младший брат Рудольфуса. Он учился в Дурмстранге, потому что его мать при разводе с отцом уехала из Великобритании, — Сириус до ужаса напоминал своего отца в этот момент, всегда в курсе о последних событиях. Интересно, откуда он только узнал об этом? — Скажи же, что выглядит как типичный змей? — М-м-м… Он симпатичный, — Чарли слегка засмущалась, продолжая рассматривать юношеское личико. — Симпатичный? Шарлотта, ты в своем уме? — Сириус аж нахмурился. — Он же в Дурмстранге учился! — Это что-то меняет? Я тоже буду учиться в Шармбатоне. — Шармбатон — это одно. Академия магии, там всё изящно и красиво. А в Дурмстранге преподают тёмные искусства! Не защиту, а именно тёмные искусства. Спорим, что он попадёт на Слизерин? — Нельзя судить книжку по обложке, Блэк. Может, он хороший? Посмотри, — она указала на то, как он радостно улыбался в кругу старшего брата. — Милый мальчик. — О, да неужели? Хочу тебе открыть тайну: ты так и делаешь. Может, он и неплох лицом, но уж точно не лучше меня, всё равно по нему можно всё сказать, — Блэк ухмыльнулся, льстя самому себе. — Такие, как он, людей сейчас убивают. Ты хоть «Ежедневный пророк» читаешь? — Блэк, он же наш ровесник. Как он может кого-то убить? Хоть думай, о чём говоришь! — Ладно, может, с этим я действительно перегнул, — он сделал небольшую паузу. — Но всё равно, я тебе советую не общаться с ним. Никакой он не хороший. — Давай я как-нибудь сама решу, хорошо? — Чарли закатила глаза. — Ты мне не отец и даже не брат. — Пф, больно надо, Эйвери. Считай как хочешь, я предупредил, а в ответ получил такую благодарность. — Благодарность за что? — Шарлотта сжала свои ладони в кулак. — За то, что ты навязывал мне своё ложное мнение о нём? Действительно, великий подвиг! Спасибо, мсье, а я пойду. Не очень-то хочется выслушивать дальше твой бред. Да что ж за день сегодня такой? Сначала маменька с папенькой ругаются всё время, теперь уже и единственный — как казалось Чарли раньше — адекватный мальчишка на этом мероприятии ведёт себя ужасно. Нет, даже не ужасно! Просто отвратительно. Мерзко, гнусно, позорно. Столько синонимов, которые идеально описывали действия Блэка. А ведь Шарлотта почти начала менять своё непреклонное мнение о нём… Эх. Вдалеке Шарлотта заприметила знакомую фигуру кузена — разумеется, в компании Мальсибера. Опять. Глядя на них, она невольно улыбнулась, чувствуя, как остатки обиды на Блэка окончательно покидают сердце. Присутствие Эдмунда здесь было вполне неудивительным: его мать, урожденная Лестрейндж, вряд ли позволила бы сыну пропустить такое событие. Кажется, Рудольфус приходился ему троюродным братом, но Чарли не была в этом уверена. Она с трудом ориентировалась в собственном семейном древе, что уж говорить о чужих ветвях. Решительно направившись к ним, она слегка приподняла тяжёлый подол платья и почти подбежала к Эдмунду, сияя самой искренней и широкой улыбкой, на которую только была способна. — Эдмунд! — радостно воскликнула Шарлотта, притягивая к себе их внимание. Она, несмотря на присутствие старших и официальность всего мероприятия, обняла Эдмунда, а затем улыбнулась и Мальсиберу. — Привет! — Здравствуй, Шарлотта! — Эдмунд аж сам засиял. — Уж до чего ты хороша стала за это время! Небось к Шармбатону готовишься? — Готовлюсь потихоньку, всё верно. Моя гувернантка, Бонни, заставляет меня проводить больше времени с учебниками и заниматься усерднее. — Здравствуй, Эйвери, — и Брюс подал голос. — Наслышан о твоих успехах и о том, что ты прошла вступительный экзамен в французской академии магии. Поздравляю, сомнения даже не осенили мою голову, что ты могла бы уступить кому-то своё место. Впрочем, зная твоего кузена, это вполне себе логично. Да-да, конечно. Точно не сомневался в Чарли. За такую находчивость она даже может начать аплодировать. — Спасибо, — она коротко ответила на поздравления Мальсибера и попыталась выдавить из себя вежливую улыбку. Проводя время в такой нудной компании, Шарлотта ясно поняла одно — она бы душу продала, лишь бы снова поговорить с Сириусом. Именно с Сириусом, а не с Блэком, заметьте! Ведь каждому давно известно, что взаимоотношения людей очень сложные по своей натуре. Есть такие особы, которые раздражают. Не важно чем, но, к примеру, своими повадками, манерой речи, мимикой и прочим. Таких просто хочется заставить молчать или поправить. Во всяком случае, Шарлотта старается не идти на поводу у эмоций и тактично промолчать. Ведь если срываться на каждом раздражителе, то можно и голос потерять. А ещё есть такие, кто неимоверно бесит. Тут уже больше причин для подобной реакции. И, в частности, ваши чувства взаимны. Яркий пример тому — Мальсибер, сидящий подле Чарли и вечно пытающийся вставить своё слово. Ох, это даже не слово, а целая подготовленная речь! Разве не проще обойтись упрощённой формулировкой, нежели использовать такие реплики, что за их значением приходилось обращаться в словари? Да и его выходки в сторону Мэри совершенно непростительны. Эдмунд, возможно, тоже относился к такой категории людей. Опять же, из-за Мэри. Но Чарли была более снисходительной к нему, ведь, как-никак, они кузены. А вот те, кого Шарлотта по-настоящему ненавидит, — редкий экземпляр. Всего лишь один на всем белом свете. Сириус Блэк. Ещё на первом курсе она прозвала его Псиной за свою навязчивость и противность. И правильно сделала! Шарлотта ненавидела его до скрежета зубов, алых бликов в глазах и звона в ушах. А его гадкая ухмылка… Выскочка, не иначе. Идиот. Чарли просто его ненавидела. Даже если она понимала, что раньше он был не таким, то проблема лишь в Блэке, который изменился в худшую сторону. Никто не станет спорить, что Чарли иногда поступала ужасно в его отношении, но она же извинялась! Да и вообще, с чего это вдруг он резко сделал вид, будто бы ничего не произошло? Никакой войны, по его мнению, и не было? Ну уж нет! Шарлотта обязательно напомнит, что между ними ненависть — вечная, как… Кошмар, даже сравнения не подобрать. Вот такая у них вражда. И Чарли точно предпочтёт сидеть в компании Мальсибера, чем заговорить с Блэком. До тех пор, пока он снова не станет Сириусом.***
