Мемуары аристократки

      Шарлотта открыла глаза, и первая же попытка моргнуть отозвалась резью, будто под веки насыпали раскалённого песка. Голова казалась набитой мокрой ватой, а виски пульсировали в такт глухим ударам сердца. Она долго лежала неподвижно, глядя в высокий потолок, пока память услужливыми вспышками не начала подбрасывать обрывки вчерашнего: крики в гостиной, холодные слова матери, пыльная кладовка и шёпот Батлера.       С трудом заставив себя подняться, Шарлотта подошла к трюмо. Глянув в зеркало, она невольно отшатнулась, подавив короткий вскрик.       Из позолоченной рамы на неё смотрело чужое, изуродованное горем лицо. Кожа, обычно светлая и фарфоровая, приобрела нездоровый сероватый оттенок. Но хуже всего были глаза. Веки так сильно опухли и налились свинцовой тяжестью, что превратились в узкие щëлочки, окружённые багровой каймой. Лицо казалось отëкшим, оплывшим, словно маска из сырого теста, которую кто-то небрежно смял.       — Мерлин… — выдохнула она, касаясь кончиками пальцев горячей, воспалённой кожи под глазами. — Ну и страхолюдина.       Каждое прикосновение вызывало тупую боль. Её вид был живым воплощением внутреннего состояния — разбитого, жалкого и лишённого всякого достоинства. Шарлотта всегда гордилась своей выправкой, тем, как она держит лицо даже в самые трудные минуты в Хогвартсе. Но сейчас зеркало не лгало: она выглядела как брошенный, избитый жизнью ребёнок.       Чарли лихорадочно схватила флакон с ледяной розовой водой, пытаясь хоть немного унять этот пожар на лице. Ей было невыносимо думать, что Луиза или — упаси Мерлин — матушка увидят её в таком состоянии. Этот отек был неопровержимым доказательством её слабости, подслушивания и никчемных слез.       «Я должна это спрятать, — приказала она себе, глядя в собственные покрасневшие белки глаз. — Спрятать, пока они не поняли, что я всё слышала».       Шарлотта схватила тяжёлый фаянсовый кувшин и с силой плеснула в таз ледяную воду. Прозрачные брызги разлетелись по мраморной столешнице, но она даже не вздрогнула от холода. Ей казалось, что только этот арктический холод сможет вытравить из неё позор вчерашней слабости. Она погрузила лицо в воду, замирая, пока лёгкие не начало жечь от нехватки воздуха. Вынырнула, судорожно хватая ртом кислород, и тут же принялась яростно растирать кожу жестким льняным полотном.       — Уходи… Ну же, исчезни! — шептала Чарли сквозь стиснутые зубы.       Она тëрла щёки и веки с таким ожесточением, будто пыталась содрать саму память о слезах вместе с кожей. Пальцы двигались механически, жестко, не щадя воспалëнную плоть. Шарлотта давила на скулы, надеясь, что физическая боль вытеснит эту нелепую опухлость, что под её напором лицо снова станет острым, холодным и безупречным.       Остановившись лишь тогда, когда в глазах потемнело, она снова взглянула в зеркало.       Результат был пугающим. Отёк не только не сошёл — он будто налился новой, яростной силой. На бледном лице проступили широкие, пылающие пунцовые пятна, оставленные грубой тканью. Кожа горела, саднила, покрывшись сетью мелких красных капилляров, а глаза на фоне этого кровавого румянца стали казаться ещё более тусклыми и замученными.       Чарли выглядела как человек, только что вышедший из эпицентра пожара. Красный след на щеке, тянущийся до самого виска, горел пульсирующей болью, напоминая ожог. Ничего не помогло. Вода, холод, ярость — всё оказалось бессильно перед тем, что прорастало изнутри.       Шарлотта бессильно опустила руки, чувствуя, как полотенце выскальзывает из ослабевших пальцев. Зеркало беспристрастно отражало её поражение.       Чарли заставила себя выпрямиться перед зеркалом. Если судьба лишила её материнской любви, она не позволит ей отобрать ещё и гриффиндорское достоинство. В её жилах текла кровь древнего рода Эйвери, а в груди, вопреки этому, билось сердце факультета смелых. Чарли не станет прятаться за балдахином кровати. Она выйдет к семье с высоко поднятой головой, даже если она раскалывается от мигрени.       Сделав глубокий вдох, Шарлотта расправила складки домашнего платья и вышла из спальни.       В обеденном зале пахло крепким кофе и чувствовалось напряжение. Мать уже сидела во главе стола, напротив отцовского пустующего места. На первый взгляд Эллин казалась безупречной, но Шарлотта, привыкшая изучать каждое мимолётное движение её мимики, сразу заметила фальшь. Лицо матери было неестественно бледным, словно присыпанным толстым слоем рисовой пудры. Шарлотта всмотрелась внимательнее: под скулой, там, где всегда темнела крошечная, аккуратная родинка, теперь была лишь гладкая, безжизненная белизна.       Косметика.       Тяжёлая, плотная маска, призванная скрыть следы ночной истерики. Эллин прятала за слоем грима свою подавленность и зарëванные глаза, точно так же, как сама Шарлотта пыталась вытравить свою слабость ледяной водой.       Луиза сидела рядом, бездумно ковыряя ложкой остывшую овсянку. Она была тихой, почти прозрачной, как призрак в Хогвартсе. Младшая сестра ничего не слышала за углом, не знала о родительском разговоре о разводе, но она, как чуткий зверёк, впитывала ядовитую атмосферу вокруг. Её обычная живость угасла. Луиза просто потухла.       Шарлотта отодвинула тяжёлый стул. Она села и поняла, что лучше бы осталась в спальне дальше спать. Девочка сглотнула комок в горле и, стараясь придать голосу твёрдость, нарушила тишину.       — Доброе утро, — произнесла она, не глядя матери в глаза.       Чарли принялась за еду с несвойственной ей поспешностью, надеясь как можно быстрее покончить с этим ритуалом притворства и сбежать в свою безопасную комнату. Звон серебряной ложки о фарфор казался в этой тишине оглушительным.       — Шарлотта, — внезапно подала голос Эллин. Её тон был ровным, как всегда, но за ним скрывалась бездонная усталость. — Что у тебя с лицом? Ты выглядишь… неважно.       Шарлотта замерла. Внутри неё на мгновение вспыхнул ядовитый, обжигающий гнев.       «А что с твоим, матушка? — пронеслось в её мыслях с болезненной язвительностью. — Куда делась твоя родинка? Сколько слоев белил тебе понадобилось, чтобы скрыть остатки вчерашнего вечера?».       Чарли чувствовала, как натëртая кожа на щеках горит сильнее. Ей хотелось выкрикнуть правду, сорвать эти маски с них обеих, но она заставила себя промолчать.       — Это аллергия, — ответила она, наконец подняв глаза. — Должно быть, новое мыло, которым я умывалась утром. Оказалось слишком агрессивным для моей кожи.       Чарли произнесла это так уверенно, что сама почти поверила в свою ложь. Ложь была родным языком семьи Эйвери, единственным, на котором они всё ещё могли изъясняться без криков.       Эллин лишь едва заметно кивнула, принимая это объяснение. Она не стала допытывать и проводить допрос с пристрастием — возможно, потому что сама боялась, что если начнёт копать слишком глубоко, её собственный карточный домик из лжи рухнет прямо здесь, за завтраком.       — Попроси Батлера принести тебе примочки из ромашки, — холодно посоветовала мать, возвращаясь к своему кофе.       Шарлотта кивнула и уткнулась в тарелку.       — А где папенька? — голос Чарли прозвучал непривычно тонко, почти по-детски, хотя она старалась придать ему безразличие.       Эллин даже не вздрогнула. Она изящно отставила чашку, и раздался звук фарфора о блюдце.       — Джеральд на работе, — отрезала она.       Шарлотта похолодела.       Мать никогда не называла его по имени в разговорах с дочерьми — всегда только «папа». Это «Джеральд», выплюнутое с едва скрываемым отвращением, воздвигло между родителями стену выше Астрономической башни.       — У него сегодня много дел в Визенгамоте, — добавила Эллин, поправляя безупречную манжету. — И раз уж мы заговорили о делах… Твои каникулы заканчиваются раньше срока, Шарлотта.       — О чём ты, матушка?       — Раз уж ты успешно прошла вступительные испытания в Шармбатон, мы решили, что подготовка должна стать… более интенсивной. Нам не нужны посредственные отчёты из Франции о твоей успеваемости. Это может ударить по репутации семьи.       Чарли замерла. Она помнила тот день в Хогвартсе, когда с дрожащими руками сдавала экзамен для учёбы по обмену. Тогда она гордилась собой. Надеялась, что этот успех вернёт ей расположение матери. Но сейчас слова Эллин звучали не как похвала, а как приговор.       — С сегодняшнего дня Бонни освобождается от твоих занятий, — холодно продолжила мать. — Она всего лишь домовик. Её французский провинциален, а методы — слишком мягкие. Тебе нужна дисциплина, а не потакание лени.       — Но Бонни всегда помогала мне… — начала было Шарлотта, вспоминая добрую эльфийку, которая терпеливо выслушивала её спряжения глаголов. Даже если Чарли могла подшутить над ней… Она всё равно оставалась её любимой «учительницей»! — Бонни — моя единственная гувернантка.       — Бонни больше не коснётся твоих учебников, — перебила Эллин, и её взгляд полоснул дочь холодом. — Днём прибудет твоя новая гувернантка. Настоящая волшебница, мадемуазель Лакруа. Она подготовит тебя к Шармбатону так, как нужно.       Эллин поднялась, расправляя складки платья.       — И приведи себя в порядок, Шарлотта. Аллергия не должна мешать твоим урокам. У мадемуазель Лакруа нет времени на твои капризы.       Эллин вышла из зала, оставив девочек в тишине. Шарлотта посмотрела на Луизу: сестра выглядела так, будто её только что ударили. Ссылка в Шармбатон теперь выглядела изящным способом избавиться от нелюбимой дочери.       Шарлотта сжала ложку так сильно, что костяшки пальцев побелели. Она добилась этой поездки своим трудом, но теперь чувствовала себя просто лишней деталью, которую взрослые аккуратно упаковывают и отправляют в другую страну.       Внутри у Шарлотты всё клокотало. Гнев, который она так долго подавляла, ударил в голову горячей волной, выжигая остатки дочернего почтения. Она смотрела в спину удаляющейся матери, и в её мыслях, обычно таких благовоспитанных, пронеслось резкое, ядовитое:       «Да пошла ты!.. Со своими манерами, Шармбатоном и ложью!».       Она не стала доедать остывшую кашу, которая теперь казалась на вкус как мокрый картон. Резко отодвинув стул, Шарлотта поднялась, даже не взглянув на поникшую Луизу. Ей нужно было уйти, пока этот ком в горле не заставил её высказать всё в лицо женщине в пудровой маске.       Поднимаясь к себе, Шарлотта пыталась унять дрожь в руках. Она начала рисовать в воображении образ той, кто скоро переступит порог их дома. «Мадемуазель Лакруа», — пробовала она имя на вкус. В её мечтах новая гувернантка не имела ничего общего с ледяной сталью матушки.       Чарли представляла мадемуазель Лакруа удивительно красивой — той мягкой, светящейся красотой. Наверняка у неё добрые глаза и тихий, певучий голос, точь-в-точь как у профессора Яксли в Хогвартсе. Шарлотта видела, как эта женщина входит в комнату, приносит с собой аромат лаванды и тёплого парижского утра, и смотрит на неё не как на «недостойную наследницу», а как на человека. Обычную девчонку.       «Наверное, мадемуазель Лакруа такая же красивая, как профессор Яксли… И добрая, как она, — пронеслось в голове, когда Чарли захлопнула дверь своей спальни. — Может, она станет той, кто поймёт меня?».       Она упала на кровать, глядя в потолок. Образ доброй мадемуазель Лакруа стал её единственным щитом против реальности, где отец исчез в Визенгамоте, а мать плакала за слоем косметики.

