Мемуары аристократки

      — Шарлотта, ты готова?       Голос Эллин Эйвери, пронзительно-чистый и тонкий, словно лезвие скальпеля, вспорол утреннюю тишину холла. Мать замерла у подножия массивной дубовой лестницы. Её руки покоились на талии, а взгляд — острый, рентгеновский — медленно сканировал фигуру дочери. Она проверяла каждую деталь: от безупречного канта дорожного платья до последней пуговицы, застёгнутой наглухо, как того требовал этикет.       Шарлотта стояла в самом центре вестибюля, окутанная невидимым облаком дорожной лихорадки. В одной руке она сжимала кованую клетку, где в полудреме замерла сова Лолита. Птица, обычно напоминавшая пернатый ураган, сегодня словно прониклась торжественностью момента и лишь изредка деликатно переступала когтистыми лапами по жëрдочке. В другой руке Чарли бережно держала стеклянный террариум. Там, среди влажного мха, восседала жаба Жаклин — её надменный, философский взгляд идеально резонировал с чопорной атмосферой поместья.       Рядом высился монументальный кожаный чемодан с серебряной оковкой и вытисненным гербом рода Эйвери. В его недрах покоилось всё то, что предписывал строгий фолиант из Академии: наборы для каллиграфии, фолианты по высшей трансфигурации и ряды флаконов из тёмного стекла. Форму, по заверению мадам Максим, обещали выдать уже по прибытии.       Эллин сократила дистанцию, подойдя к дочери почти вплотную. Тонкие пальцы в безупречной перчатке коснулись воротничка Шарлотты, поправляя его на едва уловимую долю миллиметра, добиваясь той самой абсолютной симметрии, которая служила пропуском в высшее общество.       — Шармбатон — это не просто школа, Шарлотта, — произнесла Эллин. Её голос, тихий и глубокий, проникал в самую суть. — Фортуна расщедрилась, так сумей воспользоваться этим даром. После того… прискорбного инцидента с мадемуазель Лакруа, наше доброе имя нуждается в новых красках. То, что эта женщина коротает дни в Морканте, — лишь логичный финал её вопиющей бездарности. Но ты…       — Но я должна доказать, что достойна программы обмена, бла-бла-бла, — Чарли беспардонно перебила мать, картинно закатив глаза.       Заголовки «Ежедневного пророка» всё ещё смаковали подробности падения её бывшей гувернантки. Хвала Мерлину, мадам Лакруа теперь была надёжно спрятана за решёткой, подальше от детей и здравого смысла.       Мать отступила на шаг, и в её взгляде на мгновение вспыхнула борьба между врождённой суровостью и невольной гордостью.       — Помни о манерах. Людей в первую очередь волнует не твой пассаж палочкой, а то, с каким достоинством ты несёшь свою фамилию среди чужаков. Ты — Эйвери. Не разочаруй нас.       — Матушка, а можно хоть сегодня без этого пафоса? — Чарли дерзко усмехнулась. — От него уже скулы сводит. Честное слово, готова вывернуть весь сегодняшний завтрак прямо на этот идеальный пол. Ты где такие заумные речи вычитала? Небось в романах этого Бадегизеля Романтико?       — Шарлотта! — всплеснула руками Эллин, в ужасе от такой вульгарности.       В этот момент в холле показался Джеральд. Он, как и всегда, не спешил. Его походка дышала той властной, ленивой уверенностью, которая заставляла замолкать даже самых заносчивых лордов. С годами Шарлотта начала признавать: её отец чертовски хорош в искусстве производить впечатление.       — А я, между прочим, солидарен с Чарли. Мы здесь все свои, — Эйвери-старший расплылся в своей коронной, чуть хулиганской ухмылке. — Ну-ка, иди сюда, маленькая негодница!       Пока в других чистокровных домах любое проявление чувств клеймили как слабость, граничащую с неприличием, Джеральд с видимым удовольствием сгрëб дочь в охапку. Он смотрел на неё с такой нескрываемой нежностью, будто она была единственным настоящим сокровищем во всём этом огромном доме. Впрочем, для мистера Эйвери так оно и было.       Джеральд мягко отстранился, но его руки всё ещё лежали на плечах дочери. Внезапно веселость исчезла из его взгляда, уступив место той серьёзности, которую он обычно приберегал для судебных разбирательств в Визенгамоте. Он внимательно посмотрел на Шарлотту, словно пытался запечатлеть в памяти этот образ — ещё по-детски угловатую, но уже такую характерную девушку в дорожном платье.       — Запомни, Чарли, — голос отца зазвучал тише, приобретая вес старинного заклинания. — Береги платье снову, а честь — смолоду.       Чарли замерла. Она знала, что за этой простой, почти пословично-бытовой фразой скрывался фундамент их мира. Джеральд говорил не об аккуратных манжетах и не о вежливых книксенах перед преподавателями Шармбатона. В его устах честь была синонимом невидимого щита.       Шарлотта поняла: отец напоминал ей, что фамилия Эйвери — это не только привилегия, но и тяжёлая ноша. Один неверный шаг, проявленная слабость или потеря лица перед французскими снобами — и пятно ляжет на весь род, который и так балансировал на грани после скандала с Лакруа. Отец просил её быть безупречной, но не ради светских сплетен, а ради того, чтобы их имя продолжало звучать с достоинством, внушая если не любовь, то неоспоримое уважение.       Джеральд не стал пускаться в долгие напутствия. Он лишь коротко, отрывисто кивнул ей — мужской, почти воинский жест. В этом скупом движении головы было всё: и его безмолвная поддержка, и вера в её силы, и приказ не сдаваться.       Ох уж эти отцы. Все они такие!       Или это только у Чарли такой?       Шарлотта выпрямила спину, чувствуя, как внутри, под вишнёвой тканью платья, расправляется та же стальная пружина, что была в её отце. Она коротко кивнула в ответ, принимая этот негласный договор.       — Я не подведу, папенька, — серьёзно ответила она, и в её глазах на мгновение сверкнул огонёк, что был присущим всем членам рода Эйвери. Было в нём что-то… чарующее.       — Отлично, — Джеральд одобрительно улыбнулся. — Ну, в добрый путь?