Когда толпа наконец соизволила распределиться по залу, выяснилось, что каждый гость — лишь пешка в большой шахматной партии. В обществе «чистой крови» рассадка — это не вопрос удобства, а чистейшая политика. А политика, по авторитетному мнению Джеральда, штука тонкая. Шарлотта же изо всех сил пыталась нащупать в этой «тонкости» хотя бы крупицу здравого смысла. Главный стол, разумеется, возвышался над залом, точно алтарь. В центре — Рудольфус и Беллатриса, виновники торжества, а по бокам, как правило, их родители: Сигнус с Друэллой и Брэм Лестрейндж с супругой. Имени последней Чарли так и не удосужилась запомнить — уж простите, не велика потеря. Ближе всего к «святыне» притëрлись Малфои (куда же без этих белобрысых голов?), Нотты, Розье и, собственно, Эйвери. Местная элита в системе Лестрейнджей. Второй эшелон заняли Яксли, Селвины, Булстроуды и Мальсиберы. Среди Яксли Чарли заприметила Терезу, профессора магловедения, — пожалуй, единственное лицо, с которым стоило поздороваться. Огромным облегчением стало то, что Булстроуды оказались на безопасном расстоянии: пересекаться с однокурсницами, Мадлен и Патрицией, в планы Шарлотты никак не входило. В самом хвосте этого парада тщеславия притаился детский стол для тех, кому не исполнилось девяти. Там, по традиции, и компания была шумной, и еда отвратительной. Ведь всё лучшее в этом мире полагается взрослым, даже если их единственная заслуга — умение держать лицо. «Значит, второй круг — это чистокровные, но менее достойные по весу в обществе. Пф, какая предсказуемая банальность», — анализировала Чарли. Едва гости успели хорошенько усесться на стульях, стартовала официальная часть: время бесконечных тостов. Парад красноречия открыл Брэм Лестрейндж. Как подобает главе рода, он поднимался медленно, нависая над столом, словно собирался объявить войну, а не поднять бокал за молодых. — Достопочтенные гости, представители древнейших и благороднейших домов магического мира, я рад приветствовать вас всех. Сегодня мы становимся свидетелями союза, который был предначертан самой судьбой. Род Лестрейндж всегда чтил традиции, силу и чистоту магической крови. И сегодня наш дом принимает в свои ряды дочь не менее славного и непреклонного рода Блэк. В Беллатрисе мы видим не только достойную невесту, но и волшебницу исключительной воли, преданности и силы. Мой сын, Рудольфус, воспитан в тех же традициях. Он знает цену долгу, чести рода и верности тем идеалам, что возвышают нас над хаосом современного мира. Пусть этот союз станет не просто браком двух сердец, но союзом магий, наследий и будущего, в котором древние дома сохранят своё законное место. Поднимем же бокалы — за дом Лестрейндж, за дом Блэк и за будущее, достойное нашего прошлого. Джеральд и Эллин с достоинством подняли бокалы, уже до краёв полные вина. Чарли с Луизой тоже заставили поучаствовать в этом акте всеобщего одобрения, вот только в их кубках была… обыкновенная вода. Даже не тыквенный сок, а просто вода. Какое вопиющее пренебрежение к подрастающему поколению! В следующий миг Беллатриса и Рудольфус поднялись, сократили дистанцию между собой и торжественно окольцевали друг друга. С того расстояния, на котором была Шарлотта, разглядеть детали — невозможная миссия. Но, само собой, там либо чистейшее золото, либо что-то ещё более запредельно дорогое и пафосное. — Беллатриса, — голос Рудольфуса казался ровным и уверенным, — я клянусь хранить чистоту нашей крови, защищать честь нашего рода, приумножать наше наследие магией. Я клянусь стоять рядом с тобой в час триумфа и в час войны. Отныне твоя сила — моя сила, твоя верность — моя верность. Шарлотта, конечно, дико извиняется, но почему их клятвы были… не романтичными? В тех книгах, что попадали ей в руки, всё было иначе: герои искренне клялись в вечной любви до гроба, обещая хранить это чистое чувство вопреки всему миру. А здесь… Так ещё и снова сказали, мол, сила Беллатрисы — сила Рудольфуса. И всё? А она получит хоть что-то взамен, кроме сомнительной чести носить его фамилию? Мы что, официально вернулись в дремучее средневековье, где женщина считалась лишь ценным приложением к мужчине? Глядя на этот «союз», Шарлотта никак не могла понять, куда подевалась та самая искренность, о которой пишут поэты. Неужели в их мире для неё просто не оставили места? — Рудольфус, я клянусь быть достойной волшебницей твоего рода, не запятнать нашу кровь слабостью или предательством, возвысить имя Лестрейндж всеми усилиями. И я клянусь быть твоим союзником и нерушимой опорой в мире, где выживают лишь сильнейшие. Твоя воля — моя воля, твоя борьба — моя борьба. И… даже не поцеловались. Что это, позвольте спросить? Шарлотта всё это время представляла, что свадьбы — это, прежде всего, что-то романтическое. Когда ваша любовь вышла за рамки простых ухаживаний и вы осознанно хотите провести всю свою жизнь вместе, а здесь… Какие-то там требования, союзники, сила и прочее. Само собой, Шарлотта имела представление о фиктивных браках. Но она наивно полагала, что подобные практики остались в прошлом. Увы и ах, её надежды оказались неоправданными. Какое же это разочарование. Ведь Чарли так долго ждала и мечтала побывать на чьей-то свадьбе, но реальность была слишком сурова. Даже поражала эта наивность девчонки: сама же росла в подобном обществе, должна привыкнуть к такому. Но ведь… Это ведь любовь! Любовь всегда — и в книгах, и в жизни — побеждала зло. Она стояла выше над остальными и была таким глубоким чувством, ради которого можно было пойти против своих принципов. Любят человека не за что-то, а просто. Без обязательств и условий. Хотя… Вряд ли в браке Рудольфуса и Беллатрисы была любовь. Просто союз, не иначе. Тосты лились один за другим, и каждый следующий казался ещё более пафосным, чем предыдущий. Первым поднялся Сигнус Блэк: его речь была отрепетирована до каждого слога, наполнена гордостью за «чистейшую кровь» и негласным восторгом от того, что Беллатриса наконец связывает свою судьбу с достойным родом. Затем настала очередь Абраксаса Малфоя. Он поднялся с той ленивой грацией, которая всегда заставляла окружающих чувствовать себя босотой. Он рассыпался в любезностях. Глядя на его сына, Люциуса, стоявшего неподалеку с идеально прямой спиной и надменным выражением лица, трудно было не подумать о старосте Гриффиндора. Эх, был бы здесь Вик… Он бы с превеликим удовольствием врезал бы Люциусу. Но Вика не было, и