***

      Весь день Шарлотта была сама не своя.       Тревога грызла её изнутри, мешая сосредоточиться хоть на чём-то. Папенька, её единственный защитник, так и не появился. Он пропустил обед — неслыханное нарушение заведённого порядка, которое отозвалось в сердце Чарли колючим страхом.       «Неужели он настолько не хочет возвращаться домой?» — думала она, сжимая подоконник. Его отсутствие ощущалось как физическая пустота и лишение последней опоры.       Но когда часы пробили назначенное время, тишину холла нарушил не уверенный шаг Джеральда, а резкий, властный звон колокольчика в дверь. Шарлотта замерла на верхней ступени лестницы. Образ прекрасной, понимающей мадемуазель Лакруа, так похожей на профессора Яксли, лопнул, как мыльный пузырь, едва гостья переступила порог.       Перед ней стояла женщина, чей облик вызывал мгновенное, почти инстинктивное отторжение. Мадемуазель Лакруа оказалась грузной, тяжёлой особой с одышкой и неприятным, застывшим выражением лица. Её нос картошкой нелепо торчал над тонкими губами, на которых криво алела ярко-красная помада, подчёркивающая желтизну зубов. Но хуже всего были волосы — сальные пряди, кое-как уложенные в высокую причёску, блестели от избытка дешёвого бриолина или просто от нечистоплотности.       Она подняла голову, и Шарлотта встретилась с её взглядом. В маленьких, заплывших жиром глазках не было ни капли нежности. В них сквозила холодная, профессиональная жестокость человека, который видит в детях не личности, а неподатливый материал, который нужно сломать. Эта женщина не принесла с собой аромата парижского утра. От неё пахло пыльной пудрой, несвежим бельём и строгой, безжалостной муштрой.       Шарлотта почувствовала, как по спине пробежал холодок: мадемуазель Лакруа не собиралась её слушать. Она собиралась её дрессировать.       Её появление в поместье Эйвери больше напоминало вторжение, чем визит педагога. Она швырнула своё тяжёлое пальто и саквояж в руки Батлеру с такой небрежностью, будто он был не живым существом, а подставкой для вещей. Бедный домовик едва не согнулся под весом багажа, поймав на себе её брезгливый, колючий взгляд.       Затем Лакруа медленно повернула голову к Шарлотте. Она не удостоила девочку ни приветствием, ни вежливым кивком. Вместо этого гувернантка окинула её оценивающим, почти патологоанатомическим взором, задержавшись на распухших щеках.       — Что у тебя с лицом? — выплюнула она. Голос у неё был хриплый, прокуренный, лишённый и намёка на ту парижскую мелодичность, о которой мечтала Чарли. — Выглядишь неопрятно. В Шармбатоне таких не жалуют.       Шарлотта замерла, чувствуя, как к горлу подкатывает ком унижения. Она уже открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент на лестнице показалась Эллин.       Преображение мадемуазель Лакруа произошло мгновенно, с пугающей, почти магической быстротой. Жёсткие складки у рта разгладились, превращаясь в приторную, подобострастную улыбку. Глаза-щëлочки заблестели фальшивым восторгом.       — О, миссис Эйвери! Какая честь! — пропела она, приседая в глубоком реверансе, отчего её грузная фигура забавно колыхнулась. — Ваша дочь… очаровательное дитя! Мы уже начали наше знакомство. Уверена, мы поладим, ведь дисциплина — это основа красоты, не так ли?       Она бросила на Шарлотту быстрый, предупреждающий взгляд, в котором читалось неприкрытое обещание: «Пикнешь — и тебе несдобровать». Шарлотта смотрела на эту лицемерную маску и понимала: в этом доме только что стало на одного врага больше. Защитить её больше некому, ведь Джеральд, скорее всего, не горит желанием общаться с семьёй.       Беседа в холле напоминала тщательно отрепетированную пьесу, где обе актрисы отчаянно пытались скрыть за веером вежливости свои истинные намерения. Эллин, прямая как струна, и мадмуазель Лакруа, источающая приторный аромат дешёвых духов и подобострастия, стояли друг против друга.       — Дорогая мадемуазель Лакруа, я так признательна, что Вы откликнулись на наше приглашение в столь сжатые сроки, — Эллин едва заметно улыбнулась, и этот жест отозвался болезненным натяжением на её напудренной коже. — Вы понимаете, репутация Шарлотты в Шармбатоне — это вопрос престижа семьи Эйвери.       — О, миссис Эйвери, я целиком и полностью разделяю ваши чувства! — Лакруа всплеснула руками, и её сальные кудри качнулись в такт этому фальшивому восторгу. — Во Франции ценят не только знание языка, но и… определённую выправку. Я вижу, что ваша дочь — очаровательный бутон, но ему не хватает твёрдой руки, чтобы расцвести правильно.       Она произнесла слово «твёрдой» с таким едва уловимым наслаждением, что у Шарлотты, наблюдавшей сверху, по коже пробежали мурашки.       — Именно поэтому я выбрала Вас, — Эллин кивнула, игнорируя вульгарную помаду гостьи. Казалось, матери было всё равно, как выглядит эта женщина, лишь бы она заполнила собой образовавшуюся в доме пустоту. — Предыдущая… воспитательница была слишком мягка. Шарлотта стала скрытной, начала проявлять характер. Мне нужно, чтобы к началу учебного года она была безупречна. Никаких капризов, никакой слабости.       — Положитесь на меня, миссис Эйвери, — Лакруа подошла ближе, её голос понизился до доверительного шёпота, в котором слышался скрежет металла. — К тому времени, как я закончу, она будет обладать грацией истинной аристократки и покорностью, достойной её фамилии. У меня свои методы… весьма эффективные.       — Прекрасно. Батлер покажет Вам Вашу комнату. Мы ждём Вас к ужину, — Эллин сухо кивнула, завершая аудиенцию.       Они обменялись ещё парой пустых фраз о погоде в Париже и трудностях перемещения через каминную сеть, но Шарлотта уже не слушала. Она видела, как матушка, обычно такая брезгливая к неопрятности, сейчас буквально передавала её в руки этой толстой женщине, лишь бы не заниматься дочерью самой.       Наблюдать за этим спектаклем было почти физически тошно. Шарлотта не выдержала. Поняв, что на неё больше не обращают внимания, она бесшумно развернулась и почти бегом бросилась вверх по лестнице, подальше от этого липкого лицемерия.       Захлопнув дверь своей комнаты, она рухнула на кровать, даже не снимая туфель.       — Что за чертовщина… — прошептала она в подушку, чувствуя, как внутри всё дрожит от негодования.       В голове не укладывалось, как матушка — всегда такая придирчивая к деталям, такая помешанная на эстетике — могла нанять это. Неужели она не заметила эти грязные волосы? Эту вульгарную помаду? Этот взгляд, от которого веяло холодом камеры Азкабана?       «Она либо ослепла от горя, либо ей просто плевать», — горько подумала Чарли.       Весь мир Шарлотты превратился в какую-то абсурдную постановку. Родители ведут себя как дети, решая сами, что они будут разводиться, а её образованием теперь будет заниматься женщина, которая пять минут назад смотрела на неё как на дорожную грязь. Вместо доброй наставницы ей подсунули надзирателя в дешёвой обёртке.       Девочка перевернулась на спину и уставилась в балдахин. Чувство защищённости окончательно покинуло её. Теперь ей нужно было не просто готовиться к Шармбатону, а учиться выживать под одной крышей с человеком, который определённо решил сделать её жизнь невыносимой.       Лёжа на кровати, Чарли чувствовала, как стены собственной комнаты начинают на неё давить. В этом доме ей нельзя ни на кого надеяться. Папенька скрылся в Визенгамоте, матушка опечалена скорым разводом, а внизу, в гостевой спальне, уже обживалась сальная и зловещая мадмуазель Лакруа.       Внезапно её осенило.       Марлин! Марлин Маккиннон! Марла!       Единственный человек, который не станет её судить. Единственная, кто поймёт этот хаос, потому что в её семье всё было иначе — тепло, открыто и честно. Шарлотта вскочила с кровати, едва не опрокинув чернильницу, и бросилась к секретеру. Руки дрожали, когда она вытягивала лист дорогого пергамента. Ей нужно было выплеснуть то, что накопилось в душе, иначе она просто задохнется.       Она с силой макнула перо в чернила, оставив на дереве стола жирную кляксу, но ей было всё равно.       «Милая Марлин, мне кажется, я схожу с ума…» — начала она, и слова полились на бумагу неровным, торопливым почерком, совсем не похожим на её обычно безупречную каллиграфию.       Чарли писала обо всём сразу: о подслушанном разговоре, о разводе, который разрушил её мир за одну ночь, о том, как матушка замазывает слёзы косметикой и называет отца просто «Джеральдом». Перо скрипело, прорезая пергамент, когда она дошла до описания мадмуазель Лакруа.       «Марлин, это чудовище, которое хуже профессора Баркли! У неё грязные волосы и взгляд, как у дементора. Матушка наняла её, чтобы подготовить меня к Шармбатону, но я чувствую, что она пришла сюда, чтобы уничтожить во мне всё живое. Она ненавидит детей, я вижу это по её глазам. Папенька не возвращается, и мне так страшно, что я больше никому не нужна в этом проклятом доме…».       Слова, выплеснутые на бумагу в первом порыве, казались криком раненого зверька. Но когда Шарлотта перечитала написанное, её охватил новый приступ отчаяния. Горькие капли сорвались с ресниц, расплываясь по пергаменту уродливыми серыми кляксами, превращая аккуратные строчки в нечитаемое месиво. Бумага пошла волнами, впитывая её боль, и в этом мокром, испорченном листе Чарли увидела отражение собственной никчёмности.       — Нет, так нельзя… — прошептала она, комкая пергамент дрожащими пальцами.       Ей стало невыносимо стыдно за свою слабость, даже перед Марлин. Гриффиндорская гордость, наспех сшитая из лоскутов вчерашнего самообладания, требовала порядка. Она не могла отправить письмо, пропитанное жалостью к себе.       Шарлотта глубоко вдохнула, заставляя лёгкие расправиться, и вытерла лицо краем рукава, не заботясь о том, что снова раздражает и без того воспалëнную кожу. Она достала новый, безупречно чистый лист. Рука замерла над чернильницей, перо задрожало, но на этот раз её взгляд был более жёстким.       Она начала переписывать всё заново.       Каждая буква теперь ложилась на бумагу ровно, каллиграфически выверено, скрывая за изящным наклоном букв бурю, которая бушевала в её душе.       «Моя дорогая Марлин,       Прости, в последнее время я не нахожу минутки, чтобы написать тебе. Я надеюсь, что ты не держишь обиды на меня.       В последнее время мне становится всё хуже и хуже. Кажется, я схожу с ума. Ещё вчера я посетила знаменательное событие — свадьбу Беллатрисы Блэк (кузина нашего Сириуса) и одного Лестрейнджа. Если честно, мне не понравилось. Я могу выделить единственный плюс — там была наша профессор Яксли. Она выглядела очень красиво.       После мероприятия я совершенно случайно подслушала разговор родителей. Они хотят развестись. Я плакала, плакала и плакала, пока совсем не охрипла. Сегодня утром выглядела как тролль, пыталась привести себя в порядок, но стало лишь хуже.       Ещё у меня появилась гувернантка — мадемуазель Лакруа. Марла, она чудовище! У неё грязные волосы, как у Снейпа. Взгляд — холодный, словно пытается высосать всю душу из меня, как дементор. Матушка наняла её, чтобы подготовить меня к Шармбатону, но такое чувство, будто бы мадемуазель Лакруа хочет убить всё живое во мне. Она ненавидит детей, я вижу это. А ещё… папенька не возвращается домой. Мне так страшно, что я никому не нужна в этом доме.       В любом случае, прости. За то, что пишу тебе и рассказываю обо всём. Ты ведь меня не осудишь. Наверное, я ещё напишу Лили и Мэри, но не знаю. Я очень боюсь всего этого.       Буду ждать твой ответ.

С лучшими пожеланиями,

Твоя Чарли.»

      Шарлотта аккуратно сложила плотный лист, стараясь, чтобы сгибы были острыми и ровными. Она зажгла маленькую свечу на секретере, и дрожащий огонек отразился в её глазах, придавая им лихорадочный блеск. Густой тёмно-красный сургуч медленно плавился, капая на пергамент тяжёлыми, похожими на кровь каплями.       Когда пришло время ставить печать, рука Чарли на мгновение зависла. Она прижала фамильный перстень к горячему воску, оставляя на нём герб рода Эйвери.       Она не пойдёт в общую голубятню. Шарлотта знала: матушка может перехватить любую почту, а доверить это письмо Батлеру означало подставить его под удар. Ей нужна была Афина — великолепная полярная сова отца. Афина была предана только Джеральду, летала быстрее ветра и никогда не возвращалась с полпути.       Шарлотта сжала запечатанный конверт в руках, чувствуя, как сургуч ещё отдаёт теплом. Теперь оставалось только одно — ждать.       Чарли устроилась в кресле у окна, кутаясь в шаль, хотя в комнате было душно. Каждый шорох за дверью и скрип половиц в коридоре заставлял её вздрагивать.       «Пожалуйста, папенька, вернись быстрее…» — молила она про себя.       Девочка представляла, как Джеральд войдёт, как она вложит конверт ему в руки, и он, нахмурившись, кивнëт, позволяя Афине унести её письмо Марлин. Чарли всё ещё наивно полагала, что отец на её стороне, что он не остыл окончательно, и что в этом доме остался хотя бы один человек, которому можно доверять.