***

      Трансгрессия отозвалась в теле коротким, резким сжатием, и уже через секунду сырой английский воздух сменился изысканным ароматом парфюма, свежей выпечки и лёгкой ноткой озона. Семья Эйвери стояла в самом сердце магического вокзала Парижа — скрытого от посторонних глаз терминала, спрятанного за невидимой завесой вокзала Сен-Лазар.       Это место не имело ничего общего с суетой привычной для Чарли платформы «Девять и Три четверти». Здесь царила атмосфера торжественного спокойствия и безупречного вкуса. Высокие своды, выполненные из ажурного белого чугуна и стекла, пропускали мягкий утренний свет, который дробился на тысячи бликов на безупречно чистом мраморном полу. Никто не бежал, не толкался и не выкрикивал названий станций. Пассажиры неспешно прогуливались вдоль платформы, обмениваясь сдержанными приветствиями.       А в центре этого архитектурного великолепия, окутанный лёгким серебристым туманом, застыл…       Поезд «Магическая Заря».       Он был настоящим произведением искусства. Его обтекаемый корпус, выкрашенный в глубокий серебристо-голубой цвет, казался отлитым из цельного слитка лунного металла. Окна вагона представляли собой тончайшие магические витражи: когда поезд стоял, они переливались нежными пастельными цветами, но стоило ему тронуться, как изображения на стёклах начинали оживать, показывая летящих птиц или распускающиеся цветы.       Чарли завороженно смотрела на это великолепие. Это не был просто транспорт — это был летящий дворец. Через приоткрытые двери вагонов она видела внутреннее убранство: тяжёлые портьеры, мягкие кресла, обитые лазурным бархатом, и небольшие столики из красного дерева. На каждом из них уже стояла тончайшая фарфоровая посуда, а в воздухе плыл манящий аромат чая с бергамотом и свежих макаронс.       — Вот это я понимаю — уровень, — прошептала Шарлотта, поудобнее перехватывая клетку с Лолитой. — Кажется, Англия безнадёжно застряла в средневековье со своим углем и паром…       Джеральд удовлетворённо хмыкнул, окинув платформу взглядом ценителя. Безупречность вокзала и поезда была под стать его собственному статусу. Эллин же лишь слегка кивнула, поправляя перчатку.       — В Шармбатоне красота — это тоже своего рода магия, помни об этом, — заметила мать.       Прохожие на платформе напоминали не столько путешественников, сколько гостей на закрытом королевском приёме. Здесь не было места пыльным английским дорожным плащам или поношенным шляпам — каждый сантиметр ткани кричал о статусе, древности рода и заоблачном количестве галлеонов на счетах в Гринготтсе. Или какой там у французов банк?..       Шарлотта завороженно наблюдала за тем, как мимо скользят фигуры, чьи наряды казались воплощением невозможного.       Чуть поодаль стояла высокая ведьма, чья мантия была соткана из живого полумрака и звёздной пыли. Ткань глубокого иссиня-чëрного цвета постоянно находилась в движении: по подолу медленно проплывали туманности, вспыхивали далекие сверхновые и мерцал Млечный Путь. Казалось, женщина накинула на плечи лоскут самого космоса.       «Хочу такую же мантию!..» — мысль безнадёжно пульсировала в висках.       Мужчины не уступали дамам в изысканности. Шарлотта заметила пожилого колдуна, чей сюртук был сшит из чешуи серебряного дракона — при каждом шаге он переливался холодным металлическим блеском, отбрасывая на мраморный пол слепящие блики. Его трость из белого дерева венчал набалдашник в виде спящего феникса, который изредка приоткрывал один глаз, сделанный из чистейшего рубина.       Наверное, папеньке подошёл бы точно такой же.       Группа французских студентов в строгих костюмах проходила мимо, и их одежда меняла оттенок в зависимости от освещения — от нежно-лавандового до глубокого изумрудного. На плечах одной молодой волшебницы золотые нити превращались в крошечных механических птиц, которые перелетали с плеча на плечо и тихо щебетали ей на ухо последние сплетни Парижа. А вместо обычных часов на цепочках у многих были магические астролябии, показывающие положение планет, а дамские шляпки украшали живые цветы, которые не увядали и продолжали источать тонкий аромат весеннего сада прямо посреди вокзала.       Даже воздух здесь казался гуще от обилия заклинаний, наложенных на дорогую одежду для поддержания её идеальной формы.       — Посмотри на ту мантию с туманностями, папенька! — шепнула Чарли, кивнув в сторону «космической» дамы. — Кажется, моё дорожное платье теперь выглядит как мешок из-под картошки… Хочу такое же!       — Глупости, — отрезал Джеральд, хотя его взгляд тоже задержался на магическом шедевре. — Твоё платье выглядит куда лучше. Впрочем, если ты так сильно хочешь, я могу заказать тебе такую же мантию.       — Правда?       — Само собой, Чарли. Хоть раз я тебе отказывал? — И в правду, папенька никогда не отказывал ей в её хотелках.       Вскоре поезд дал финальный гудок.       