поэтому церемония продолжалась своим чередом. После трёх ключевых фигур марафон тостов подхватили друзья семьи. Нотт-старший произнёс нечто мрачное о традициях и долге; Розье добавил пару любезностей; и, конечно, Эйвери — Джеральд сказал тост за всех членов семьи. Он так глагольствовал, что Эллин взглядом намекнула ему о переизбытке лести. Не прошло и вечности, как на столе материализовался ужин. Наконец-то! Домовики усердно изображали своё гостеприимство гостям и щедро наливали вино в бокалы почтенных господ. Шарлотта прекрасно знала этот сценарий: как только взрослые набьют животы, начнётся парад светского яда и перемывание костей. Её же роль была до боли проста — сидеть тише воды и греть ушки. Мысли снова вильнули в сторону Беллатрисы. Каково это — осознавать себя дорогим антиквариатом в семейной витрине? Если уж её дядя Орион не стеснялся в определениях, то на снисходительность родного отца рассчитывать и вовсе не приходилось. Похоже, Беллатриса была просто элитной птичкой в золотой клетке: пой, летай, восхищай остальных, но не смей трогать замок на дверце. Интересно, Эллин тоже была частью этого «интерьера»? Почему в этом мире участь мебели уготована исключительно женщинам? Шарлотта что-то не припоминала, чтобы о мужчинах говорили в контексте их рыночной стоимости. Двадцатый век на дворе, а магическое общество продолжает упорно цепляться за старые законы. Эх, кабы всё было иначе!.. В идеале стоило бы состряпать собственный мир. Уютный уголок без горечи, где права не зависят от фамилии, а осуждение считается дурным тоном. Маленькая обитель, созданная из остатков здравого смысла. Наверное, литераторы потому и занимаются своим неблагодарным делом: желание сотворить жизнь, которая не будет вызывать тошноту. А под силу ли это Шарлотте? Ну, знаете, выдумать вселенную, где всё работает как надо. А в центре — героиня, юная, неприлично могущественная и, разумеется, безупречная. Она ведь главная, а у главных героинь изъянов не бывает по определению — это противоречит законам жанра! И пусть её зовут… пожалуй, Джейн! Да, именно Джейн. Своеобразная дань уважения в сторону бабушки, которой очень не хватало на этой пафосной свадьбе. Бабушка была единственной, кто видел в Чарли маленькую девочку, в то время как Джеральд в последнее время окончательно превратился в цепного пса, а об Эллин и вовсе лучше было молчать. Покончив с попытками съесть рыбу, которую кулинарные таланты эльфов Лестрейнджей превратили в нечто неудобоваримое, она потянулась к вишнёвому пирогу. Лишь он мог поддерживать в ней чувство счастья. Ни за что на свете Чарли не оставит позади своё пристрастие к сладкому. Вскоре, когда еду убрали со столов — прошло около часа после начала ужина — начались танцы. Если раньше подобный этап сопровождался приятной музыкой и хорошим настроением, то Шарлотта сейчас могла лишь унывать. Всё стало таким… однообразным. Даже сплетни отца не могли развеселить её. Беллатриса и Рудольфус открыли танец. В нём не было ни малейшей искры любви, которая могла бы спасти и согреть любого, кто проникся ей. Отнюдь, лишь обжигающий холод и железный контроль. Но каждый сидящий здесь молчал. Не видели зла, не слышали его и говорить о нём не смели. Хм, интересно… А как бы Джейн поступила в этой ситуации? Нет, не бабушка Чарли, а выдуманная героиня. Наверное, она бы громко заявила, что всё происходящее — это истинное лицемерие, которое ожесточает наши с вами сердца, туманит разум и отупляет чувства. Джейн бы с лёгкостью переубедила каждого гостя этой свадьбы. А Шарлотта? Шарлотте под силу такое сделать? Вряд ли. В книгах все события воспринимаются намного легче, чем они таковыми являются. Чарли даже не осознавала, что многие черты характера, которые получала Джейн, доставались ей от Сириуса. Несомненно, в нём было куда больше бунтарского духа, чем в Шарлотте, ведь именно он и заразил её этой идеей. За исключением одного — идиотизма. Джейн, в отличие от Блэка, по своей натуре была нормальным человеком, а не Псиной. Шарлотта замерла, вперив пустой взгляд в одну точку. Мир вокруг перестал существовать. Он превратился в лихорадочный шум, пока Чарли думала о своей героине Джейн. Эту оцепенелую тишину разорвало внезапное, болезненное осознание. Взгляд Шарлотты задержался на Джеральде и Эллин. Они танцевали, но делали это так, как Беллатриса и Рудольфус. Ни искры, ни чувств — лишь наизусть заученные движения. Где же те, кого она знала? Где её настоящие родители, чья любовь была настолько страстной и дерзкой, что не знала границ? Где тот папенька, что воровал поцелуи у матушки, не боясь испортить её безупречный макияж? Где та матушка, чьё ворчание из-за лишнего бокала вина было наполнено лишь заботой, а не упрёком? Те, кто кружился сейчас в зале, были лишь чужими оболочками. Шарлотта не знала этих людей. Они точно не могли бы считаться её родителями.***
Среди этой лживой и мерзкой толпы нашёлся небольшой луч надежды в лице профессора Яксли. Конечно, Шарлотта пропустила, как закончились танцы, по одной лишь причине — она заснула, облокотившись виском о спинку неудобного стула. Девочка поспешила подойти к преподавательнице, ведь планировала сделать это ранее. Тереза сидела в отдалении, почти в тени, и лишь пальцы, судорожно сжимавшие бокал с вином, выдавали её беспокойство на счёт чего-либо. Она то и дело покусывала губу, погруженная в тревожные раздумья. Короткие локоны лежали волосок к волоску, обрамляя сияющее лицо, а тонкий шлейф дорогого парфюма окутывал её невидимой, изысканной броней. Заметила учительница Чарли не сразу. Может, она тоже придумывает свою собственную вселенную? — Профессор Яксли, здравствуйте! — радостно воскликнула Шарлотта. — Вас тоже пригласили сюда? Сказать честно, девчонка-то даже не понимала причину того, что её настроение изменилось при виде профессора Яксли. До того, как она заснула, думая о Джейн, Чарли ужасалась людям вокруг. Но одновременно осознавала, что её учительница — очень хороший человек. Она всегда вежливо разговаривала со всеми, улыбалась, была за справедливость и в свои годы тоже училась на Гриффиндоре! Даже похвалила почерк Шарлотты, хотя многие профессора закатывали глаза, стоило ей лишь принести своё эссе на проверку… Люди тянутся к источникам света. Всегда. Даже если