***

      Вечерние сумерки густо заливали комнату, когда внизу, наконец, раздался тяжелый звук грохота в кабинете отца. Сердце Шарлотты подпрыгнуло к самому горлу. Это был он — она узнала бы эту уверенную, чуть усталую, но до боли родную походку из тысячи. Забыв о своей обиде на родителей, Чарли схватила письмо и бросилась вниз по лестнице. Она перепрыгивала через ступеньки, едва не задевая по пути вазы с засушенными цветами. Ей так отчаянно хотелось, чтобы всё вернулось назад, чтобы этот кошмар с разводом и сальной гувернанткой оказался лишь дурным сном.       В кабинете, окутанном тенями, стоял отец. Он ещё не успел снять дорожную мантию, от которой пахло холодом и старой кожей. В тусклом свете канделябров его лицо казалось суровым, но для Шарлотты он всё ещё оставался тем самым «папенькой».       — Папенька! — выдохнула она, подбегая к нему.       На мгновение детская привычка взяла верх над всеми взрослыми страхами. Она заглянула в его глаза с той самой наивной надеждой, которая жила в ней годами.       — Папенька, ты вернулся так поздно… Ты купил мне конфеток из «Сладкого королевства»? — совершенно привычный вопрос для Чарли.       Джеральд замер, его рука остановилась на застёжке мантии. Он посмотрел на дочь — на её распухшее лицо, потухший взгляд и сжатый в пальцах конверт. На мгновение его суровые черты смягчились, а уголки губ расплылись в доброй улыбке.       — Шарлотта, — его голос прозвучал мягко. Не так, как вчера. — Что с твоим лицом?       — Дурацкая аллергия, — Шарлотта поëжилась. Теперь ей приходилось врать и отцу.       — Почему мама не помазала тебе щёки?       Отец глубоко вздохнул, пробормотал себе под нос что-то наподобие «Ну что за женщина…», но в миг изменил выражение лица и положил тяжёлые ладони ей на плечи.       — Закрой глаза, маленькая леди, — в его голосе проскользнула странная нотка, смесь нежности и чего-то окончательного, чего она не смогла расшифровать. — У меня есть для тебя сюрприз.       Шарлотта послушно зажмурилась. Сердце забилось чаще. Она представила, как сейчас он вложит в её руку заветный шуршащий кулёк или, может быть, скажет, что всё это была лишь глупая шутка, и никто никуда не уходит. В этой темноте под закрытыми веками ей на секунду показалось, что семья снова стала прежней. Чарли слышала шорох тяжёлой ткани, негромкий скрип дерева и едва уловимое, мягкое шуршание перьев. В воздухе вдруг отчётливо запахло лесом и свежестью.       — Открывай, — тихо скомандовал Джеральд.       Чарли распахнула глаза и ахнула, прижав ладони к губам. Прямо перед ней, на массивном дубовом столе, стояла изящная кованая клетка из тёмного серебра. А внутри нее, гордо выпрямившись, сидела молодая сипуха. Её оперение было удивительного кремово-золотистого оттенка, а мордочка напоминала идеальное сердце. Птица склонила голову набок и уставилась на Шарлотту огромными, мудрыми глазами цвета тёмного янтаря.       Девочка восторженно пискнула, и вся её утренняя подавленность мигом испарилась, вытесненная чистым детским восторгом. Она подпрыгнула на месте, на мгновение забыв и про опухшие глаза, и про строгую матушку, и даже про притаившуюся где-то в недрах дома Лакруа.       — Папенька! Она невероятная! — Чарли прильнула к клетке, рассматривая золотистые пёрышки, которые переливались в свете ламп, точно драгоценный шёлк. — Посмотри, какая она изящная, какая кокетливая!       Птица словно почувствовала настроение новой хозяйки: она забавно распушилась и издала мягкий, мелодичный звук, напоминающий тихий смешок. Шарлотта завороженно наблюдала за тем, как сова смешно поворачивает голову почти на триста шестьдесят градусов.       — Я назову её Лолита, — провозгласила Чарли, и её глаза заблестели задорным огоньком. — Ей так идёт! Она настоящая маленькая леди, правда? Лолита… Моя Лолита!       Она просунула палец сквозь прутья, и сова осторожно, почти нежно, прикусила её кожу клювом, признавая свою госпожу. Шарлотта рассмеялась — впервые за эти бесконечные, тягостные сутки её смех прозвучал по-настоящему звонко.       — Спасибо, папенька! Это лучший подарок на свете! — Она порывисто обняла отца, уткнувшись носом в его холодную мантию.       Джеральд неловко, но крепко прижал её к себе, и на его суровом лице наконец проступила тень настоящей, тёплой улыбки. Он на мгновение замер, словно не ожидая такого бурного прорыва чувств. Когда тонкие руки дочери обхватили его, он ощутил, насколько она на самом деле хрупкая. Его ладонь, привыкшая к жестким рукопожатиям в Визенгамоте, осторожно легла на затылок Шарлотты.       — Ну всё, всё, моя Туанетта, — пробормотал он, пытаясь не рассмеяться. — Ты задушишь меня раньше, чем Лолита успеет доставить твое первое письмо.       Мужчина отстранил её на расстояние вытянутых рук и внимательно посмотрел в сияющие глаза. Чарли увидела, как на его лице проступила та редкая, по-настоящему тёплая улыбка, которую он берёг только для дочерей. Она сильно отличалась от каменной маски Эллин. Его улыбка была свойственна для человека, который, несмотря на весь хаос развода, всё ещё искренне любит своего ребенка.       — Я рад, что угодил тебе, Чарли, — сказал он, и в его взгляде на секунду промелькнуло раскаяние. — Пусть она служит тебе верой и правдой.       В этот миг Джеральд снова стал её папой.       — Иди, — он легонько подтолкнул её в сторону лестницы. — Лолите нужно привыкнуть к твоим рукам. И… не забудь дать ей кусочек сырого мяса, Батлер подготовил всё необходимое.       Поднявшись в комнату, Шарлотта чувствовала себя так, будто ей подарили не просто птицу, а целый мир. Она осторожно выпустила Лолиту из клетки, и сова, изящно взмахнув кремовыми крыльями, приземлилась на спинку резного стула.       — Ну какая же ты красавица, — ворковала Чарли, забыв обо всех горестях.       Она достала из принесённого Батлером свёртка лакомство и протянула его птице. Лолита аккуратно приняла угощение, смешно зажмурив свои янтарные глаза и издавая нежное, довольное уханье. Шарлотта задорно рассмеялась, когда сова попыталась в шутку пожевать край её рукава.       — Эй, Лолита! Нельзя жевать мои рукава!       Внезапно дверь тихо скрипнула. На пороге стояла Луиза. Она выглядела потерянной, её пальцы нервно перебирали край ночной сорочки. Она явно пришла на звуки смеха, надеясь, что старшая сестра забыла о вчерашней обиде. Но едва взгляд Шарлотты упал на сестру, её лицо мгновенно заледенело. В памяти, как ядовитый шип, всплыли вчерашние слова Луизы.       Веселье испарилось, оставив после себя лишь горький осадок. Чарли выпрямилась, заслоняя собой клетку с Лолитой, словно защищая своё счастье от чужого взгляда.       — Чего тебе? — резко бросила она.       — Шарлотта, я просто хотела посмотреть на сову… Папенька сказал… — пролепетала Луиза, делая робкий шаг внутрь.       — Посмотрела? А теперь иди вон, — отрезала Шарлотта. Её голос прозвучал так холодно, что Лолита тревожно встрепенулась. — Мне не нужно твоё общество. Иди к матушке, развлекай её сама. А здесь тебе не рады.       Луиза замерла, её нижняя губа задрожала, но Шарлотта не отвела взгляда. Эйверевская гордость была неумолима: она ещё не была готова прощать тех, кто оставил её одну в темноте кладовки.       Дверь перед носом сестры закрылась с сухим, окончательным стуком.       Вчерашний день прочертил между сестрами невидимую, но непреодолимую границу. И когда Луиза вошла в комнату с этим своим виноватым, заискивающим видом, Шарлотта не увидела в ней родную душу. Она увидела ту, кто молча стоял в стороне и смотрел, как её топчут.       Лолита стала для неё чем-то большим, чем просто птицей. Этот подарок отца был единственным уцелевшим символом безусловной любви в доме, который рушился на глазах. Чарли воспринимала сову как свою последнюю опору. Пустить Луизу к клетке сейчас — значило разделить с ней то единственное, что ещё не было осквернено семейным раздором. Она просто не была готова отдавать частичку своего крошечного счастья той, кто ещё вчера причинил ей такую боль.       Гнев на сестру стал единственным выходом для всей той ярости, которую Шарлотта копила в себе. Она не могла накричать на Снежную Королеву (свою мать) или прогнать зловещую Лакруа, поэтому весь накопленный яд достался Луизе, оказавшейся самой «удобной» мишенью. Ей было до слёз обидно, что сестра явилась именно сейчас — когда в комнате благодаря отцу наконец стало светло и весело. Это казалось Чарли высшей несправедливостью. Любая попытка Луизы сделать вид, что «всё нормально», ощущалась как злая издевка. Шарлотте просто нужно было время, чтобы перестать ждать удара в спину от каждого, кто живёт под этой крышей.       В конце концов, Чарли оставалась обычной девчонкой. Она не умела превращаться в каменное изваяние, как её мать, и не владела искусством скрывать чувства, как отец. Вчерашняя обида никуда не исчезла — она осела на самом дне души горьким, нерастворимым осадком.       Сама того не осознавая, Шарлотта начала копировать взрослых. Если мать подчёркнуто холодно называла отца «Джеральдом», а сам отец медленно отдалялся от семьи, Чарли тоже принялась возводить свои стены. Она лишь проецировала то, что видела каждый день: если мир вокруг рушится, значит, каждый теперь сам за себя.       Чарли глубоко вздохнула и прислонилась лбом к закрытой двери, прислушиваясь к гулкому голосу внутри себя.       «Ты смотришь на неё, Чарли, и тебе хочется её обнять, правда? Тебе хочется, чтобы всё было как раньше: вместе играть в инквизицию, прятаться под одним одеялом, учиться вместе. Но ты не можешь. Больше не можешь.       Где она была, когда ты плакала? Где? Стояла в тени. Луиза боялась, что расстроит матушку, нежели потеряет меня. Так ещё и снова начала говорить, мол, я забираю внимание папеньки… А сейчас, когда у меня появилась Лолита, она прибежала, чтобы я с ней поделилась своей радостью?       Нет. С меня хватит.       Если я прощу её сейчас, я снова стану уязвимой. Я снова поверю, что у меня есть сестра, а потом она опять промолчит, когда меня будут отдавать в руки этой Лакруа.       Мне тошно от собственного голоса, от того, как я захлопнула дверь перед её дрожащими губами. Но это честнее, чем её фальшивое сочувствие. Она такая же, как матушка. Лолита — только моя. Она не предаст. Она не промолчит. А Луизе пора понять: нельзя стоять в стороне, когда твоего близкого уничтожают, а потом приходить смотреть на его новую сову».       Шарлотта медленно отошла от двери и вернулась к столу, где Лолита, чувствуя состояние хозяйки, тихонько переступила лапками по серебристой жердочке. Чарли протянула руку и коснулась невероятно мягких, пуховых перьев на грудке совы. Лолита не отстранилась — напротив, она доверчиво прижалась к ладони девочки, издавая нежное, вибрирующее уханье, которое отозвалось в самой груди Шарлотты.       Этот звук… Этот живой, исходящий от птицы жар начал медленно заполнять ту ледяную пустоту, что образовалась в сердце после утреннего разговора с матерью и вчерашнего предательства Луизы. Шарлотта закрыла глаза, позволяя себе просто чувствовать. Лолита не требовала от неё безупречных манер, не упрекала в ложной аллергии и не ждала, что она будет соответствовать статусу семьи Эйвери. Птице было всё равно, предательница Гриффиндора она или позор семьи. Она просто была рядом.       — Только ты и я, Лолита, — прошептала Чарли. — И не надо нам никаких предательниц.       Она осторожно почесала сову за ушком, и та в ответ нежно прихватила её палец клювом, словно обещая, что никуда не уйдёт. Эта простая, бессловесная преданность лечила лучше любых слов. Пустота, которая ещё минуту назад казалась бездонной пропастью, понемногу затягивалась. Шарлотта чувствовала, как к ней возвращаются силы. Лолита стала тем самым недостающим кусочком пазла, который позволил Чарли снова почувствовать себя живой, а не просто деталью в сломанном механизме родительского брака.       Шарлотта нашла свое утешение в Лолите.       И когда придет время, она отплатит своей сове за это.