Ступив на лакированную подножку «Магической Зари», Шарлотта почувствовала, как по телу прошла мелкая, неприятная дрожь. Физически это ощущалось так, будто её внутренности внезапно превратились в холодный кисель. Ладони, сжимавшие ручку террариума, стали влажными, а во рту появился отчётливый металлический привкус страха. Морально она была натянута как струна. Одно дело — дерзить матери в уютных стенах поместья, и совсем другое — оказаться один на один с чужой страной и школой, где её никто не знает. Гордость Эйвери сражалась внутри неё с маленькой испуганной девочкой, которой хотелось бросить чемоданы и спрятаться в отцовском кабинете.       Чарли обернулась. Родители и сестра стояли на платформе, окружённые сияющей роскошью вокзала.       — Иди ко мне, — тихо произнёс Джеральд.       Шарлотта сорвалась с места и буквально влетела в объятия отца. Она уткнулась носом в его дорогое суконное пальто, вдыхая родной запах табака, старой кожи и едва уловимой магии. Она обнимала его долго, отчаянно, словно пытаясь впитать в себя его уверенность и силу на месяцы вперёд. В этот момент ей было плевать на этикет и на то, что на них смотрят люди в космических мантиях. Папенька был её единственным настоящим якорем.       — Всё, беги, — он ласково отстранил её, но в его взгляде Чарли прочитала: «Я рядом, даже если я далеко».       Она выпрямилась, сглотнула ком в горле и повернулась к остальным.       — До свидания, матушка. Луиза, — бросила она сухо, едва кивнув.       В этом коротком прощании не было ни тепла, ни грусти. Эллин ответила коротким, оценивающим кивком, а Луиза лишь печально опустила глаза, чувствуя холод сестры.       Когда двери вагона с мелодичным звоном закрылись и поезд плавно, без единого толчка, двинулся вперёд, Шарлотта нашла своё купе. Она захлопнула за собой тяжёлую дверь из красного дерева и опустилась в мягкое бархатное кресло.       Тишина.       Только приглушённый стук колёс и шелест витражных окон.       Чарли откинула голову на спинку и закрыла глаза. Внезапно, вопреки ожиданиям, её накрыло волной колоссального, почти пугающего облегчения. «Наконец-то», — пронеслось в мыслях. Тяжёлый, контролирующий взгляд Эллин больше не жёг ей затылок. Тихая, всепонимающая и вечно сочувствующая Луиза больше не отражала её собственную боль, заставляя чувствовать вину.       Так вот как ощущается настоящая… свобода?       Чарли потянулась к сумке, достала «Унесённые ветром», которые она взяла заранее с собой, дабы было чем занять себя в дороге, и открыла её на первой странице.       Ну что, леди О’Хара, теперь остались вы с Чарли вдвоём?       Почти вдвоём…       Стоило поезду набрать скорость, оставив позади суету платформы, как тишина купе начала давить на уши. Шарлотта смотрела на страницы «Унесённых ветром», но буквы расплывались. Внезапно, словно ледяная волна, её накрыла резкая, колючая тоска. Она вдруг поняла, что в этом сияющем серебристо-голубом мире она абсолютно одна. Рядом не было тех, кто составлял её истинную свиту, её личную гвардию.       Валькирий.       Шарлотте до боли не хватало Марлы рядом — её безудержного смеха, готовности ввязаться в любую авантюру и того особого блеска в глазах, когда они вместе замышляли очередную шалость. Марлин была её щитом и её мечом одновременно. Той, кто понимал Чарли без лишних слов.       Она вспомнила добрую Мэри, которой неведомо слово «осудить». Макдональд всегда знала, когда нужно протянуть руку помощи или просто молча посидеть рядом, сглаживая острые углы всей ситуации своей мягкостью. Без её спокойного присутствия мир казался слишком резким и холодным.       И, конечно, Лилс. Умная, принципиальная Лили, в которой гриффиндорская искра порой разгоралась в настоящее пламя. Они могли часами спорить о заклинаниях или книгах, и Лили была единственной, кто не боялся открыто ставить Чарли на место. В этом противостоянии умов Шарлотта находила истинное удовольствие.       — Мои Валькирии, — прошептала Чарли.       Она представила их сейчас в Хогвартсе: Большой зал, шумные столы, привычные ароматы тыквенного сока и старого камня. А она здесь — в окружении бархата и фарфора, среди чужих людей, говорящих на другом языке. Франция может забрать её тело, но её сердце всё ещё принадлежало их маленькой группе подруг.       Вскоре в коридоре послышался мелодичный звон колокольчика. Это не был грохот тяжёлой тележки «Сладкого королевства», к которому она привыкла в Хогвартс-экспрессе. Здесь всё было иначе. Дверь купе плавно отъехала в сторону, и на пороге появилась миниатюрная старушка в безупречном переднике, расшитом мелкими незабудками. В руках она держала изящное серебряное блюдо, на котором возвышались золотистые бриоши, крошечные эклеры и кростаты с ягодами. От блюда исходил тонкий аромат ванили и флердоранжа.       — Вам что-нибудь нужно, мадемуазель? — ласково спросила она, и её улыбка была по-настоящему доброй.       Чарли на мгновение замешкалась, сравнивая эту элегантную подачу с привычными тыквенными котелками и лакричными палочками в шуршащих обëртках. Всё здесь было слишком… стерильным. Слишком аккуратным.       — Спасибо, — ответила Шарлотта, стараясь, чтобы её французский звучал не хуже, чем у матери.       Она осторожно взяла одну пухлую, ещё тёплую бриошь и чашку чая в прозрачном фарфоре. Старушка кивнула и так же бесшумно, как вошла, исчезла в коридоре. Чарли откусила кусочек выпечки. Тесто было воздушным, нежным, буквально таяло на языке, но… Это была не та еда. Она невольно вспомнила сытные пироги с почками из Большого зала Хогвартса и горы жареного картофеля, который они с Валькириями поглощали после занятий.       «Слишком изысканно. Одной такой булкой сыт не будешь», — ворчливо подумала она, прихлëбывая чай.       Она сравнивала каждую мелочь. Бархатные кресла «Зари» против поцарапанных деревянных скамей «Хогвартс-экспресса». Витражные окна против забрызганных дождём стёкол английского поезда. Тихий перезвон фарфора против весёлого гула и криков в коридорах, когда кто-то выпускал навозную бомбу. И каждый раз сравнение было не в пользу Франции. Там, в Хогвартсе, всё было настоящим, живым, пропитанным историей и лёгким хаосом. А здесь — словно в дорогом музее, где боишься лишний раз пошевелиться, чтобы не разбить что-нибудь ценное.       «Там лучше, — упрямо подумала она, глядя на своё отражение в витраже. — Там — дом».       Она посильнее вжалась в мягкую спинку кресла и снова открыла книгу. До Шармбатона оставалось несколько часов, и Чарли была твёрдо намерена провести их, вновь представляя себя Скарлетт О’Харой.       Дверь купе снова мягко скользнула в сторону, но на этот раз за ней стояла не горничная с бриошами. На пороге возвышалась фигура, которая явно не вписывалась в стереотипный образ хрупкой французской нимфы.       Девочка была необычайно высокой и статной, с приятной полнотой, которая делала её похожей на ожившую античную статую, если бы не её странный, почти бунтарский вид. У неё была короткая стрижка под мальчика, а огненно-рыжие вихры забавно топорщились в разные стороны. На носу сидели крупные очки в роговой оправе, за которыми прятались любопытные карие глаза.       — Привет, — произнесла незнакомка на безупречном французском, но с какой-то особенной, мягкой интонацией. — Можно я подсяду к тебе?       Шарлотта оторвалась от «Унесённых ветром» и приподняла бровь, оценивая гостью. Вид этой рыжей девчонки был настолько далёк от привычной безупречности, что Шарлотта почувствовала мгновенный укол симпатии.       — Почему бы и нет? Садись, — Чарли кивнула на кресло напротив, захлопывая книгу, но оставив палец между страниц.       Девочка широко улыбнулась, и эта улыбка была такой искренней, что в купе словно стало светлее. Она тяжело опустилась в бархатное кресло, которое под её весом даже не скрипнуло (магия, не иначе), и поправила очки.       — Какие красивые и необычные у тебя животные! — рыжеволосая кивнула на террариум. — Меня зовут Софи. Софи Силенс. А ты, судя по книге на английском языке и этому взгляду «я вас всех прокляну», — ты та самая британская студентка по обмену?       Чарли невольно усмехнулась. Прямолинейность Софи напомнила ей Марлин. Это было так необычно, что Шарлотта впервые за всю поездку по-настоящему расслабила плечи.       — Шарлотта Эйвери, — представилась она, внимательно наблюдая за реакцией.       — Я знаю, кто ты, — заявила Софи, откусывая свою бриошь. — Я знаю всё о каждом студенте, даже о тебе. У меня на каждого есть компромат.       — Не верю, — Чарли усмехнулась. — Расскажи что-то обо мне.       Софи полезла в свою объемистую сумку и достала оттуда небольшую записную книжку в переплёте из змеиной кожи, исписанную мелким бисерным почерком.       — Я ничего не скажу, но знай, что я за тобой наблюдаю. Тебе следует со мной дружить.       Она перелистнула несколько страниц, и Чарли заметила там вклеенные обрывки колдографий и странные схемы.       Шарлотта замерла, не донеся чашку с чаем до губ. В Хогвартсе всё было проще: если тебе кто-то не нравился, вы либо обменивались колкостями, либо вынимали палочки. А здесь… Эта тихая, улыбчивая девочка с рыжими вихрами предлагала ей войну с серьёзными последствиями.       Слова Софи показались Чарли не просто странными — они вызвали внутри неприятный холодок, похожий на тот, что она чувствовала рядом с Лакруа. Было что-то пугающее в том, с каким азартом эта «милая» девочка коллекционирует чужую грязь. Софи выглядела как союзница, но её записная книжка напоминала заряженный арбалет, направленный в спину каждому встречному.       — Впечатляющая у тебя, конечно, коллекция, — медленно произнесла Чарли, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. — Надеюсь, в этой книжонке ещё нет страницы с моим именем?       Софи снова лучезарно улыбнулась, но глаза за линзами очков оставались расчётливыми.       — Ещё нет, Шарлотта. Мы только что познакомились.       С этими словами между девочками повисла тяжёлая, вязкая тишина. Софи продолжала выжидающе улыбаться, поглаживая корешок своей змеиной книжки, но Шарлотта лишь почувствовала острое желание вымыть руки. Эта манера коллекционировать чужие грехи вызывала у неё брезгливость, почти такую же, как манеры Лакруа или профессора Баркли.       «К чёрту тебя и твой компромат», — холодно подумала Чарли.       Она не удостоила Софи ответом. Вместо этого девочка демонстративно открыла «Унесённые ветром» и погрузилась в чтение, выстроив между собой и рыжей незнакомкой невидимую стену. Софи, кажется, ничуть не обиделась — она лишь пожала плечами и принялась что-то увлечённо строчить в своём блокноте, изредка поглядывая на Шарлотту поверх очков.