мир вокруг полон густой ненавистью и ложью, найдётся тот, кто будет освещать дорогу вперёд. Профессор Яксли была этим самым светом. — Ох, Шарлотта, здравствуй, — старшая улыбнулась и оглядела ученицу с ног до головы. В основном она обращалась к ней «мисс Эйвери», но сегодня, видимо, решила быть более откровенной. — Да, я получила приглашение со своей семьей. Как проходят твои каникулы? Наверное, уже в предвкушении того, что скоро предстоит учиться в Шармбатоне? Профессор Яксли похлопала по месту рядом с ней, намекая, чтобы Чарли села рядом. Она так и поступила. — Да, абсолютно верно! Моя гувернантка, Бонни, заставляет меня заниматься усерднее на каникулах. Я не очень-то люблю некоторые предметы, но меня заставляют изучать их. Вот скажите, Вы же тоже считаете, что арифметика — это бред? Подобный ответ рассмешил Терезу. — Вот уж не думала, что найду своих единомышленников! Как бы только цифры полностью не поглотили наш с тобой мир, Шарлотта. Статистика вездесуща, ведь она знает всё. Увы, если точные науки продолжат набирать популярность и вытеснять гуманитарные, в сердцах человеческих не останется места для чувств. Шарлотта задумалась: в самом деле, её слова были значимы. Без гуманитарных наук не было смысла жизни. История, литература, лингвистика, философия и прочие… Всё это — неотъемлемая часть жизни человечества. — В этом и есть вся прелесть искусства, Шарлотта. Его не нужно заучивать, чтобы понять. Им нужно просто проникнуться. А ещё лучше — попытаться создать что-то своё. Оставить след в истории человечества, даже если незначительный, — Тереза сделала ещё один глоток вина из своего бокала. Удивительно, но Чарли не испытывала к ней никакого отвращения из-за алкоголя. — А у меня есть своё, представляете? — О, да неужели? И что же? — Ну-у, я придумала её только сегодня, но мою героиню будут звать Джейн! Она очень сильная, добрая, умная, хорошая и всё остальное. Ещё она очень храбрая. — Джейн — замечательное имя, — подчеркнула профессор. — Ты хочешь написать рассказ, где протагонистом будет Джейн? — Я ещё не думала… Наверное, да. Хочу создать свой собственный мир. — Создавай, я уверена, что у тебя получится. Ты ведь помнишь, что твоя Джейн должна быть живой? — Живой? — неуверенно переспросила Чарли. — Она же и так живая, а не мёртвая! — Не в этом смысле, Шарлотта. Если твои персонажи живые, то они имеют свои недостатки. Каждый индивидуален по-своему. На протяжении всей истории они меняются, чаще всего в лучшую сторону. У тебя ведь тоже есть недостатки, так ведь? — Не знаю, не думала плохого о себе. Но знаю точно, что у слизеринцев их полно! Профессор Яксли снова звонко рассмеялась. — Внутри меня проснулся дух гриффиндорки, поэтому уверенно смогу сказать, что я согласна с тобой. Однако в этом тоже есть твой недостаток. Нельзя судить людей по определённому критерию, — она чуть задумалась, а затем продолжила: — Например, когда я работала в Министерстве магии… — Вы работали в Министерстве магии? — Чарли удивлённо ахнула. — В самом деле, да. Я работала там до Хогвартса. Мой бывший коллега, обойдусь без имён, был достаточно хорошим человеком. По крайней мере, со мной точно. Мне всегда интересно узнавать о факультетах людей. Так вот, этот коллега учился на Слизерине. — Мой кузен тоже со мной хороший, но на самом деле такой раздражающий! Я его люблю, не спорю, но ведёт он себя неподобающе. — У тебя славный кузен, но решает все вопросы через силу. Ему бы критического мышления и умение анализировать ситуацию, чтобы думать, прежде чем действовать. Да и, знаешь, научиться контролировать свои эмоции. По крайней мере, это никому не мешало, — профессор Яксли оставила свой бокал в сторону, не желая больше пить. — Может. Ума бы ему ещё… — И ума, — женщина снова рассмеялась. Представьте себе: девчонка, которая весь вечер наблюдала за отстранённым поведением родителей, наконец-таки почувствовала капельку искреннего тепла от своей учительницы. Для Шарлотты профессор Яксли была воплощением всех существующих добродетелей: доброты, мудрого понимания и, само собой, красоты. Она вызывала у Чарли чувство восхищения. Продолжая разговаривать обо всём на свете, Шарлотта напрочь позабыла о том, что не предупредила родителей, куда она направляется. Внезапно позади послышался облегчённый голос Джеральда, который, по всей видимости, устал бегать туда-сюда. — Шарлотта, ну негодница! Совсем не волнуешься о том, что твой отец может переживать за тебя! — мужчина выпрямился и попытался отдышаться, когда увидел рядом с дочерью незнакомую женщину. — Прошу прощения, я ведь даже не представился. Джеральд Эйвери, — тот слегка поклонился. — Тереза Яксли, — она в ответ склонила голову. — Мистер Эйвери, попрошу Вас простить Шарлотту. Наша беседа с ней была столь увлечена, что границы времени для нас размылись. — Что же, ни в коем случае я не смею сердиться ни на Вас, ни на мою прелестную дочь. Беседы — это прекрасно, в частности со столь приятными особами, — он аккуратно взял ладонь профессора и оставил на тыльной стороне её ладони небольшой поцелуй. Практически сразу же к ним подошла миссис Эйвери, облегчённо вздохнув, увидев свою дочь в целости и сохранности. Шарлотта даже не осознавала того, что чувствовали они, когда она пропала. — Шарлотта, милая! Не смей больше никуда уходить без предупреждения, — Эллин с неестественной для неё нежностью посмотрела на девочку, а затем перевела взгляд на женщину. — Я благодарна Вам, что Вы проследили за моей дочерью. Прошу прощения, она у нас очень свободолюбивая девочка и не привыкла сидеть на одном месте. — Совершенный пустяк, мне следует благодарить Вас за воспитание столь замечательной девочки, как Шарлотта, — профессор Яксли продолжала нахваливать Чарли, заставляя её краснеть. Далее взрослые общались между собой, пока Шарлотта стояла возле Терезы. Они, как и полагается в высшем обществе, обменивались любезностями и обсуждали работу. Профессор Яксли увильнула от вопроса, сказав, что заменяла учителя ЗОТИ. Ну не говорить же ей, Эйвери, что она преподает магловедение! — Мистер Эйвери, я прошу прощения за свой, возможно, неуместный вопрос, но любопытство съедает меня. Кем Вам приходилась певица Магдалина? Точнее, Мира, — спросила Яксли. Мира? Кто такая Мира? Почему она Магдалина? Как