***

      Время ужина.       В столовой царила привычная, удушающая торжественность. Серебро тускло поблëскивало в свете свечей, а Батлер бесшумно разливал суп. К облегчению Чарли, мадемуазель Лакруа за столом не было — Эллин, несмотря на всё своё нынешнее безразличие, всё же не могла позволить прислуге, пусть и высококвалифицированной, обедать с семьей. Гувернантку отправили ужинать на кухню, подальше от фамильного фарфора.       Тишину прервал голос Эллин:       — Шарлотта, — мать даже не подняла глаз от своей тарелки, изящно держа ложку. — Джеральд упомянул, что подарил тебе сову. Довольно странно, что ты до сих пор не соизволила показать её семье. Приличные девочки хвастаются подарками, а не прячут их в комнатах, как украденное сокровище.       Чарли замерла, сжимая салфетку под столом. В словах матери не было интереса — только холодное замечание о приличиях.       — Она… ей нужно было привыкнуть, мам, — тихо ответила Шарлотта, чувствуя, как внутри снова закипает протест. — Лолита очень характерная. Даже попыталась пожевать мои рукава!       — Лолита? Какое вульгарное имя для почтовой совы, — Эллин поморщилась, словно от зубной боли. — Впрочем, чего ещё ожидать. Завтра же покажешь её мне. Я должна убедиться, что она не испортит мебель в твоей комнате и…       — Эллин, я тебя умоляю, оставь её, — голос отца прозвучал неожиданно твёрдо, прерывая речь жены.       Джеральд сидел во главе стола, его лицо казалось усталым, но взгляд был прикован к жене. Он отложил приборы, и этот простой звук заставил Эллин замолчать.       — Это её сова, личный подарок. Шарлотта сама решит, когда и кому её показывать. Птица должна признать хозяйку, и лишняя суета ей ни к чему. Афина тоже сначала кусала всех, кроме меня, — тот наклонился к Чарли и начал шептать так, чтобы все присутствующие услышали это. — Отец даже думал, что она заражена бешенством. Хотел отпустить, но я ни в какую.       Эллин замерла с поджатыми губами, явно недовольная тем, что её авторитет подвергли сомнению, но спорить не стала — лишь демонстративно отвернулась к окну.       Чарли благодарно посмотрела на отца. В этом коротком заступничестве она почувствовала ту самую опору, которой ей так не хватало. Джеральд не просто защитил её — он подтвердил, что Лолита принадлежит только ей одной, и никто в этом доме, даже мать, не имеет над ней власти.       После ужина Шарлотта направилась к себе в комнату. Несмотря на всю любовь к златокрылой Лолите, Чарли понимала: её новая подружка ещё слишком молода. Сова забавно хлопала крыльями и пыталась грызть край пергамента, но в её янтарных глазах ещё сквозила детская растерянность. Путь до Марлин был неблизким, а письмо было слишком ценным, чтобы доверить его неопытной птице.       Тихо, стараясь не скрипеть половицами, Чарли выскользнула из комнаты и прокралась к кабинету отца.       Афина словно ждала её. Большая полярная сова сидела на своей подставке, неподвижная и величественная, как мраморное изваяние. Когда Шарлотта подошла, птица лишь медленно повернула голову, вперив в девочку пронзительный, всезнающий взгляд.       — Пожалуйста, Афина… — прошептала Чарли, привязывая конверт с красной печатью к её крепкой лапе. — Лондон, улица Бэйкер-стрит, дом 22, там живёт Марлин. Доставь это ей. И проследи, чтобы никто не перехватил.       Афина коротко и властно ухнула, словно давая понять, что лишние наставления ей ни к чему. Она ведь была совой Джеральда, а потому и верной, быстрой и безжалостной к преградам. Не зря говорят, что питомцы олицетворяют своих хозяев.       Шарлотта открыла окно, впуская в душный дом прохладный ночной воздух. Один мощный взмах белоснежных крыльев — и Афина растворилась в чернильном небе, унося с собой письмо Чарли.       — В добрый путь, Афина!       Вернувшись к себе, Шарлотта застала Лолиту спящей, спрятавшей клюв под крыло.       «Ничего, маленькая, — подумала она, гладя сову по мягкой головке. — Твоё время ещё придёт. А пока мне нужна Афина».

***

      Утро следующего дня ворвалось в комнату не ласковым солнечным светом, а настойчивым стуком в дверь.       — Маленькая госпожа, пора вставать, — донëсся из-за дубового полотна ровный, лишённый эмоций голос Батлера. — Госпожа Эллин распорядилась начать занятия ровно в восемь. Мадемуазель Лакруа уже ожидает Вас в учебной комнате.       Шарлотта застонала, зарываясь лицом в подушку. Лолита на жердочке встрепенулась и издала сочувственное «ух», словно понимая, что идиллия закончилась. Впереди ждал бесконечный день: сначала пыльные «манеры», где нужно было сидеть прямо, как на колу, а затем — география и арифметика. Эти два предмета Чарли ненавидела всей душой. Цифры казались ей сухими и безжизненными, а бесконечные карты — темницей Азкабана, не иначе.       «Лучше бы я учила уход за магическими существами в лесу, чем вычисляла объëмы котлов и заучивала вашу Азию, Европу и другие…» — подумала она, выбираясь из-под тёплого одеяла.       Вода в умывальнике была обжигающе холодной, но это помогло смыть остатки сна и липкое чувство ночной тревоги. Чарли подошла к зеркалу. Её кудрявые волосы, обычно жившие своей хаотичной жизнью, сегодня должны были быть усмирены. Она решительно разделила их на две части и заплела тугие, аккуратные косички.       Из шкафа было извлечено любимое вишнёвое платьишко. Его насыщенный цвет всегда поднимал ей настроение, напоминая о спелых ягодах в саду и летних праздниках. Застегнув мелкие пуговицы, она обула изящные балетки. Они были мягкими и практически бесшумными — идеальная обувь для того, чтобы незаметно проскользнуть в столовую для кусочка вишнёвого пирога или, если повезёт, сбежать с урока.       Посмотрев на себя в зеркало напоследок, Шарлотта поправила воротничок. В этом ярком платье и с косичками она выглядела совсем юной и беззащитной, но в её глазах читалась твёрдая решимость пережить этот день.       — Ну что, Лолита, идём на плаху? — горько усмехнулась она и, не оборачиваясь, вышла из спальни.       Шарлотта зашла в учебную комнату и громко пожелала мадемуазель Лакруа доброго утра. Помещение казалось самой настоящей темницей Азкабана, а мадемуазель Лакруа — дементором, который наслаждался каждой минутой высосанной души из Чарли. Она прохаживалась за спиной Шарлотты.       — Прямее, Шарлотта. Лопатки вместе, — Лакруа коснулась спины девочки кончиком холодного указательного пальца. — Твоя мать жаловалась, что ты стала шибко языкастой в последнее время. Это дурной тон. Юная леди должна быть как чистый лист, а не состязаться в остроумии с родителями.       Опять взрослые за своё! Шарлотта сама решит, как ей выражаться. Она подвинула к себе глобус и от скуки начала крутить. Тем временем мадемуазель Лакруа подошла к столу и брезгливо отодвинула глобус, едва коснувшись пальцами океанов.       — Не крути напрасно глобус. Лучше бы спину выпрямила. Держать осанку — вот твоя главная обязанность. Знай своё место и тех, кто стоит выше тебя.       Знать своё место?       Своё знай, карга старая!       Шарлотта сверлила взглядом чернильницу. Вишнёвое платье казалось ей сейчас слишком ярким и кричащим для этой комнаты.       — Мадемуазель Лакруа, можно я схожу в столовую?       — Для чего?       — Я не завтракала. Хочу взять кусочек пирога. Папенька говорит, что сладкое…       — Нет, — строго отрезала Лакруа. — Позавтракаешь после занятий. Это лишь твоя проблема, что ты проснулась поздно. И помни про умеренность, — Лакруа склонилась к самому её уху, и Чарли почувствовала запах кислых леденцов. — Кушай порции поменьше. Излишний аппетит — признак плебейства. Ты должна быть нежно-сладкой, утончённой, милой. Только такая девушка сможет найти себе партию среди успешных, достойных и богатых магов.       — Похожих на папеньку, что ли? — не выдержала Шарлотта, вскинув голову.       Лакруа замерла, её глаза недобро сузились.       — Именно. И не разговаривай со мной в таком тоне. Вырастишь — поймёшь.       Чарли опустила голову. Ей хотелось швырнуть этот глобус в окно, но она лишь крепче сжала перо, оставляя на бумаге глубокую, злую борозду.       — Начинаем занятие по арифметике, — с этими словами мадемуазель Лакруа поставила перед девочкой учебник.       Арифметика тянулась мучительно долго. Цифры на пергаменте расплывались, превращаясь в каких-то уродливых насекомых, а задачи о наполнении бассейнов и разделе наследства казались Шарлотте верхом бессмыслицы. Она то и дело кусала кончик пера, оставляя на губах чернильные пятна, и тоскливо поглядывала на дверь. Каждая решённая цифра стоила ей невероятных усилий, а Лакруа лишь стояла над душой, методично постукивая линейкой по краю стола.       «Кому вообще нравится арифметика?..» — подумала Чарли, глубоко вздохнув.       Когда, наконец, наступил час географии, первое занятие показалось Чарли лишь лёгкой разминкой перед настоящей скукой. Лакруа придвинула к ней тяжёлый, покрытый трещинами лака глобус.       — Изучай, — сухо бросила гувернантка. — И не смей просто вертеть его ради забавы. Каждая страна имеет свою богатую историю.       Но Чарли, вопреки запрету, всё же крутанула глобус. Её пальцы скользили по разноцветным пятнам стран, пока не замерли на огромном алом массиве, раскинувшемся на востоке. В её голове всплыли обрывки разговоров, подслушанных в кабинете отца — он часто обсуждал международные магические отношения и «непростых соседей».       — А я знаю, что это за страна, — вдруг звонко произнесла Шарлотта, ткнув пальцем в надпись «Союз Советских Социалистических Республик». — Папенька говорил про неё.       Лакруа подозрительно прищурилась, сложив руки на груди.       — И что же ты можешь знать о ней?       — М-м-м, знаете, там правит такой король… Ну, или главный министр. У него ещё такие смешные широкие брови! — Чарли не удержалась и хихикнула, вспомнив фотографию из какой-то магловской газеты, которую отец как-то разглядывал с очень серьёзным видом. — Он похож на большого мохнатого шмеля. Его зовут Брежнев, кажется.       В комнате повисла тишина. Лицо мадемуазель Лакруа из землисто-серого медленно превратилось в красное, как помидор. Её ноздри раздулись, а линейка в руке мелко задрожала.       — Что?! — взвизгнула она так резко, что Чарли отшатнулась. — Как ты смеешь?! Ты, мерзкая, наглая девчонка! Сказать, что в СССР монархия!       Она ударила линейкой по столу с такой силой, что глобус жалобно звякнул.       — Ты смеешь забивать голову всякой чушью?! — кричала Лакруа, брызгая слюной. — Ты не просто глупая, ты беспросветно тупая! Какое самомнение! Какая наглость — обсуждать внешность государственных деятелей на уроке географии! Ты ничтожество, которое не способно выучить даже столицы, зато готово кривляться, как уличная девка!       Шарлотта замерла на секунду, глядя на трясущуюся от ярости гувернантку. Но вместо того, чтобы расплакаться или задрожать от страха, она вдруг почувствовала, как внутри неё поднимается волна неудержимого, почти истерического веселья. Абсурдность ситуации — взрослая женщина, орущая на тринадцатилетнюю девочку из-за куска картона и чьих-то бровей — перевесила весь страх.       Защитная реакция.       Сначала это был короткий смешок, но уже через секунду Чарли залилась звонким, задорным смехом.       — Что?! Ты… Ты ещё смеёшься?! — Лакруа едва не задохнулась, а её лицо из пунцового стало почти фиолетовым. — Ты понимаешь, что ты не просто наглая, ты абсолютно, безнадежно тупая?!       Чарли вытерла выступившую от смеха слезинку и, вопреки всем правилам маневров, нагло опëрлась локтями о стол, глядя прямо в разъярëнное лицо гувернантки.       — Ой, мадемуазель, ну не кричите так, а то у Вас пудра осыпается, — выдохнула она, стараясь унять смех. — Просто я вдруг поняла… Вам никогда не стать королевой в этой стране. Даже если бы Вы очень захотели!       Лакруа на секунду онемела от такой дерзости, только хлопая глазами.       — Это ещё почему, позволь спросить?       — Ну как же! — Чарли задорно вскинула брови и указала на лицо гувернантки. — Чтобы там править, нужно иметь солидный вид. А у Вас, мадемуазель, вместо бровей — тонкие чёрные ниточки. Вас бы там и на порог не пустили, сразу бы поняли, что Вы не из их «успешных»! В этом Союзе на престол пускают только тех, у кого широкие брови.       Лакруа застыла, непроизвольно коснувшись своих тщательно нарисованных, тонких, как волос, бровей. Оскорбление попало точно в цель — гувернантка невероятно гордилась своим «утончённым» макияжем.       — Вон! — взвизгнула она так, что на столе задрожали чернильницы. — Вон из класса! Я немедленно иду к твоей матери! Ты будешь сидеть под замком до самого отъезда! Ты… Ты невыносимая девчонка!       Чарли, не дожидаясь повторения, вскочила со стула. Её балетки мягко шлепнули по паркету. Она чувствовала себя победительницей. Пусть её запрут, пусть лишат обеда, но тот факт, что она смогла довести эту женщину до белого каления одной лишь шуткой про брови, стоил любых наказаний.       — Не забудьте подрисовать левую ниточку, мадемуазель, она немного размазалась от вашего гнева! — бросила Чарли уже из дверей, прежде чем со смехом припустить по коридору к своей комнате.       Шарлотта неслась по коридору, едва касаясь балетками пола. Она знала, что Лакруа уже на пути к матушке, а значит, у неё было ровно десять минут свободы, прежде чем за ней придут, чтобы запереть в комнате. А на голодный желудок сидеть в заточении — затея паршивая. Девочка нырнула на кухню, где пахло корицей, печёными яблоками и покоем. Батлер куда-то отлучился, и Чарли, по-хозяйски стянув с блюда кусок тёплого пирога, запрыгнула на высокий табурет.       В голове всё ещё крутились крики гувернантки. Глядя на крошки на своём вишнëвом платье, Чарли вдруг вспомнила книгу, которую читала на первом курсе — «Агнес Грей» Энн Бронте. Она тогда так впечатлилась историей бедной, терпеливой гувернантки, что целую неделю ходила с кротким видом. Даже попросила подруг называть её так, но Марлин рассмеялась, а Мэри, хоть и немного замялась сначала, затем мягко улыбнулась и согласилась.       Чарли откусила огромный кусок и поморщилась.       — Быть Агнес Грей — это невыносимо скучно, — пробормотала она с набитым ртом. — Вечно терпеть, вечно молчать и ждать, пока вредные дети исправятся? Ну уж нет.       Она вспомнила других персонажей из той же книги — невыносимых, избалованных подопечных, которые изводили своих учителей. Мэри Энн. Вот кто ей сейчас подходил идеально. Мэри Энн не была доброй, лишь глупой девчонкой.       — Значит так, — Чарли решительно спрыгнула с табурета, сдув непослушную кудряшку со лба. — Если эта она хочет играть в строгую гувернантку, я устрою ей жизнь! Я не буду жертвой. Пусть у неё начнутся нервные тики, когда в комнату буду заходить великая я.       Она представила лицо гувернантки, когда та обнаружит в своих туфлях сушёных лягушек или найдёт остатки своих волос, которые кто-то состриг. Интересно, кто же?       — Берегись, Лакруа, — прошептала Чарли, облизывая пальцы от сладкого сиропа. — Мэри Энн выходит на охоту.       В коридоре послышались тяжёлые шаги Эллин. Чарли быстро запихнула последний кусок пирога в рот и, задорно подмигнув своему отражению в начищенном медном тазу, приготовилась встречать приговор.       Дверь кухни распахнулась с таким стуком, что медные половники на стене согласно звякнули. На пороге стояла Эллин. Она выглядела одновременно безупречно и устрашающе: ни один волосок не выбился из её прически, но в глазах полыхал адский гнев.       — Шарлотта Джейн Эйвери, — ох, матушка, как страшно! А кроме того, чтобы назвать Чарли по полному имени, ты что-то можешь? — Я только что выслушала мадемуазель Лакруа. Мало того, что ты ведёшь себя как последняя уличная девка, оскорбляя внешность наставницы, так ты ещё и позволяешь себе воровство?       Она брезгливо взглянула на пустую тарелку из-под пирога и на испачканные сахаром пальцы дочери.       — Ты стоишь здесь, наедаешься сладостями, пока твоя учительница бьётся в истерике от твоей наглости! Это гриффиндорское влияние? Это то, чему тебя научили в Хогвартсе — быть наглой и грубой?       Чарли медленно слезла с табурета. Внутри неё всё дрожало, но план быть Мэри Энн стоял выше. Она выпрямилась, расправила вишнёвое платьице и посмотрела матери прямо в глаза — дерзко и почти весело.       — Мадемуазель Лакруа просто очень впечатлительная, матушка. А пирог… Батлер сказал, что я растущий организм. К тому же, папенька никогда не ругает меня за аппетит.       При упоминании отца лицо Эллин на мгновение окаменело. Это был удар под дых. Она всегда ненавидела то, как Джеральд баловал дочерей, подрывая её строгую дисциплину. Только на Луизу, само собой, это не распространялось.       — Папенька её не наказывает… — почти прошипела Эллин, делая шаг вперёд. — Твой отец, Шарлотта, не осознает последствия твоего ужасного характера, списывая на то, что ты слишком юна. Но тринадцать лет — уже осознанный возраст.       Она указала пальцем в сторону лестницы.       — Марш в свою комнату. Сию же секунду! Ты лишена сладкого, прогулок и любого общения, кроме учебников. И если я услышу ещё хоть один звук из твоих уст в адрес мадемуазель Лакруа, я запру тебя так, что ты забудешь, как выглядит солнце. Вон!       Чарли не шелохнулась, лишь уголок её губ дëрнулся.       — Как скажешь, матушка. У меня как раз накопилось много дел… в одиночестве.       Шарлотта направилась к выходу, уже готовя план в своей голове. Раз папенька далеко, а матушка решила стать тюремщиком, значит, пришло время устроить здесь настоящий переворот. Пусть принцесса — а точнее, Луиза — умирает в замке от тоски, пока Чарли будет бороться до конца.