***

      Вскоре поезд «Магическая Заря» начал замедлять ход. Свисток, похожий на нежную трель флейты, возвестил о прибытии.       Когда двери вагона открылись, Шарлотта вышла на платформу и замерла, невольно затаив дыхание. Если Хогвартс был суровой, величественной крепостью, то Шармбатон оказался воплощённой мечтой безумного ювелира.       Перед ней раскинулся огромный дворец, высеченный из редкого голубого камня, который в сумерках казался полупрозрачным, словно сотканным из застывшего льда и лунного света. Это была не школа — это была королевская резиденция, чей блеск слепил глаза. Вокруг дворца расстилались безупречные сады с идеально подстриженными изгородями, где даже в это время года цвели магические розы, источавшие густой, пьянящий аромат. Десятки фонтанов выбрасывали в воздух струи воды, которые благодаря заклинаниям не падали вниз, а застывали в форме изящных танцующих нимф и лебедей, прежде чем рассыпаться мириадами капель. К главному входу вели широкие лестницы из ослепительно белого мрамора, такие чистые, что Чарли было почти неловко ступать по ним своими дорожными сапогами.       Всё вокруг было пропитано роскошью и каким-то неземным лоском. Ученики в своих летящих шёлковых мантиях цвета индиго гармонично вписывались в этот пейзаж, превращая прибытие в школу в торжественный парад.       Шарлотта крепче сжала клетку с Лолитой.       — Ну что ж, — прошептала она, глядя на сияющие башни дворца. — Встречай, Шармбатон!       Эйвери ступила в главный холл и остановилась на несколько секунд, даже не сразу понимая, что замедлила шаг.       Ей вдруг захотелось рассмотреть всё сразу — каждую деталь. Здесь всё такое… элегантное.       Неземное.       Мерлин, это сущий рай для глаз!       В груди появилось странное, лёгкое чувство, будто она внезапно оказалась внутри одной из тех старых французских сказок, которые читала в детстве. Всё вокруг казалось слишком красивым, чтобы быть обычной школой. Шарлотта сделала ещё несколько шагов, чувствуя, как внутри поднимается тихий, почти глупый восторг.       Чёрт… это место великолепно.       Она быстро взяла себя в руки, расправила плечи и снова надела своё привычное спокойное выражение лица.       Но глубоко в душе она понимала, что ей нравится.       Очень.       Главный холл оказался огромным. Высокие потолки терялись где-то в голубоватом свете, и пространство напоминало скорее собор, чем школьное помещение. Студенты шумели и переговаривались, заполняя зал гулом, но в центре этого движения стояла неподвижная фигура мадам Максим. Она возвышалась над толпой, как тёмная скала среди волн. Тяжёлый шёлк её платья тихо шелестел, когда она едва заметно двигалась.       На удивление, директриса не стала звать Шарлотту. Она просто нашла её взглядом. Холодные тёмные глаза безошибочно выхватили английскую ученицу из толпы. Короткий взмах руки был почти незаметным, но в нём чувствовался приказ.       Чарли поправила воротник дорожного платья и шагнула вперёд. Вблизи мадам Максим производила ещё более сильное впечатление. Она не казалась просто высокой женщиной — в ней ощущалась какая-то природная мощь, словно стихия, заключённая в строгий корсет.       Шарлотта внимательно разглядывала её лицо. Черты были резкими: тяжёлые веки, сильный подбородок, крупный нос с лёгкой горбинкой. Оливковая кожа, тёмные глаза, густые ресницы. Красотой в привычном аристократическом смысле это назвать было трудно. Но в каждом её движении чувствовалась такая уверенность и достоинство, что рядом с ней любая идеальная английская красавица показалась бы бездушной фарфоровой статуэткой.       Мадам Максим не нуждалась в миловидности.       Власть шла ей гораздо больше.       Её губы, накрашенные помадой цвета тёмной вишни, чуть дрогнули, когда она заметила пристальный взгляд девочки.       — Здравствуйте, мадам, — произнесла Шарлотта, и её французский прозвучал чисто, хоть и с лёгким, упрямым английским акцентом. — Меня зовут Шарлотта Эйвери, я ученица по обмену из Хогвартса. Наверное, Вы меня ждали?       Студенты, стоявшие рядом, на мгновение затихли. В Шармбатоне не было принято так запросто обращаться к директрисе, да ещё и с таким видом, будто это Шарлотта здесь принимает гостей, а не наоборот. Мадам Максим замерла, опустив на неё свой тяжёлый, властный взгляд. Она несколько секунд изучала лицо девочки. Директриса не улыбнулась, но в углу её глаз прорезалась едва заметная складка — признак того, что такая прямота её как минимум заинтриговала.       — В нашей академии редко кто инициирует отношения настолько… утвердительно.       Она снова повела рукой, на этот раз чуть более приглашающе.       — Пойдёмте. Раз уж Вы так стремитесь прославиться, давайте сделаем это в более подходящей обстановке. Нам нужно многое обсудить перед вашим заданием.       Шарлотта лишь коротко кивнула, принимая этот раунд, и последовала за ней по мрамору, под аккомпанемент шепотков, которые мгновенно поползли по холлу за её спиной.