она была причастна к папеньке?.. — Ох, м-м-м… Магдалина была моей старшей сестрой. Мы с ней особо не ладили, если так можно выразиться, — его голос стал ниже, а затем он начал нервно теребить воротник своей рубашки. — В самом деле старшей сестрой? Ох, я даже не думала! В самом деле, я так любила её творчество, хоть особо и не жалую оперу. — Да-да, мисс Яксли, я абсолютно согласна с Вами! — Эллин вмешалась в их разговор. — Вы знаете, Магдалина — святейшая женщина. Мерлин храни её душу, так жаль, что ушла из жизни совсем молодой. Она была такой… замечательной. А как к верующим волшебникам она относилась! — Эллин, — Джеральд постарался помешать его жене дальше говорить. — Простите, мисс Яксли, мой муж не любит, когда кто-то хвалит Миру в его присутствии. Так вот… Вы же понимаете, что магловские религии — это не наша культура. Но Магдалина обожала верующих людей, особенно обсуждать с ними их Библию и цитировать её. Кажется, её любимой фразой было что-то про сердце… О том, что его нужно хранить, ибо из него истоки жизни. Джеральд, я ведь права? Погодите… У папеньки была старшая сестра?! Почему он о ней ничего не рассказывал? Шарлотта не могла этого понять. Ведь, казалось бы, Джеральд всегда с ней был честен и открыт. Разве что… Может, эта Магдалина (или Мира) действительно насолила ему, как дядька Эшли? Пыталась отравить с ранних лет и боролась за отцовское наследство? — Эллин, ты совершенно права, но обсуждать свою дражайшую сестрицу я не намерен дальше. Мисс Яксли, благодарю за столь приятную компанию, мы вынуждены пойти, — Джеральд склонил голову в знак прощания и развернулся, а за ним и Эллин. Шарлотта не хотела уходить, ведь она начала разговаривать с профессором Яксли и наслаждаться этим. — Беги, Шарлотта, за своими родителями, иначе потеряешься, — Тереза подмигнула ей. — Хороших тебе каникул! Учись прилежно, да рассчитывай лишь на ум свой. — И Вам, профессор! Спасибо огромное, до свидания. — Пока-пока. С этими словами Чарли напоследок улыбнулась учительнице и побежала за родителями, которые уже о чём-то перешёптывались. — Папенька, а кто такая Магдалина? — невинно спросила Чарли. — Не сейчас, Чарли, — строго отрезал Джеральд, продолжая что-то шептать своей жене. — Чарли, Магдалина — это сценический псевдоним старшей сестры твоего папы. Её на самом деле звали Мира, она была известной оперной певицей и… — Эллин, замолчи! — мистер Эйвери уже не сдержался и потребовал этого. — Мы не говорим о Мире. — И не вздумаю, пока ты не извинишься за свои слова. Как это понимать: «Замолчи»? Кого ты возомнил себя? Как говорит профессор Яксли… Стойте, почему Шарлотта внезапно начала использовать её фразы? А впрочем, и не важно. Так вот, как говорит профессор Яксли, «Началось в колхозе утро». Мистер и миссис Эйвери снова принялись ругаться, но тихо, чтобы не привлечь ничьё внимание. Странные какие-то. Но ладно, нечего расспрашивать про эту… Магдалину. И имя у неё странное, хотя звучало знакомо. Наверное, это чувство дежавю.***
Рано или поздно вечер бы подошёл к концу. Шарлотта ясно это осознавала и радовалась, ведь ей хотелось побыстрее оказаться дома и лечь в уютную постель, но перед этим прочитать парочку страниц книги. Джеральд, вцепившись в руки дочерей, прокладывал путь сквозь толпу к камину. Он умудрялся на ходу бросать реплики друзьям, не забыв напоследок осыпать поздравлениями новобрачных — Рудольфуса и Беллатрису. Чарли лично попрощалась с профессором Яксли, попутно приглядывая за матерью. Отец же демонстративно её игнорировал. Перед самым уходом Шарлотта искала взглядом Сириуса. Он смотрел прямо на неё. Помахав ему на прощание, Чарли тут же отвернулась, боясь выглядеть нелепо. Псина, должно быть, знатно удивился. Джеральд первым шагнул в камин. Короткий выкрик адреса, горсть пороха, вспышка зелёного пламени. Мгновение — и вслед за ним в изумрудном вихре исчезла вся семья. Наконец-то они оказались дома!.. Шарлотта первым делом хотела броситься вверх по лестнице, чтобы очутиться в своей кровати, да вот только Джеральд остановил её. Он улыбался и начал расспрашивать дочерей. — Ну что, девчонки? Как вам? Небось понравилось? — спросил мистер Эйвери, потрепав двоих девочек по волосам. — Несомненно, — Шарлотта отлично выспалась и поразмышляла о жизни. Правда, об этом стоит умолчать. — Мне понравилось, только жаль, что Барти не было… Ой! — Луиза мигом прикрыла рот ладонью. Ну конечно! Ляпнула то, о чём стоит умалчивать. Только она так могла сделать. — Барти? Сын Крауча-старшего? — возмущённо спросив её, Джеральд прожигал свою собственную дочь взглядом. — Луиза, разве я не запрещал тебе с ним общаться? Его отец — несуразный клоун, Мерлин упаси! Ты себя возомнила Джульеттой, а его своим Ромео? — Папенька, но… — Я ничего слышать не желаю! — Джеральд, не смей кричать на нашу дочь, — грозно заявила Эллин, пряча Луизу за свою спину. — Мы уже обсуждали это. Пусть она общается с теми, с кем считает нужным. — Только не с Краучами, — он всё продолжал и продолжал ругаться, аргументируя это тем, что терпеть не может его. В груди у Шарлотты всё стянулось в тугой, пульсирующий узел. Она до боли в суставах сжала кулаки, пытаясь заглушить дрожь в пальцах. Чарли ненавидела эти моменты. Ненавидела то, как атмосфера в комнате становилась напряжённой и едкой от взаимных упрёков. Ей хотелось закрыть уши, совсем как ребёнок, и закричать: «Неужели нельзя иначе?» Ведь крик — это лишь признак бессилия, последняя попытка тех, кто отчаялся быть услышанным. Если бы они замолчали хоть на мгновение, они бы поняли: истина не в громкости голоса, а в желании сделать шаг навстречу. — Девочки, живо по комнатам, — потребовала Эллин. — Бегом, я сказала! Этот приказ стал для Чарли спасительным выходом из эпицентра бури. Она сорвалась с места, чувствуя, как ватные ноги постепенно обретают уверенность. Шарлотта шла вперёд, глядя строго перед собой. Та не оборачивалась. Обернуться — значило встретиться взглядом с их яростью и окончательно рассыпаться на куски. Ступени лестницы скрипели под ногами, но даже этот звук не мог заглушить всхлипы, доносившиеся из-за спины. Луиза плелась следом, лихорадочно тëрла глаза запястьем руки, размазывая слёзы по лицу. Этот звук вонзался Шарлотте прямо в виски. Внутри у Чарли всё вскипало. Раздражение