***

      Шарлотта ворвалась в комнату и с силой захлопнула дверь. Она прислонилась спиной к дереву, тяжело дыша, и в этот момент услышала знакомое, властное хлопанье крыльев. На спинке кровати, величественно выпрямившись и сверкая огромными жёлтыми глазами, сидела Афина. Её белоснежное оперение казалось почти призрачным в полумраке комнаты. Она выглядела так, будто только что совершила подвиг, и в каком-то смысле так оно и было — огромный путь туда и обратно за такое короткое время.       — Афина! — выдохнула Чарли, и её сердце забилось в три раза быстрее.       Лолита, дремавшая до этого на жëрдочке, встрепенулась и издала тонкий ревнивый писк, но Афина лишь величественно проигнорировала «молодежь». Она протянула мощную лапу, к которой был привязан слегка помятый, пахнущий чем-то до боли знакомым — то ли корицей, то ли жжёной травой — пергамент.       Дрожащими пальцами Шарлотта развязала узел. Она едва не порвала конверт, так сильно у неё тряслись руки. Обиды на Лакруа, угрозы матери — всё это в одно мгновение отошло на второй план. Теперь в её руках была связь с миром, где её любили, понимали и где она не была «уличной девкой».       Чарли опустилась на пол прямо у двери, чтобы, если матушка решит заглянуть, успеть спрятать пергамент под ковёр. Развернув плотную бумагу, Чарли увидела размашистый, чуть небрежный почерк Марлин. Первая строчка заставила её губы дрогнуть в настоящей, тёплой улыбке. Она жадно впилась глазами в строки, чувствуя, как голос подруги буквально звучит у неё в голове.       «Дорогая моя Чарли!       Я как только увидела Афину, сразу поняла, что что-то не так.       Боже, мне так жаль. Честно, я просто места себе не нахожу. То, что происходит у тебя дома, — это какой-то кошмар. Развод… Это звучит так страшно. Я считаю, что родители вообще не имеют права решать такие вещи, совершенно позабыв о детях. Они как будто строят свои взрослые баррикады, а ты осталась между ними под обстрелом. Это несправидливо!!! Ты не должна через это проходить одна.       А эта твоя мадемуазель Лакруа долго не протянет. Такие мигеры обычно лопаются от собственной злости очень быстро. Главное — не дай ей сожрать твою радость, чтобы ты не стала зомби или типа того.       Я передаю тебе с Афиной кулёк вишнёвых леденцов (надеюсь, она их не выронила!). Грызи их, когда станет совсем тошно. Пусть они напоминают тебе о том, что ты — самая яркая девчонка, которую я знаю! И самая крутая!!!       Держись там, Чарли. Ты не одна. Я и Лаки передаём тебе кучу объятий и верим, что всё наладится!!!

С любовью и куча вишнёвых леденцов,

Марла»

      Чарли сунула руку в кожаную сумку на лапе Афины и действительно нащупала небольшой сверток. Внутри оказались те самые леденцы — ярко-красные, полупрозрачные, похожие на драгоценные камни. Она положила один в рот и мгновенно почувствовала вкус сочной вишни.       Она прижала письмо к груди. Марлин была права: родители могли делить поместья, счета в Гринготтсе и взаимные упрёки, но они не могли забрать у неё её друзей, которые всегда рядом.       Шарлотта задумчиво перекатывала во рту вишнёвый леденец, глядя на раскрытый учебник истории, который Лакруа велела ей «зубрить до посинения». На странице была изображена схема Бостонского чаепития.       — «Если нельзя победить врага в открытом бою, нужно уничтожить его ресурсы», — прошептала Чарли, и её глаза хитро блеснули. — История — великая вещь, мадемуазель, Вы сами это сказали.       План созрел мгновенно. Лакруа была помешана на своём особом, утончённом травяном чае, который она привезла из Франции. Она пила его пять раз в день, утверждая, что он поддерживает её «аристократическую бледность» и успокаивает нервы. Этот чай был её главной драгоценностью, её личным «грузом в бостонской гавани».       — Устроим небольшую революцию, — пробормотала Чарли, доставая из-под кровати свой школьный сундук. — Не французская, конечно, но тоже не хуже.       Она знала, что на кухне, в самом дальнем углу полки, стоит заветная жестяная банка с надписью «Thé». План «Бостонское чаепитие Эйвери» состоял из двух этапов:       Пункт первый — Диверсия.       Пока Лакруа будет жаловаться матери в гостиной, Чарли прокрадётся на кухню и заменит половину изысканной заварки на… высушенные и измельчённые водоросли, которые она привезла с Чёрного озера для уроков зельеварения. Они пахли тиной и имели специфический рыбный привкус, который не перебила бы никакая долька лимона.       Пункт второй — И поглотит нас тьма. Слишком пафосно, да? Не суть!       В оставшуюся часть заварки Чарли решила подмешать чернила. Немного, но достаточно, чтобы при заваривании чай превратился в непроглядную, вязкую чёрную жижу, окрашивающую зубы в цвет ночного неба.       — Ты хотела, чтобы я была нежно-сладкой? — Чарли усмехнулась, подмигивая Лолите. — Получай свой чай с привкусом болота, мадемуазель.       Она представила, как Лакруа, вся такая чопорная и правильная, делает глоток своего элитного напитка и обнаруживает, что её рот превратился в чернильное болото, а вместо аромата роз в нос бьёт запах столетней тины. Это будет её личное восстание против тирании гувернантки.