***

      Кабинет мадам Максим находился в самой высокой башне и был огромным — магически расширенным так, чтобы потолки не давили на хозяйку. Шарлотта сразу заметила разницу с Хогвартсом: здесь не было завалов из артефактов или пыльных углов. Всё стояло на своих местах, как в магловской операционной. На белом мраморном полу с золотыми жилами не было ни соринки. Вдоль стен выстроились шкафы с книгами за стеклом, а в центре стоял массивный стол из белого дерева с позолотой. Окна от пола до потолка открывали вид на горы и сады, и из-за них в комнате было очень светло, несмотря на вечер.       В углу стояла статуэтка крылатой лошади. Она внезапно дëрнула крылом и тихо фыркнула, как живая. В воздухе сами по себе летали серебряные перья, что-то записывая на листах пергамента. Над камином из светлого камня висел герб школы.       Мадам Максим подошла к одному из манекенов и одним резким движением сняла с него тонкий чехол. Шарлотта невольно замерла. На плечиках висело платье из тяжёлого шёлка цвета «голубой лёд». Настолько гладкое, что оно казалось влажным под светом ламп. Это не было похоже на те свободные мантии-балахоны, которые носили в Хогвартсе. Это была дорогая, статусная вещь. По подолу и манжетам шла густая серебряная вышивка — тонкие узоры, которые мерцали при каждом движении ткани. Рядом на подставке лежал кожаный пояс с массивным серебряным гербом академии и пара белоснежных перчаток.       — Оно Ваше, Шарлотта, — Максим кивнула на платье. — Одевайтесь. Я должна убедиться, что всё подогнано до миллиметра.       Чарли переоделась за ширмой. Когда она вышла, директриса уже ждала её у зеркала. Максим подошла вплотную. Её огромные руки работали быстро и методично: она затянула пояс на талии Чарли так, чтобы не было ни одной лишней складки, и лично застëгнула крошечные пуговицы на манжетах.       Шарлотта посмотрела на себя в зеркало. В этом наряде она выглядела взрослее и гораздо симпатичнее. Голубой цвет выделил её глаза, а строгий крой платья заставлял непроизвольно выпрямить спину. Это была форма для тех, кто привык побеждать, а не просто сидеть за партой.       — Перчатки, — коротко напомнила Максим.       Чарли натянула их, чувствуя, как мягкая ткань плотно облегает пальцы. Теперь образ был полным.       Оглядев саму себя с ног до головы, девочка ухмыльнулась собственному отражению, понимая, что краше неё никого не найти. Шарлотта провела рукой в белой перчатке по шёлку бедра. Да, она выглядела как принцесса из старых французских сказок — утончённая, дорогая, безукоризненная. Но в этой самой безупречности и крылся подвох.       Ей вдруг вспомнилась старая гриффиндорская мантия. Тяжёлая, чуть поношенная, с алой подкладкой, которая так ярко контрастировала с её рыжими волосами. В Хогвартсе красный цвет подчёркивал её характер — упрямый, живой, немного хаотичный.       Здесь же всё было слишком идеальным.       В зеркале стояла красивая, аккуратная фигура — будто фарфоровая кукла, идеально вписанная в этот белый мраморный мир.       А в Хогвартсе она была просто Чарли.       Живая. Настоящая.       Шарлотта едва заметно усмехнулась своему отражению.       — Красиво, — тихо сказала она.       Тяжёлый шёлк тихо шуршал при каждом движении, переливаясь холодным голубым блеском. Серебряная вышивка на манжетах и подоле ловила свет ламп, вспыхивая тонкими искрами.       Мадам Максим подняла голову.       Её взгляд — внимательный, строгий — медленно скользнул по фигуре девочки: от аккуратно уложенных волос до линии плеч, затем к поясу с гербом академии и, наконец, к белым перчаткам, которые Шарлотта только что натянула.       Несколько секунд директриса молчала, будто оценивая не просто платье, а то, как Шарлотта держится в нём.       — Замечательно, — наконец произнесла она негромко. В её голосе не было излишней мягкости, но и холодной строгости тоже не осталось.       Мадам Максим подошла ближе и одним коротким движением расправила складку на плече платья.       — Очень замечательно, мадемуазель Эйвери, — добавила она уже чуть отчётливее. — Форма Шармбатона требует не только аккуратности… но и умения её носить.       Она отступила на шаг назад, ещё раз оглядывая Шарлотту, словно художник, проверяющий законченную работу.       — И должна признать, — медленно сказала директриса, — у Вас это получается.       В уголках её губ мелькнула едва заметная тень удовлетворения.       — Голубой цвет Вам идёт.       Шарлотта чуть приподняла подбородок, встречая взгляд директрисы в зеркале. В отражении она увидела, как холодный шёлк подчёркивает её глаза и заставляет держать спину идеально прямо.       — Благодарю, мадам, — спокойно ответила она.       Мадам Максим тихо хмыкнула, будто этот уверенный тон её скорее развеселил.       — Да… — произнесла она. — Думаю, Шармбатон вполне сможет гордиться тем, как выглядит его новая ученица.       Мадам Максим принялась объяснять устройство Академии, и Шарлотта поняла, что привычная система четырёх домов осталась в Англии. Здесь факультетов было пять, и каждый из них казался отдельным миром.       