ощущалось под кожей. «Опять она за своё», — промелькнуло в мыслях. Лу всегда была такой: стоило атмосфере в доме измениться в худшую сторону, как она тут же рассыпалась на части, превращаясь в комок соплей и слёз. Шарлотта была старше всего на год, но эта крошечная разница казалась ей сейчас целой пропастью. Она до боли прикусила внутреннюю сторону щеки, чувствуя металлический привкус крови, лишь бы не дать слабины самой. — Прекрати сейчас же! — Шарлотта резко обернулась, и её громкий голос словно ударил сестру по лицу. — Хватит вести себя как маленькая! Матушка и папенька всегда так бранятся, пора бы уже привыкнуть и перестать выть без толку! Слова вылетели изо рта прежде, чем она успела подумать о них и смягчить тон. — Чарли, я… Это я во всём виновата… — Луиза задыхалась, её плечи судорожно дëрнулись, а лицо исказилось от новой вспышки горя. — Я!.. Только я… Мне нужно было просто держать язык за зубами!.. Рыдания вспыхнули с новой силой, и этот звук заполнил всё пространство, заставляя Шарлотту чувствовать себя одновременно и тираном, и беспомощным зрителем чужого крушения. — Тебе легко говорить «привыкни», Чарли… — Лу вытерла лицо ладонью, оставляя грязные разводы от туши. — Папенька… он ведь любит тебя больше. Всегда любил. Ты для него идеальная, а я… я на втором плане. Внутри у Шарлотты что-то с силой оборвалось. Кровь прилила к лицу, в кончиках пальцев закололо от ярости. Это старое, избитое обвинение ударило по ней больнее, чем крики родителей внизу. — Опять? — выплюнула она, и её голос дрогнул от с трудом сдерживаемой ярости. — Опять ты заводишь свою старую пластинку? Она сделала шаг вниз, нависая над сестрой. Шарлотта чувствовала, как челюсть сводит судорогой от напряжения. — Как же тебе нравится строить из себя жертву, Лу! Мало нам скандала родителей, так ты решила ещё и здесь разыграть драму? Твоя вечная зависть просто невыносима. Ты ищешь виноватых в ком угодно — в папеньке, во мне — лишь бы не признать, что ты просто не умеешь вовремя замолчать! — Это не зависть! — выкрикнула Лу, отступая к перилам. Её голос сорвался на визг. — Это правда! Ты даже не понимаешь, что я чувствую! И не пытаешься понять! Тебе твои подруги дороже меня!.. — Замолчи! — Шарлотта почти физически ощущала, как её захлестывает волна ледяной неприязни. — Твоё нытьё тошнотворнее любых их ссор. Хочешь страдать дальше и казаться несчастной? Флаг тебе в руки! Только делай это в одиночестве. Она резко развернулась, едва не задев сестру плечом, и бросилась вниз по лестнице. Чарли чувствовала, как между ними вырастает стена — такая же высокая и непроницаемая, как та, что разделила их родителей. Слова застряли в горле Шарлотты. Ей хотелось выскочить из тени, закричать им в лица: «Смотрите! Смотрите, что вы натворили! Пожинайте свои плоды!», но ноги налились свинцом. Она замерла за углом, вжавшись лопатками в холодную стену, и затаила дыхание. Сердце колотилось так гулко, что казалось, родители вот-вот услышат его ритм сквозь тонкую перегородку. — Это невыносимо! Не-вы-но-си-мо! — Голос Эллин звенел, срываясь на визг, от которого у Шарлотты заныли зубы. — Что я могу с этим поделать, Эллин? — Глухой, измученный бас отца просочился сквозь дверную щель. — Я был молод и глуп! Я не могу бросить всё вот так. Ты же знаешь, что он не прощает предательства. — Выход есть всегда! Всегда! — всхлипнула мать. Шарлотта представила, как по её щекам ползут чёрные ручьи туши, пачкая безупречную кожу. — Ты обязан уйти ради дочерей! — Ох, дочерей, значит? — Голос Джеральда был наполнен ядом. — Чья бы корова мычала, Эллин! Сама-то… Ты ведь даже не можешь полюбить собственную дочь… Слова отца полоснули Шарлотту по животу, как бритвой. У неё не возникло ни тени сомнения, о ком идёт речь. В Луизе мать души не чаяла: каждый её каприз встречали улыбкой, каждую слезу утирали шёлком. Для Шарлотты же у Эллин всегда оставались лишь холодные слова и дежурные поцелуи в лоб ради приличия. Шарлотта попыталась вдохнуть, но лёгкие сковало судорогой. Внутри всё заледенело, а кончики пальцев, вцепившихся в край обоев, онемели. Она замерла, боясь даже моргнуть, пока мир вокруг неё рассыпался в прах. — Заткнись! — Эллин сорвалась на хрип, её фигуру, должно быть, била крупная дрожь. — Заткнись сейчас же! Что я должна сделать, Джеральд?! Что?! Я не могу… Просто не могу полюбить её! Я лишилась всего, всей своей семьи ради этого брака!.. — Эллин, мы и есть твоя семья, опомнись! — Джеральд заговорил грозно, пытаясь задавить её авторитетом, перехватить контроль над нарастающим безумием. Этот выкрик ударил Шарлотту в грудь с такой силой, что она невольно пошатнулась. «Просто не могу». Эти три слова эхом заполнили её черепную коробку, вытесняя все остальные мысли. Собственная мать признавалась в неспособности любить её так же просто, как признаются в нелюбви к плохой погоде. Шарлотта стояла, прижавшись затылком к стене, чувствуя, как по спине ползет липкий холод. Борьба продолжалась: тяжелые шаги отца, всхлипы матери, сухой звук удара по рукам. — Не трогай меня! — взвизгнула она, и в этом крике было столько брезгливости, что Шарлотта невольно сжалась в комок. — У тебя грязные руки, я не хочу… — Ты знала, за кого выходишь замуж, Эллин. — Тогда к чёрту этот брак!.. К чёрту, слышишь меня?! К чёр-ту! Послышались глухие, частые удары — Эллин в исступлении колотила кулаками по его груди. Мать задыхалась, захлëбываясь собственной истерикой. Джеральд глубоко вдохнул и перехватил её запястья, пытаясь сковать в объятиях, заглушить этот припадок силой, но она продолжала биться в его руках, как пойманная птица. — Развода хочешь? — Его вопрос прозвучал пугающе чётко, без тени сомнения. — Да!.. Шарлотта медленно сползла по стене, обнимая себя за плечи. Ощущение ледяной воды сменилось выжигающей пустотой. Семья, которую она знала, перестала существовать здесь и сейчас. Она сорвалась с места, не чувствуя под собой ног. Шарлотта бежала вслепую, едва не задевая плечами стены коридора. Молитвы Мерлину перемешивались с судорожными всхлипами. Чарли умоляла высшие силы закрыть её, спрятать, уберечь от этого бренного, рассыпающегося на куски мира. Глаза застилала едкая пелена, слёзы обжигали щёки, стекая к подбородку, и всё пространство перед ней превратилось в дрожащую