***

      Ближе к вечеру Шарлотта пыталась не сойти с ума от скуки. Она перечитывала «Агнес Грей», чтобы придумать идеи для шалости, вдохновляясь Мэри Энн. Да и взаперти — Эллин чуть позже догадалась, что нужно запереть дочку под замок — другого делать было нечего.       Тишину нарушил звук, который Чарли узнала бы из тысячи: тяжёлые, уверенные шаги отца по паркету. Но на этот раз они не затихли внизу у кабинета, а направились прямиком к её комнате.       Дверная ручка дëрнулась раз, другой. С той стороны послышалось недоуменное хмыканье.       — Чарли? — голос Джеральда звучал глухо через дубовую дверь. — Почему заперто? Ты что, решила забаррикадироваться от всего мира?       Он вставил запасной ключ (у него и Эллин всегда с собой была связка ключей), и замок щёлкнул. Джеральд вошёл, на ходу ослабляя узел галстука. Он выглядел измотанным: под глазами залегли тени, а плечи под дорогим пиджаком казались тяжёлыми. Заметив дочь в полумраке на подоконнике с книгой, он нахмурился.       — Почему ты сидишь в темноте? И почему Батлер сказал, что твой ужин должен быть доставлен в комнату «по распоряжению матери»? Что здесь произошло, пока я был на работе?       Шарлотта спрыгнула на пол. Ей очень хотелось броситься к нему в объятия, но она вовремя вспомнила про свой план. Девочка лишь поправила свои косички и слегка вздëрнула подбородок.       — Папенька, а ты не в курсе? Я для общества стала опасной, — Чарли усмехнулась. — Точнее, для общества мадемуазель Лакруа.       Джеральд вздохнул и опустился в кресло, где обычно сидела Чарли, читая книги.       — Опять Лакруа? — он потер переносицу. — Чарли, я просил тебя потерпеть. Всего несколько недель. Неужели всё настолько плохо, что дело дошло до домашнего ареста?       — Она сказала, что я тупая, потому что брови короля Союза смешные. Я что, виновата, что он не может их побрить? — буркнула Шарлотта, подходя ближе. — И мама разозлилась, потому что я съела лишний кусок пирога.       Джеральд на мгновение замер, а затем залился звонким, чуть ли не юношеским смехом.       — Брови Брежнева? Король СССР? Мерлин упаси, Чарли! — Джеральд попытался придать лицу серьёзность, но смешинки в глазах его выдавали. — Во-первых, в СССР нет монархии. Наоборот, они её свергли.       — А, так вот оно что… Значит, он президент? — Чарли с любопытством склонила голову набок.       — И не президент. Он — Генеральный секретарь, руководитель страны. И да, ты права, брови ему и правда следовало бы немного проредить, — Джеральд снова не выдержал и коротко рассмеялся, качая головой. — Ты напоминаешь мне меня в твои годы. Только я предпочитал спорить о политике с братьями, а не доводить до истерики гувернанток.       Он внезапно посерьëзнел и протянул руку, приглашая её подойти ближе. В тусклом свете лампы его взгляд стал мягким и защищающим.       — Послушай меня. Я знаю, что тебе сейчас кажется, будто весь мир ополчился против тебя. Но это не так. Никто не смеет запирать тебя под замок, пока я здесь. Ты — моя дочь, Чарли. Ради тебя я и горы сверну, и надеру толстую зад… Кхм.       — Надерëшь задницу мадемуазель Лакруа? — с самой невинной миной уточнила девочка.       — Без выражений, юная леди! — притворно строго оборвал её отец.       — Так это ты начал, а не я! Почему опять я виновата? — Чарли показушно закатила глаза, пряча за этой гримасой облегчение.       — Тебе определённо послышалось, — Джеральд кашлянул, скрывая улыбку, и выпрямился. — Так вот… Я поговорю с мамой и твоей наставницей. Но и ты, будь добра, больше не шали. Договорились?       Он протянул ей широкую ладонь для рукопожатия, как равному партнеру.       — Договор! — звонко ответила Чарли, уверенно пожимая его руку.       Она улыбалась ему самой искренней улыбкой, пока её пальцы за спиной были крепко скрещены, что означало ложь. Ведь план Бостонского чаепития уже невозможно было остановить.       Как только шаги Джеральда стихли в конце коридора, Шарлотта выскользнула из комнаты. В кулаке она сжимала заветный мешочек с высушенными водорослями и чернилами.       На кухне было тепло и пахло вечерним хлебом. Домовики — маленькие, суетливые существа с огромными глазами — замерли, когда Чарли тенью проскользнула к полке с чаем. Они всё видели.       — Маленькая госпожа не должна быть здесь, — пропищал один из них, старый повар Тобби, но в его голосе не было строгости. — Госпожа Эллин будет очень сердиться.       Чарли приложила палец к губам и заговорщицки подмигнула.       — Тобби, ты же знаешь, что эта женщина питается не обычной едой, а моими нервами. Помоги мне, пожалуйста. Она же вас тоже изводит своими придирками к чистоте чашек.       Домовики переглянулись. Чарли была единственной в этом доме, кто всегда благодарила их за завтрак и просила прощения за украденный пирог. Они любили её по-настоящему живой смех и помнили Чарли с пелёнок.       Тобби щёлкнул пальцами, и банка с французским сбором сама спрыгнула с верхней полки прямо в руки девочке. Другой домовик услужливо приоткрыл крышку. Чарли быстро, но аккуратно высыпала добрую половину изысканных листьев в карман и засыпала внутрь свой импровизированный чай.       — Вот так… С пирожными самое то! — прошептала она, перемешивая содержимое серебряной ложкой.       Чарли уже собиралась закрыть банку, когда в тишине коридора, ведущего к кухне, раздался отчётливый, размеренный стук каблуков. Это не был мягкий шаг Батлера или тяжёлая поступь отца. Это был резкий звук, от которого у Чарли похолодели кончики пальцев.       Матушка. Или мадемуазель Лакруа.       Домовики в ужасе исчезли с громким «хлоп!», оставив Шарлотту одну посреди кухни с открытой банкой чая в руках. Шаги приближались. Чарли среагировала мгновенно. С тихим шорохом она нырнула под массивный дубовый стол, едва успев прижать к себе банку с чаем. Плотная, тяжёлая скатерть с бахромой опустилась, словно занавес, скрывая её от остального мира. Сердце в груди колотилось так, будто пыталось вырваться.       Через секунду в кухню вошли. Чарли видела только обувь: идеально начищенные туфли отца и изящные, острые носки туфель Эллин.       Какого?..       — Если она уволится, это будет на твоей совести, Джеральд! — Эллин нервно ходила по кухне. — Лакруа — лучшая в своём деле, она учила дочерей виконтов!       — Вот пусть и возвращается к своим виконтам, — парировал отец. Чарли слышала, как он опëрся о столешницу прямо над её головой. — Наша дочь — не фарфоровая кукла. И кстати, раз уж мы здесь… Подай, пожалуйста, чайник. Кофе хочу. Устал как собака.       На кухне повисла звенящая тишина. Эллин замерла. Чарли видела, как её туфли резко развернулись к отцу.       — Подать… чайник? — голос матери стал опасно тихим. — Ты серьёзно, Джеральд? Я тебе что, горничная?       — Я просто попросил, Эллин. Ты стоишь рядом с плитой.       — Ах, кофе, значит?! Устал он! — вскипела Эллин.       Раздался металлический звон. Чарли зажмурилась. Бам! Чайник пролетел над полом и с грохотом врезался в стену, чудом не задев плечо отца.       — Мимо, ma chérie. У тебя всегда были проблемы с прицелом, — послышался невозмутимый, почти веселый голос Джеральда. — Раз с чайником не вышло, может, чашку подашь? Будь так добра.       Дзынь! Фарфоровая чашка разлетелась вдребезги о косяк двери.       — А сахарница? — Джеральд явно вошёл во вкус. — К горькому кофе нужно немного сладости, тебе не кажется?       Серебряная сахарница с грохотом пронеслась через всю кухню, рассыпая белый песок. Под столом Чарли едва сдерживала смех, зажимая рот ладонью. Это было лучше любого цирка!       — Сливки! — провозгласил отец.       Маленький сливочник пролетел следом, оставляя на кафеле белые брызги. Эллин уже не кричала — она просто швыряла в него всё, что попадалось под руку, доведённая его спокойствием до белого каления.       — И, пожалуй, тарелку с эклерами, — добавил Джеральд. — Ужина-то меня сегодня лишили, кажется?       Блюдо с пирожными пролетело над самой скатертью. Один эклер шлёпнулся на пол прямо перед Чарли, выплюнув порцию крема на её балетку.       — Джеральд Фрэнсис Эйвери, ты невыносим! Ненавижу тебя! — выкрикнула Эллин и, громко стуча каблуками, вылетела из кухни, хлопнув дверью так, что задрожали окна.       — Ты знала, за кого выходишь замуж, Эллин Элис Эйвери!       Наступила тишина. Лишь капли сливок мерно капали со стола на пол. Чарли осторожно приподняла край скатерти и увидела отца. Он стоял посреди этого хаоса — в окружении осколков фарфора, рассыпанного сахара и летающих эклеров — и совершенно спокойно поправлял манжету, ухмыляясь своим мыслям. Джеральд постоял ещё секунду, глядя на закрытую дверь, за которой скрылась Эллин, а затем медленно перевёл взгляд на край стола. Он выждал ровно столько времени, чтобы гневные шаги жены затихли в глубине коридора.       — Чарли, вылезай уже, — не оборачиваясь, спокойно произнёс он, стряхивая крупинку сахара с лацкана пиджака. — И банку поставь на место. Если ты думаешь, что носки твоих балеток не торчали из-под скатерти последние пять минут, то у меня для тебя плохие новости.       Шарлотта, красная как помидор — то ли от стыда, что её так легко поймали, то ли от смеха, — нехотя выбралась из своего убежища. Она аккуратно поставила злосчастную банку с чаем на край полки, стараясь не смотреть на разгром, который учинила мать.       — Ты видел, как она… — Чарли запнулась, указывая на разбитый фарфор. — Бам! И чашка в щепки!       — Видел, — ухмыльнулся Джеральд, наконец повернувшись к ней. — У твоей матери всегда был темперамент дракона, просто она обычно старается не поддаваться. Надеюсь, ты усвоила урок?       — Какой? Что у тебя нужно учиться, как правильно отворачиваться от летящей посуды? — хихикнула девочка, поправляя вишнёвое платьишко и брезгливо обходя растëкшийся по полу крем от эклера. Поднимать еду с пола она, разумеется, не собиралась.       — Нет, — Джеральд подошёл и легонько щёлкнул её по носу. — Урок в том, что спокойствие — это самое мощное оружие против любой ситуации. Помни об этом, когда завтра Лакруа начнёт заваривать свой особый чай.       Он подмигнул ей, давая понять, что прекрасно догадался о содержимом банки, и двинулся к выходу.       — А теперь марш в комнату, пока твоя матушка не вернулась за добавкой. И постарайся не наступить на сахар, Батлер очень расстроится, когда увидит это поле боя. Мне бы тоже не помешало сбежать отсюда, пока она не перешла к рукопашным приёмам.       Джеральд уже почти переступил порог кухни, но внезапно остановился. Он замер на мгновение, глядя в стену, словно что-то взвешивая, а затем медленно обернулся. Его лицо оставалось серьёзным, но в глубине зрачков плясали опасные искры.       — И вот ещё что, Чарли, — произнёс он тихим, вкрадчивым голосом. — Если что… мои папиросы и зажигалка лежат на столе в моём кабинете. На самом видном месте. Если ты, конечно, понимаешь, о чём я.       Он не стал дожидаться ответа, лишь коротко кивнул и окончательно скрылся в коридоре, оставив после себя лёгкий запах дорогого табака и шлейф негласного разрешения на хаос.       Шарлотта замерла, и в её памяти тут же всплыла история, которую отец рассказывал ей всего раз. Он вспоминал свои школьные годы в Хогвартсе — как он, будучи молодым и самоуверенным бунтарем, случайно сжёг дотла учебник по Истории магии, просто оставив непотушенную папиросу на краю пергамента. Огонь тогда сожрал не только его домашнюю работу, но и половину стола в гостиной Слизерина.       — Герострат… — прошептала Чарли, вспоминая его школьное прозвище. — Папенька, ты просто гений!       Герострат сжёг храм Артемиды, чтобы прославиться, а Джеральд Эйвери когда-то «случайно» избавился от ненавистного предмета. Это был не просто намёк — это было прямое руководство к действию на случай, если чай с водорослями не поможет. Если «Бостонское чаепитие» провалится, всегда можно устроить небольшой пожар в библиотеке для учебников географии или арифметики.       — Значит, папиросы в кабинете… — хитро прищурилась она. — Кажется, я сегодня добавлю в свой арсенал немного пиротехники.       Она бросила последний взгляд на разгромленную кухню и, стараясь не наступить на рассыпанный сахар, проскользнула к лестнице. В эту ночь ей определённо будет о чём написать Марлин.

***

      Ночью комната Шарлотты превратилась в штаб заговорщика. При тусклом свете свечи, стараясь не скрипеть пером, она быстро царапала ответ Марлин.       «Марлин, ты не представляешь, как вовремя прилетела Афина! Твои леденцы — это просто спасение, они очень вкусные. Спасибо за поддержку, мне и правда казалось, что я одна в этом сумасшедшем доме. Родители ведут себя как дети, только злые. Но папенька на моей стороне! Он даже понял мой план, но промолчал.»       Чарли сделала паузу, глядя на маленькую Лолиту, которая с любопытством склонила голову набок.       «Кстати, познакомься — это Лолита. Папа подарил мне её недавно. Она ещё совсем крошка, но очень храбрая. Отправляю её к тебе в первый полёт, будь с ней помягче!»       Шарлотта привязала записку к лапке совы, поцеловала в мягкую макушку и распахнула окно.       — Давай, девочка, к Марлин. Это твой первый полёт, не подведи!       Лолита ухнула, взмахнула крыльями и растворилась в ночном небе. Чарли долго смотрела ей вслед, чувствуя, как ночной воздух холодит лицо, а в кармане вишнёвого платья уже лежали трофейные папиросы, стянутые из кабинета отца.