Этонсель открывал свои двери для тех, чья сила крылась в гуманитарных науках, искусстве и интуиции. Его цветами были густо-синий и мистический фиолетовый — глубокие, как ночное небо над Пиренеями.       За ним следовал Веритэ. Он сразу напомнил Шарлотте родной Когтевран: здесь взращивали будущих изобретателей и теоретиков магии. Даже палитра была знакомой — сочетание небесно-голубого и холодного серебра.       Для тех, в ком кипели лидерские амбиции и дар убеждения, существовал Метриз. Шарлотте показалось, что у них самая красивая форма — роскошное сочетание золота и янтарного шёлка. Студенты этого факультета должны были сиять, привлекая к себе внимание в любой толпе.       Суан отдалённо походил на Пуффендуй своей направленностью на взаимодействие с живыми существами и природой. Однако внешне он вызывал у Чарли смешанные чувства: его светло-зелёные и белые ткани напоминали о Слизерине, хотя за этим сходством скрывалась совсем иная философия — забота и созидание.       Слушая Мадам Максим, Шарлотта невольно зацепилась за описание последнего факультета.       Ардор.       Огненно-рыжий и чёрный — цвета тех, кто не привык отступать и стремился оттачивать свое умение колдовать.       Она представила, как на её плечах вместо этого льдистого шёлка оказывается форма в цветах заката и угля. Это было бы логичным продолжением её гриффиндорского прошлого. Если и сражаться за место под солнцем в этой чужой, чопорной школе, то только там, где храбрость ценят больше, чем умение правильно держать бокал на приёмах.       Шарлотта хотела быть среди тех, кто идёт напролом, кто не боится шрамов и кто предпочитает дуэльную площадку тихим библиотечным залам.       Мадам Максим бросила мимолётный взгляд на массивные настенные часы, чьи золотые стрелки замерли у нужной отметки. В кабинете воцарилась та особенная тишина, которая бывает лишь перед началом чего-то необратимого. Затишье перед бурей, иными словами. Директриса в последний раз подошла к Шарлотте, поправила воротник её нового платья и чуть затянула пояс, проверяя, чтобы серебряный герб на пряжке располагался строго по центру.       — До начала церемонии Распределения осталось тридцать минут, — ровным, глубоким голосом произнесла она, не глядя на девочку, а словно констатируя факт самой вечности. — Этого времени достаточно, чтобы Вы успели осознать, что вся Франция будет смотреть на Вас. И поверьте, мадемуазель Эйвери, они будут искать малейшую трещину, чтобы уцепиться за неё.       Предупреждает сходу, что Шарлотта может не выжить здесь?       Что ж… У Чарли для неё плохие новости. Это не ей придётся переживать о своих манерах, это остальные ученики будут опускать взгляд при виде девочки.       Мадам Максим развернулась, и полы её тяжёлого платья шелестнули по мрамору. Двери кабинета бесшумно разошлись перед ней, открывая путь в бесконечные коридоры башни. Нет, ну серьёзно! Их было слишком много, поэтому даже начало казаться, что у коридоров нет конца. Шарлотта последовала за директрисой, стараясь подстроиться под её широкий шаг. В замке стало намного тише, чем было. Наверное, это потому, что основная масса студентов уже покинула холл и общие рекреации, переместившись в сторону Главного зала, чтобы занять свои места за факультетскими столами.       Они шли по широким галереям, мимо замëрших рыцарских доспехов и гобеленов, которые в вечернем свете казались особенно яркими. Под сводами потолков гулял лёгкий сквозняк, приносящий запахи свежескошенной травы и озёрной воды из открытых окон. Мадам Максим не оборачивалась, но её присутствие заполняло всё пространство вокруг. Чарли видела, как по мере их приближения к центру замка, гул голосов впереди становился всё отчётливее. Это был монотонный шум сотен людей, собранных в одном месте.       Эх, а профессор Яксли сказала бы: «Началось в колхозе утро»…       Директор Дамблдор громко попросил бы тишины, а Минерва Макгонагалл начала церемонию Распределения.       Когда они наконец вышли к дверям главного зала, Максим остановилась. Она не стала давать напутствий, лишь слегка кивнула, указывая на массивные створки, за которыми скрывалось будущее Шарлотты в этой школе. Через полчаса магический артефакт (Чарли не знала какой) сделает свой выбор.       — Не бойтесь, — начала Максим. — Здесь много чего не прощают, но я знаю, что Вы — девочка способная. Справитесь.       Эйвери вошла в зал, стараясь чеканить шаг, как её учили. Она чувствовала, как сотни глаз впиваются в неё, изучая незнакомое лицо. Девочка прошла вперёд и встала чуть поодаль от группы первокурсников. Те выглядели совсем маленькими и испуганными, и на их фоне Чарли, которая была старше и выше, чувствовала себя ещё более заметной.       Мадам Максим величественно поднялась на подиум. Шарлотта невольно сравнила это с Англией: в Хогвартсе распределением всегда занималась профессор Макгонагалл, заместитель директора. Дамблдор лишь наблюдал со своего места. Здесь же директриса брала всё в свои руки, лично контролируя процесс и подчёркивая важность момента своим присутствием.       — Мадемуазель Шарлотта Эйвери, — звучный голос Максим разнёсся под сводами зала.       Чарли была первой.       