смесь из теней и бликов. Девочка проскользнула в узкую дверь первой попавшейся пыльной, забытой богом кладовой, которая неприятно пахла старой кожей и сухими травами. Здесь царил полумрак, который сейчас казался ей единственным спасением. Забившись в самый дальний угол, Шарлотта сжалась в комок. Она уткнулась лицом в колени, обхватив ноги руками так сильно, что пальцы побелели. Рыдания, которые она так долго и гордо сдерживала, прорвались наружу хриплым, надрывным воем. Ещё несколько минут назад она свысока презирала Луизу за слабость, жалила её словами, требуя тишины. Теперь же она сама оказалась в этой позорной, мокрой от слёз шкуре, раздавленная той же болью, только во сто крат сильнее. «Этого не может быть… Это дурной сон», — билось в её сознании. Образ идеальной семьи трещал по швам. Матушка и папенька ведь любили друг друга. Обязаны были любить! В её детском, израненном представлении о мире существовал незыблемый закон: те, кто дали клятву и создали жизнь, не имеют права сдаваться. Развод казался ей не просто юридическим актом, а предательством самой природы и своих принципов. Как можно разрушить дом, где всё ещё звучат голоса детей? Разве ответственность, которую они взяли на себя в день её рождения, не должна быть сильнее их обид? Чарли раскачивалась из стороны в сторону, глотая солёные слёзы и чувствуя, как внутри все хорошие поступки матери стирались. «Я не могу полюбить её», — эти слова стояли в горле комом, мешая дышать, превращая каждый вдох в пытку. Шарлотта чувствовала себя отчуждённой от мира сего. Она ощущала себя крошечным, брошенным на произвол судьбы ребёнком, о существовании котором вскоре забудут. Весь её мир сузился до размеров этой пыльной кладовки, и здесь ей не было места. Горечь продолжала жечь изнутри: даже распределение в Хогвартсе теперь казалось ей клеймом. «Непутёвая», — билось в висках. Она не смогла попасть на Слизерин, не оправдала надежд, не вписалась в семейную канву. Но и на Гриффиндоре она оставалась лишь его «предательницей». Нет, профессор Макгонагалл горько ошибалась, называя её «некровной наследницей Годрика». Какое там наследие? В ней не было ни капли львиного благородства — лишь страх и жгучая обида. Шарлотта чувствовала себя самозванкой, недостойной ни своего имени, ни своего факультета. «Как только исполнится семнадцать… В ту же секунду я исчезну из этого дома!» — вспыхнула в сознании резкая, как удар, мысль. Шарлотта хотела свободы, мечтала о жизни, где в доме не будет сложно чужих ссор. Она убеждала себя, что одиночество станет её крепостью: если она не нужна ни отцу, ни матери, то и они ей не нужны. Одной не придется плакать, верно? Но горячие и позорные слезы всё равно катились. Почему она не может остановиться? В груди заворочалось тёмное, липкое чувство. Чарли поняла, что теперь она сама превратилась в ту завистницу, которую презирала в Луизе. Она вспоминала смех и тепло в доме Маккиннонов, и эта чужая радость ранила её, как будто на открытую рану сыплют соль. Она завидовала их любви, потому что в Эйвери-мэноре её не осталось. И самая страшная мысль пустила корни в её сердце: «Они разводятся из-за меня. Я — тот самый хлам, от которого они хотят избавиться». Эгоисты… Какие же они эгоисты! В её детском понимании справедливости такие решения не могли приниматься за закрытыми дверями. Нельзя разрушить общий мир, не спросив тех, кто в нём живёт! Понимаете? Нельзя! Разум Шарлотты лихорадочно выстраивал баррикады отрицания, пытаясь защитить остатки психики от осознания простой и жестокой истины: в этой войне взрослых её голос не значил ровным счетом ничего. Шарлотта сидела в темноте кладовой, вдыхая запах пыли, который теперь казался ей самым родным на свете. Она обхватила себя руками, будто пытаясь удержать разваливающуюся на куски душу. «Вот и всё, — подумала она. — Теперь-то я знаю. Я даже не дочь, я — ошибка. Ошибка, которую невозможно исправить». Она закрыла глаза, и перед внутренним взором всплыло лицо матери. Такое… холодное, застывшее, как мраморная маска. «Я не могу её полюбить». Эти слова пульсировали в висках, отдаваясь тупой болью в затылке. «Значит, всё это время я была обузой? — её плечи судорожно дернулись. — Лишним грузом, который она тащила на себе ради приличия? Я видела этот холод в её глазах, но думала… думала, что просто недостаточно стараюсь. А любви там просто не было». Она вспомнила отца. Его вечно нахмуренные брови, его разочарованные вздохи каждый раз, когда он читал её письма, где Чарли писала о плохой успеваемости. «И ты, папенька… Ты ведь тоже отвернулся от меня. Тебе нужна была идеальная дочь, наследница, которой можно гордиться. А я? Я просто девчонка, которая сбегает от тебя на важных мероприятиях. Ты ругаешь меня за учёбу, за каждый неверный шаг, но на самом деле ты просто злишься, что я не стою твоих усилий. Ты остыл ко мне, я больше не твоя Чарли… Я — никто». Шарлотта уткнулась лбом в острый край колена, чувствуя, как кожа горит от слёз. «Я — никто. Гриффиндорка без храбрости. Дочь без настоящей матери. Я — пустое место, которое мешает им разойтись и наконец-то стать счастливыми. Если я исчезну, им станет легче дышать. Маме больше не придётся врать себе, глядя на меня, а папе не придётся тратить время на нравоучения для той, кто ни на что не годится». Она всхлипнула, чувствуя, как в груди разрастается тяжелый, холодный камень. «Я просто хочу перестать быть… лишней. Если меня нельзя полюбить, то зачем я вообще здесь? Зачем мне этот дом, эти стены, зачем? Скажите мне, кто-нибудь! Я одна. По-настоящему одна в этом мире. Я ненавижу себя за то, что мешаю всем…» Шарлотта тонула в липкой, удушливой ненависти к самой себе. Это чувство было острее любого ножа. Каждое слово, подслушанное за углом, теперь казалось приговором, который она вынесла сама себе. «Всё из-за меня», — мысли продолжали крутиться в её голове, заставляя сильнее впиваться ногтями в собственные ладони. Чарли видела в себе корень всех бед, ту самую трещину в фундаменте, из-за которой рушилась их семья. Если бы её не существовало… если бы она просто не сделала тот первый вдох тринадцать лет назад… Матушка не лишилась бы своей семьи, а папенька не тратил бы годы на притворство и разочарование. В полумраке Шарлотта вдруг представила, как было