***

      Утро началось с торжественного воцарения мадемуазель Лакруа в учебной комнате. Гувернантка выглядела ещё более натянутой, чем вчера, — видимо, ночной скандал с битьëм посуды не добавил ей душевного равновесия.       — Сегодня мы закончим с притоками Сены и перейдём к экспорту древесины, — сухо объявила она, усаживаясь в кресло.       На каком языке она разговаривала?..       На столе перед ней дымилась та самая чашка из тонкого фарфора. Лакруа, не изменяя своим привычкам, решила пить чай прямо на занятии, чтобы подчеркнуть своё превосходство и успокоить нервы. Тем временем как Чарли сидела тише воды, ниже травы. Она прилежно открыла учебник, но краем глаза следила за тем, как костлявые пальцы гувернантки тянутся к ручке чашки.       — Знание географии, мисс Эйвери, — поучительно начала Лакруа, поднося чашку к губам, — это то, что отличает леди от… от…       Она сделала первый, глубокий глоток своего изысканного французского сбора.       Шарлотта замерла. В воздухе отчётливо потянуло чем-то, что меньше всего напоминало розы, — густым солёным ароматом застоявшейся озёрной тины и старой рыбы. Лакруа замерла с чашкой у рта. Её глаза-щëлочки медленно начали расширяться, становясь похожими на два круглых блюдца.       — Что это… — прохрипела она, но вкус чернил уже начал действовать.       Когда мадемуазель открыла рот, чтобы возмутиться, Чарли едва не прыснула: зубы и язык гувернантки стали иссиня-чëрными. Бостонское чаепитие официально началось.       Комната наполнилась оглушительным, неестественным визгом. Мадемуазель Лакруа, выронив чашку, которая с глухим стуком покатилась по ковру, оставляя чернильный след, схватилась за горло. Её лицо, и без того не отличавшееся свежестью, пошло пятнами, а из открытого чёрного рта вырывались лишь нечленораздельные хрипы и карканье. Чернила в сочетании с озёрными водорослями подействовали безотказно.       Чарли поняла: это её звёздный час. Действовать нужно было быстро, пока гувернантка пребывала в состоянии полного шока и не могла адекватно мыслить.       Выудив из кармана вишнёвого платья похищенную папиросу и отцовскую серебряную зажигалку, Чарли с вызывающим видом чиркнула колёсиком. Крошечный огонёк заплясал, отражаясь в её расширенных от восторга глазах. Она аккуратно положила зажжённую папиросу прямо на раскрытую страницу ненавистного учебника географии — как раз туда, где красовалась карта с притоками Сены.       — Герострат одобряет! — прошептала она, отступая на шаг.       Сухая бумага вспыхнула мгновенно. Пламя, словно голодный зверь, с жадностью набросилось на переплёт, перекинулось на стопку тетрадей и за считанные секунды охватило весь лакированный стол. Сухой треск горящего дерева смешался с вонью палëной бумаги.       Мадемуазель Лакруа, наконец, обрела дар речи. Точнее, дар визга.       — Пожар! Горим! Сумасшедшая! Мятежница! — затормошенно вопила она, размахивая руками, отчего её чёрные зубы казались ещё страшнее на фоне бледного лица.       Шарлотта, отбежав к окну, заливалась звонким, безудержным смехом. Вид горящей географии и мечущейся в панике гувернантки доставлял ей почти физическое наслаждение. Это было лучше, чем все леденцы Марлин вместе взятые!       — Тушите, мадемуазель! Вы же говорили, что география — это стихия! — кричала Чарли сквозь смех, утирая слёзы, выступившие от дыма и веселья.       В полном отчаянии, не соображая, что делает, Лакруа схватила со стола заварочный чайник — тот самый, в котором ещё оставалась добрая половина рыбного настоя — и с размаху плеснула его содержимое в самый центр пламени.       Эффект превзошёл все ожидания.       Пш-ш-ш-и-и-х!       Вместо того чтобы погаснуть, огонь взвился вверх густым, вонючим столбом иссиня-чëрного пара. Комната мгновенно погрузилась в зловещий полумрак. Запах гари стал невыносимым, смешавшись с ароматом тухлой рыбы, который теперь, казалось, въелся в сами стены. Лакруа, кашляя и отплëвываясь, попыталась сбить пламя своим шёлковым платком, но тот лишь сразу занялся огнем. Гувернантка, вся в саже, с чёрным ртом и горящим платком в руке, выглядела как фурия из преисподней, которая только что проиграла битву за ад.       Паника на мгновение ослепила Лакруа, но когда языки пламени лизнули её дорогие кружевные манжеты, инстинкт самосохранения вытеснил истерику. Она резко выпрямилась, её чёрные губы плотно сжались, а в глазах вспыхнула холодная, почти безумная ярость. Она вспомнила, что не просто униженная женщина с рыбным привкусом во рту, а волшебница.       — Агуаменти! — рявкнула она, резко взмахнув палочкой, которую выхватила из складок платья.       Мощная струя ледяной воды ударила в стол, мгновенно подавляя огонь. Комнату заволокло густым паром, в котором шипели остатки учебников. В наступившей тишине был слышен только треск остывающего дерева и тяжёлое, хриплое дыхание гувернантки.       Чарли перестала смеяться. Улыбка медленно сползла с её лица, когда она увидела, как Лакруа медленно поворачивается к ней. Лицо женщины было перепачкано сажей, чепец съехал набок, а чёрная слюна стекала по подбородку, но палочка в её руке не дрожала.       — Ты… маленькая… дрянь, — прошипела она голосом, от которого у Чарли внутри всё похолодело. — Ты думала, это игра? Ты думала, я буду терпеть твои выходки вечно?       Лакруа сделала резкий, хлëсткий выпад палочкой, словно замахиваясь невидимым кнутом.       — Флагелло!       Воздух свистнул, и Чарли почувствовала, как по её плечам и спине полоснуло что-то раскалённое и невидимое. Боль была такой внезапной и острой, что она не смогла даже вскрикнуть — воздух просто застрял в лёгких. Это не было похоже на удар линейкой; это было так, будто её ударили молнией, которая впилась в самую плоть.       — Паршивая девчонка!       Второй удар пришёлся по ногам. Чарли дëрнулась, её колени подогнулись, и она замерла на месте, вцепившись пальцами в край подоконника. Ужас сковал её тело. Она не понимала, как это возможно — в их доме, где отец обещал защиту, эта женщина применяет боевое проклятие.       — Невоспитанная!       Адская боль прошила всё тело, от неё темнело в глазах. Чарли чувствовала, как вишнёвое платье поддаётся под невидимым кнутом, и каждая клеточка кожи кричала от огня. Она замерла, не в силах пошевелиться или убежать, глядя на Лакруа расширенными от шока глазами. Мир вокруг поплыл, превращаясь в мутное пятно боли и чёрного фарфорового блеска зубов гувернантки.       Шарлотта попыталась сжаться в комок, инстинктивно закрывая голову руками, но невидимые плети проклятия настигали её везде. Каждый новый свист воздуха отзывался невыносимым жжением, словно кожу живьём прижигали раскалённым железом.       — Перестаньте! Пожалуйста! — вскрикнула она, и её голос сорвался на хрип.       Она лихорадочно шарила рукой по карманам, надеясь нащупать свою палочку, но пальцы не слушались, онемев от шока. Шарлотта метнулась к сумке, брошенной у кресла, опрокидывая по пути чернильницу, но Лакруа лишь холодно усмехнулась, заметив её попытку сопротивления.       — Ищешь это, мерзкая девчонка? — Лакруа коротким пассом отбросила сумку Чарли в другой конец комнаты, прямо в лужу воды и пепла. — Ты не достойна магии. Ты достойна только розг!       Флагелло.       Новый удар пришёлся по предплечьям, которыми Чарли пыталась защитить лицо. Девочка вскрикнула и отлетела к стене, больно ударившись затылком. Она сползла на пол, тяжело дыша и чувствуя, как по спине разливается липкий жар. Её палочка была слишком далеко.       Она попыталась отползти, цепляясь ногтями за ковёр, но Лакруа медленно наступала на неё, возвышаясь над ней тёмной, пропахшей гарью и тиной тенью. Лицо гувернантки в дыму казалось маской демона, а чёрные от чая губы кривились в торжествующем оскале.       — Ты думала, папенька тебя спасёт? — прошипела она, занося палочку для очередного удара. — Здесь нет твоего отца. Здесь есть только ты и твоя тупость, которую я выжгу из тебя прямо сейчас.       Чарли зажмурилась, втягивая голову в плечи, ожидая нового удара. Она была совершенно беспомощна. Весь её боевой дух, вся дерзость Мэри Энн и эйверевская гордость рассыпались в прах. Девочка чувствовала, как по рукам бежит мелкая дрожь, а в голове пульсирует единственная мысль:       «Пожалуйста, кто-нибудь…»       В этот момент где-то в недрах дома Луиза, которая до этого спокойно сидела в своей комнате, резко схватилась за грудь. Перед её глазами на мгновение вспыхнула гостиная, затянутая дымом, и перекошенное лицо Лакруа с чёрными губами. Боль Чарли отозвалась в её собственном теле коротким, острым импульсом. Она не знала, как это работает, но она видела.       И это было не в первый раз.       Ранее, когда Луиза была первокурсницей, подобное уже происходило. То самое убийство единорога, когда рядом с ней был Барти…       Дверь гостиной не просто открылась — она влетела внутрь от мощного удара.       — Прекратите! — голос Луизы сорвался на крик, который эхом отразился от стен.       Она влетела в комнату, едва не сбив с ног застывшую в замахе гувернантку. Луиза, не раздумывая, бросилась к Чарли, закрывая её собой, буквально вминая сестру в холодный пол, чтобы защитить от невидимых плетей.       — Уйдите от неё! Уйдите сейчас же! — Лу задыхалась, её глаза горели таким яростным светом, какого Чарли никогда у неё не видела.       Следом за ней в комнату ворвались Джеральд и Эллин. Они задержались в холле, продолжая свой бесконечный спор о документах, и этот шум наверху заставил их прерваться на полуслове. Отец замер на пороге, и его лицо мгновенно превратилось в маску из живого гранита. Он увидел дымящийся стол, скорчившуюся на полу Шарлотту в разорванном платье и Лакруа с занесённой палочкой.       — Экспеллиармус! — коротко и страшно выкрикнул Джеральд.       Палочка Лакруа вылетела из её руки с такой силой, что женщина отлетела к стене, больно ударившись плечом.       — Что здесь… — Эллин начала было говорить, но замолкла, когда её взгляд упал на Чарли. Её дочь, всегда такая гордая и шумная, теперь лежала на полу, содрогаясь от беззвучных рыданий в руках Луизы. На обнажённых руках девочки уже начали проступать багровые, вздувшиеся полосы от Флагелло.       — Ты… — Джеральд сделал шаг к Лакруа, и воздух вокруг него начал вибрировать от чистой, неконтролируемой магии. — Ты посмела применить боевое проклятие к моему ребёнку? В моём доме?       Эллин стояла белая как полотно. Её строгие правила, её «дисциплина» и «лучшая гувернантка виконтов» обернулись чем-то грязным и преступным. Она посмотрела на свои руки, которыми ещё вчера подписывала контракт с этой женщиной, и её передернуло от отвращения.       — Лу… — прошептала Чарли, вцепившись в кофту сестры. — Лу, она… она била меня…       Луиза крепче прижала её к себе, чувствуя, как внутри неё закипает холодная ненависть к этой женщине. Связь между сёстрами сейчас была натянута как струна: Лу чувствовала каждый всполох боли Чарли, а Чарли — ту безумную решимость, с которой сестра пришла ей на помощь.       Джеральд не шевелился, но от него исходила такая волна ярости, что воздух в комнате казался густым и едким. Он медленно подошёл к Лакруа, которая вжалась в стену, пытаясь прикрыть испачканное сажей лицо.       — Флагелло? — голос отца был тихим, вкрадчивым и оттого абсолютно леденящим. — Ты применила пыточное заклинание к тринадцатилетней девочке? В Министерстве за это дают десять лет Морканта без права переписки. Ты понимаешь это, ничтожная ты женщина?       — Она… она подожгла стол! Она отравила мой чай! — взвизгнула Лакруа, тыча пальцем в сторону Чарли, которую Луиза судорожно прижимала к себе. — Это не ребёнок, это отродье дьявола! Она невоспитанная, наглая девка…       — Замолчите! — Эллин сделала шаг вперёд, и её голос перекрыл визг гувернантки. Она выглядела так, словно сама была готова применить проклятие. — Вы посмели поднять руку на мою дочь? Вы, которую я впустила в этот дом и которой доверила образование наследницы Эйвери?       В этот момент Джеральд и Эллин, которые ещё пять минут назад ненавидели друг друга, стояли плечом к плечу. Их взаимные обиды и бракоразводные документы мгновенно превратились в пепел перед лицом угрозы их ребенку.       — Я требую объяснений! — рявкнул Джеральд, взмахнув палочкой, отчего шторы на окнах плотно задëрнулись, превращая гостиную в комнату для допросов. — Кто дал Вам право использовать боевую магию? Вы в курсе о сто сороковой статье конституции Магической Великобритании, в которой сказано про жестокое обращение к детям?       — Право?! — Лакруа окончательно потеряла рассудок от страха и ярости. Её чёрные зубы обнажились в оскале. — Вы оба виноваты! Вы — слабый, бесхребетный человек, Джеральд! Вы потакаете её капризам, Вы мягкотелый глупец, который не может удержать порядок даже в собственной спальне, не то что в стране! Вы никчёмный мужчина и…       Она не успела договорить. Эллин, чьи движения всегда были медленными и грациозными, сорвалась с места. Она подошла к Лакруа вплотную, и её глаза сузились, а затем… Затем она влепила ей звонкую пощечину.       — Как Вы смеете?! — прошипела Эллин. — Как Вы посмели открыть свой грязный рот в адрес этого человека?       — Но миссис… — пискнула гувернантка, отшатываясь.       — Замолчите! — Эллин ударила ладонью по стене рядом с головой Лакруа. — Вы можете ненавидеть меня, Вы можете ненавидеть мои методы, но не смейте оскорблять моего мужчину! Вы — никто. Грязь на подошве его ботинок. И если я ещё раз услышу хоть одно слово против Джеральда из Ваших почерневших уст, я лично позабочусь о том, чтобы Вы не смогли произнести больше ни одного заклинания до конца своей жалкой жизни!       Джеральд на мгновение замер, удивленно вскинув брови. Он посмотрел на Эллин — на ту женщину, с которой боролся последние месяцы, — и увидел в её глазах не холодную леди, а разъярëнную женщину, защищающую свою семью. Именно такую Эллин он обожал всем своим сердцем.       — Эллин… — тихо произнёс он, но она лишь коротко кивнула ему, не отрывая взгляда от врага.       — Вызывай мракоборцев, Джеральд, — твёрдо сказала она. — А я пока прослежу, чтобы эта мадемуазель не вздумала трансгрессировать.       Чарли, шмыгая носом на руках у Луизы, во все глаза смотрела на родителей. В этот момент, среди запаха гари и рыбного чая, она впервые за долгое время увидела их не врагами, а единым целым.       Эллин перевела дыхание, её грудь бурно вздымалась. На мгновение она повернулась к Джеральду, и лёд в её глазах сменился странной, почти забытой нежностью. Она смотрела на него так, словно сквозь усталого чиновника внезапно проглянул тот самый дерзкий слизеринец, в которого она когда-то влюбилась.       — Джеральд… — мягко начала она, но тут же тряхнула головой и сузила глаза. — Если ты сейчас же не вызовешь мракоборцев и не уберëшь эту дрянь из моего дома, я стукну тебя чем-нибудь потяжелее чайника! Живо!       Джеральд уже потянулся к палочке, но внезапно замер, и на его лице промелькнула тень горькой иронии. Он медленно поднял руки ладонями вверх, глядя на жену тяжёлым, многозначительным взглядом.       — Ma cherie, ты забыла, — тихо, почти шёпотом произнёс он.       Эллин замерла, её гнев на секунду сменился сочувствием, но она тут же тряхнула головой, возвращая себе властный вид.       — Мерлин, ничего в этом доме без меня не могут! — в сердцах воскликнула она, вскидывая свою изящную палочку. — Только и умеете, что посуду бить да столы поджигать.       Она сделала чёткое, уверенное движение рукой, вызвав в памяти самый счастливый момент своей жизни — день, когда она впервые взяла новорождённую Луизу на руки.       — Экспекто Патронум!       Из кончика её палочки вырвалось ослепительное серебряное облако, которое быстро обрело форму. Огромная, величественная чёрная лошадь мягко приземлилась на пол. Животное повело ушами, обдавая комнату волной спокойствия и холодной силы, а затем, повинуясь взмаху руки Эллин, стремительно вылетело сквозь закрытое окно, превратившись в яркую комету, летящую в Министерство.       В дверях бесшумно возник Батлер. Его лицо было бледнее обычного, но руки не дрожали.       — Иди, — бросила вслед Эллин и повернулась к Батлеру. — Уводи их.       Когда девочки скрылись за дверью под присмотром старого слуги, в ванной комнате Луиза наконец смогла выдохнуть. Она усадила Чарли на край мраморной ванны. Батлер уже открывал флакон с бадьяном.       — Лу… — прошептала Чарли, морщась от резкого запаха лекарства. — Откуда ты узнала? Ты ворвалась так быстро, будто стояла за дверью…       Луиза на мгновение замерла, глядя на свои бледные пальцы. Её лицо выражало полное замешательство.       — Я не стояла за дверью, Шарлотта, — медленно произнесла она, и её голос дрогнул. — Я сидела у себя, читала… И вдруг всё потемнело. Я словно оказалась на твоём месте. Я видела стол в огне, видела её страшный чёрный рот… И почувствовала такую боль в спине, что едва не закричала. Я просто поняла, что если не прибегу сейчас, случится что-то непоправимое.       Она подняла глаза на сестру, и в них отразился настоящий испуг.       — Я не знаю, как это произошло. Я просто… я была тобой в ту секунду.       Чарли замерла, забыв о боли.       — Значит, ты теперь будешь знать всё обо мне? — Чарли попыталась слабо улыбнуться, хотя губы ещё дрожали.       Снизу донëсся тяжёлый стук в парадную дверь и властные голоса — мракоборцы прибыли.       Мракоборцы действовали быстро и безжалостно. Лакруа, окончательно потерявшую человеческий облик из-за чёрных пятен на лице и истерики, вывели из поместья в кандалах. Её визги о «неблагодарных аристократах» затихли лишь тогда, когда она трансгрессировала вместе с работниками Министерства магии.       И слава Мерлину.

***

      Ночью Чарли проснулась от собственного крика, который застрял комом в горле. Комната была залита холодным лунным светом, но ей казалось, что тени по углам всё ещё пахнут гарью и солёной озёрной тиной. Спина горела, хотя мазь Батлера должна была унять боль.       Бессонница давила на виски. Чарли ворочалась, кутаясь в одеяло, но мысли, словно назойливые насекомые, не давали покоя.       — Как Лу могла это видеть? — прошептала она в пустоту.       Связь между ними не всегда была крепкой, но то, что случилось днём — эта вспышка чужих глаз, эта разделённая на двоих боль — пугало до дрожи. Чарли невольно вспомнила странный, обрывочный рассказ Батлера о «той самой девочке», когда старый слуга сравнивал её с ней. Та самая девочка, о которой Батлер вспоминает с такой грустной теплотой. Шарлотта никак не могла выкинуть её из головы.       Она встала с кровати, стараясь не тревожить ноющую спину, и подошла к окну. Лунный свет падал на её руки, и ей казалось, что она всё ещё видит тени багровых полос под кожей.       «Она велела ему учиться… — пронеслось в мыслях у Чарли. — Она была доброй. Так почему же в нашей семье её имя нельзя упоминать?».       Батлер как-то проговорился, что эта девочка, жившая несколько десятилетий назад, была «белой вороной». В роду Эйвери, где гордились чистотой крови и холодным величием, её доброта и дружба со слугами считались слабостью, почти безумием. Она учила домовиков и Батлера, тогда ещё совсем юного помощника, читать и писать, считая, что знания принадлежат всем. Для семьи это стало позором, предательством идеалов рода. Её след стёрли из родословного древа, а её судьба осталась неизвестной.       Девочка села на кровати, обняв колени. В этот момент она почувствовала странное тепло в груди — не своё, а чужое, ровное и успокаивающее. Лу. Она не спала. Где-то там, через стены, сестра тоже смотрела в потолок, и Чарли физически ощущала её беспокойство.       Эта невидимая нить, связавшая их сегодня, казалась одновременно и спасением, и ловушкой. Если Луиза может чувствовать её боль, значит, она никогда не будет по-настоящему свободна в своих тайнах. Но с другой стороны… В этом доме она больше никогда не будет одна.       Шарлотта накинула на плечи халат, стараясь не задевать саднящие плечи, и босиком выскользнула в коридор. Ей не хотелось спать, ей хотелось очутиться в кабинете папеньки. Там, где всегда было хорошо.       Она бесшумно спустилась по лестнице, надеясь, что Джеральд всё ещё там. Но, приблизившись к массивной дубовой двери, Чарли замерла. Из-за створки доносились голоса. Не крики, не звон посуды, а тихий, изломанный разговор, от которого веяло тяжелой усталостью.       — Мы не можем просто сделать вид, что сегодня ничего не произошло, Эллин, — голос отца звучал глухо. — Эта женщина едва не искалечила Шарлотту под нашим носом. Мы так увлеклись этим, что проглядели врага в собственном доме.       — Я знаю, Джеральд. Поверь, я виню себя не меньше твоего, — в голосе матери не было привычного холода, только бесконечная печаль. — Посмотри на нас. Мы ведь превратили жизни девочек в чëрти что.       Чарли прижалась ухом к холодному дереву, затаив дыхание.       — Развод сейчас… это будет последним ударом по ним, — продолжил Джеральд. Послышался скрип кресла. — Давай сделаем паузу? Мы оба на эмоциях, мы оба натворили дел. Но у нас есть дети. Нельзя оставлять их на произвол судьбы.       — Пауза, — эхом отозвалась Эллин. — Возможно, ты прав. Нам нужно время. Столько лет в браке и пустить это коту под хвост…       Чарли почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Это не было «долго и счастливо», но это было перемирие. Тихая гавань после шторма. Она стояла в тёмном коридоре, слушая, как родители впервые за это время говорят друг с другом, а не друг против друга.       Внутри у Шарлотты всё словно расцвело. Та невидимая тяжесть, что давила на грудь, заставляя её дерзить и строить козни, вдруг испарилась. Она шла по тёмному коридору обратно в свою спальню, и ей хотелось танцевать. «Пауза!» — это слово звучало для неё слаще, чем любые обещания Марлин о каникулах. Впервые за долгое время она чувствовала себя не просто проблемным ребёнком в разваливающемся браке, а частью чего-то целого.       Теперь… теперь они могут помириться!

***

      Утро выдалось солнечным. Золотистые лучи пробивались сквозь высокие окна столовой, заставляя серебро на столе сиять. Чарли влетела в комнату, уже готовая к привычному завтраку в компании одной лишь молчаливой Луизы, но замерла на пороге.       Во главе стола сидел Джеральд. Он не спешил, не проверял часы и не выглядел так, будто хочет сбежать в Министерство магии при первой же возможности. Он читал «Ежедневный пророк», лениво помешивая кофе, а напротив него… напротив него сидела Эллин. Она была в домашнем шёлковом платье и спокойно намазывала джем на тост.       — Доброе утро, папенька! — Чарли подбежала к нему и, нарушая все правила этикета, которые так пыталась вбить в неё Лакруа, обняла его за шею.       — Доброе утро, маленькая разбойница. Или Герострат-младшая? — ухмыльнулся Джеральд, откладывая газету и похлопав её по руке. — Как плечи? Батлер говорит, что следов почти не осталось.       — Почти! — Чарли плюхнулась на свой стул рядом с Луизой, которая уже сияла от тихой радости. — Теперь это мои «боевые шрамы». Буду рассказывать в Хогвартсе, что сражалась с бандой дементоров.       Эллин мягко улыбнулась, и эта улыбка не была дежурной маской для гостей.       — Давай обойдёмся без дементоров, Шарлотта. Нам хватило одного экзамена по географии. Джеральд, передай мне сливки, пожалуйста.       Отец спокойно протянул ей сливочник. Не так, как делала это Эллин. Между ними больше не было ненависти или напряжения. Только абсолютно другое чувство. Такое… осторожное, хрупкое, но настоящее.       Чарли посмотрела на Луизу и под столом легонько сжала её колено. Лу ответила тем же.       — И к слову, — внезапно отозвался Джеральд. — До начала учебного года тебя продолжит учить Бонни.       Да! Победа!       Шарлотта аж заулыбалась, засияла от радости и представила, как хорошо, что рядом с ней будет её любимая домовая эльфийка.       «Теперь я знаю, о чём можно будет рассказать Марле!» — пронеслось в мыслях Шарлотты.