бы легко просто исчезнуть. Она молила о тихой болезни, которая выпила бы из неё жизнь прямо здесь. Уснуть и не проснуться, превратиться в тень, чтобы больше не быть тем камнем преткновения, о который спотыкаются их судьбы. Она представляла, как в доме наконец воцарится долгожданный покой, когда её кровать опустеет навсегда. Горло сдавило спазмом, и она зажмурилась, желая лишь одного — стать невидимой. Внезапно тяжёлая дверь кладовой скрипнула. Полоса жёлтого света из коридора хлестнула по пыльному полу, заставив Шарлотту вздрогнуть. На пороге, ссутулившись, стоял Батлер. Главный домовой эльф семьи Эйвери выглядел ещё более помятым, чем обычно: его огромные глаза, словно тенистые мячи, тревожно поблëскивали в темноте, а длинные уши мелко подрагивали. Он сжимал в тонких пальцах чистую наволочку, и в его взгляде не было привычной покорности — только бесконечная, печальная жалость. — Маленькая госпожа, — его голос заставил Шарлотту вздрогнуть и поднять голову. Сквозь пелену слез она увидела домовика. — Что же с Вами стряслось? — Батлер… Миленький, иди сюда, — взмолилась Чарли. В этот миг ей было плевать на чистокровные приличия и статус. Ей нужно было живое тепло, хоть кто-то, кто не смотрит на неё с разочарованием. Эльф послушно опустился на пол рядом с девочкой. Шарлотта, судорожно размазывая слёзы по щекам, притянула его к себе и крепко обняла, вжимаясь лицом в его жесткую наволочку. Сейчас этот старый домовик казался ей роднее всех тех, чья кровь текла в её жилах. — Матушка с папенькой разводятся!.. И это… это всё из-за меня… — выпалила она, и каждое слово давалось ей с трудом, будто она выплевывала битое стекло. Батлер на мгновение застыл от ужаса, его длинные пальцы дрогнули, но он тут же взял себя в руки. Он не мог позволить себе сломаться, пока его маленькая госпожа тонула в собственном горе. — Маленькая госпожа, — мягко начал он, — дело вовсе не в Вас. Взрослые подобны грозовым тучам: когда эмоции переполняют их, они изрыгают молнии и гром, раня друг друга словами, которых не желают произносить. — Ты врëшь! Папенька говорил, что… — она запнулась, пока перед глазами промелькнули воспоминания. Джеральд всегда учил Шарлотту, что слова не рождаются на пустом месте. Он твердил: если в пылу ссоры человек сорвался на грубость, значит, эта мысль зрела в нём давно. Но он же уверял её, что матушка просто устаёт, что она любит обеих дочерей одинаково… Лжец. Шарлотта больше не верила отцу. Его слова рассыпались, как старый пергамент. Сейчас единственной истиной для неё был тихий шёпот эльфа. — Это сущая правда, маленькая госпожа, — продолжал Батлер, и его спокойствие действовало как целебный бальзам на открытую рану. — Уже несколько столетий я служу роду Эйвери. Я видел, как рушатся союзы из-за гордыни и неверных слов. Но госпожа Эллин и господин Джеральд… Они сделаны из другого теста. Их любовь крепче, чем кажется. Они обязательно найдут путь к миру, вот увидите. Шарлотта отстранилась и посмотрела в его огромные, честные глаза. В её душе, измученной криками, робко затеплился огонек надежды. — Правда?.. — прошептала она, и в этом вопросе была вся её детская мольба о спасении. — Абсолютная правда, маленькая госпожа. Я никогда бы не посмел огорчить Вас ложью. Чарли снова прильнула к нему, обнимая домовика ещё крепче. В этой тесной, пыльной кладовке, среди забытого хлама, она наконец нашла единственное место в доме, где её не судили, а просто жалели. — Батлер… — Шарлотта отстранилась и заглянула в его огромные глаза с детским любопытством. — Почему ты так не похож на других домовых эльфов? — Я такой же, как и все мои сородичи, маленькая госпожа, — смиренно отозвался он, но в его голосе проскользнула едва уловимая нотка достоинства. — Нет, ты другой! — настойчиво возразила Чарли. — Твой английский… Ты говоришь правильно. Ты обращаешься к себе в первом лице, в то время как остальные употребляют глаголы в инфинитиве. Батлер на мгновение замер, и на его изрезанном морщинами лице расцвела мягкая, печальная улыбка, словно он коснулся воспоминания, которое хранил за семью замками. — Маленькая госпожа, — тихо произнёс он, — Вы напоминаете мне одну юную особу из рода Эйвери, что жила здесь задолго до Вашего рождения. — О ком ты? Что за девочка? — Шарлотта подалась вперед, чувствуя, как внутри вспыхивает азарт исследователя. — Сожалею, — Батлер склонил голову, и его длинные уши поникли. — Я дал клятву госпоже Элизабет, мир ей, что не пророню ни слова о тех, кого сочли предателями крови великого и благородного рода Эйвери. Он помолчал, глядя куда-то сквозь стены кладовой. — Но именно она настояла, чтобы я называл себя «я». Пока её учили грамоте, она прятала меня под столом, заставляя запоминать каждое слово учителя. Она хотела, чтобы эльфы не просто служили, а понимали. Она же велела мне обучать остальных. — Расскажи мне о ней! — Шарлотта выпрямилась, и в её голосе зазвучали властные нотки, унаследованные от отца. — Это приказ, Батлер! — Я не смею, маленькая госпожа. — Она была из линии Эдмунда Первого? Или Аваритиуса? Как её звали? Кто были её родители? — Вопросы посыпались из Шарлотты градом, она лихорадочно пыталась узнать о своей семье больше. — Что с ней сталось, Батлер? Домовик не ответил. Он молча поднялся, его сухая, прохладная ладонь осторожно коснулась руки Шарлотты. — Маленькая госпожа, давно наступила ночь. Вам пора в постель. Он довёл её до спальни, двигаясь по коридорам бесшумно, словно приведение в Хогвартсе. Шарлотта послушно легла под тяжёлое одеяло, но её разум продолжал работать, выстраивая теории вокруг таинственной незнакомки. Батлер пожелал ей спокойной ночи, щёлкнул пальцами, приглушая свет, и исчез. «Кто же она такая?» — эта мысль жгла не хуже давешних слёз. Чарли не знала. Она ничего не знала о ней — так же, как и о старшей сестре Джеральда. Магдалина… Мира… Для семьи Эйвери имя не имело значения, если человека выжигали с гобелена. Те, кого объявляли предателями крови, превращались в пустое место на стене, а их имена — в проклятия. В её роду было слишком много скелетов, запертых в позолоченных шкафах. И эти семейные тайны пугали её теперь куда сильнее, чем возможный развод родителей. В конце концов, Шарлотта обязательно узнает обо всём. Доберётся до истины. Но не сейчас.