Она почувствовала, как внутри всё сжалось в тугой узел. Ноги на мгновение стали ватными, а во рту пересохло. Ей казалось, что стук её сердца заглушает музыку оркестра. Физически она ощущала каждый шов своего нового платья, которое вдруг стало казаться слишком тесным.       Морально ей было ещё тяжелее. В голове проносились обрывки воспоминаний о Гриффиндоре, о шуме в гостиной и красных знаменах. Сейчас она стояла здесь одна, без друзей и своего факультета, под прицелом сотен чужих взглядов. Ей было страшно, что магический артефакт выберет не тот путь, или, что ещё хуже, вообще не выберет.       Она сделала вдох, заставила себя расправить плечи и подошла к Мадам Максим. Ладони в белых перчатках слегка подрагивали, но лицо Чарли оставалось неподвижным, как маска. Девочка замерла, и в этот момент музыка стихла. В зале повисла мёртвая тишина.       Мадам Максим одела на неё медальон. Теперь все ждали, когда прозрачный кристалл на её шее начнёт наполняться магией.       Шарлотта стояла на возвышении, чувствуя себя так, будто её выставили на всеобщее обозрение в витрине дорогого магазина. Тишина в зале была абсолютной — даже первокурсники, стоявшие позади, перестали шуршать мантиями. Мадам Максим положила руку ей на плечо, и этот жест, тяжёлый и властный, заставил Чарли окончательно замереть.       Она опустила взгляд на грудь. В глубине прозрачного хрусталя что-то шевельнулось. Сначала это была едва заметная серая дымка, похожая на клочок тумана, но через секунду внутри медальона проскочила первая искра. Она не была золотой или красной, как надеялась в глубине души Шарлотта.       Из самого центра камня начал разливаться холодный синий цвет.       Он наполнял грани хрусталя медленно, но уверенно, постепенно густея и превращаясь в глубокий, почти полночный оттенок с отчётливым фиолетовым отливом. Это был цвет сумерек, чернил и зимнего неба. Хрусталь на груди Чарли засиял ровным, ледяным светом, который отразился в её глазах и на серебряном шитье воротника.       — Этонсель, — провозгласила Мадам Максим, и её голос эхом ударился о высокие своды зала.       У Шарлотты внутри всё на мгновение похолодело.       Этонсель.       Факультет «Искры», обитель гуманитариев, прорицателей и тех, кто видит мир через призму сложных материй. Не Ардор с его яростью, не Веритэ с его чертежами.       За синим столом послышались вежливые, размеренные аплодисменты. В Шармбатоне не кричали и не вскакивали на скамьи, как это делали гриффиндорцы. Студенты Этонселя хлопали сдержанно, почти церемонно. Шарлотта видела их лица: безупречно причëсанные девушки и юноши с прямой осанкой наблюдали за ней с холодным любопытством. В их взглядах не было радушия — только оценка конкурентки, которая только что вошла в их круг.       Чарли сглотнула комок в горле. Синий свет медальона казался ей сейчас чужим, почти враждебным, но она заставила себя кивнуть директрисе.       — Проходите к своему столу, мадемуазель Эйвери, — негромко сказала Максим, слегка подтолкнув её вперёд. — Ваше место в центре, рядом с отличниками третьего курса. Постарайтесь соответствовать.       Шарлотта начала спускаться по ступеням, но перед этим вернула артефакт директрисе. Каждый шаг давался ей с трудом — ноги всё ещё немного дрожали от пережитого напряжения. Она шла к синим знамёнам, чувствуя, как внутри медленно гаснет надежда на привычный драйв и начинается совсем другая, холодная и расчётливая жизнь.       Лотти постаралась спуститься с подиума как можно изящнее, хотя внутри всё ещё немного дрожало от пережитого напряжения. Она чувствовала на себе сотни взглядов, но один из них, направленный прямо на неё из центра синего стола, был особенно пристальным.       Светловолосый староста указал ей на свободное место среди третьекурсников. Шарлотта подошла к скамье, расправила подол голубого шелкового платья и села. Её длинные каштановые кудрявые волосы, которые она так тщательно укладывала перед зеркалом в кабинете Максим, рассыпались по плечам, контрастируя с холодным оттенком формы.       Её соседкой оказалась та самая Софи Силенс.       Она же и повернулась к ней в сию же секунду.       — Шарлотта! Какое совпадение, — Софи всплеснула руками в белых перчатках, будто искренне верила, что это случайность, а не расчёт медальона. — Я так надеялась, что ты попадёшь именно к нам, на Этонсель. Здесь твои таланты оценят по достоинству.       Она придвинулась чуть ближе, обдавая Чарли тонким ароматом дорогих духов. В её карих глазах прыгали смешинки, и со стороны могло показаться, что две старые подруги наконец-то воссоединились после долгой разлуки. Софи даже слегка коснулась локтя Шарлотты, демонстрируя высшую степень расположения перед остальными студентами.       — Ты выглядишь просто потрясающе в этом цвете, — прошептала Софи, не переставая улыбаться во все зубы. — Хогвартс определённо скрывал твою истинную красоту под этими ужасными мантиями.       Шарлотта смотрела на эту игру и чувствовала, как внутри всё напрягается. Она слишком хорошо помнила их первую встречу, чтобы купиться на этот приторный тон. Софи, видимо, была из тех гадин, которые вонзают нож в спину, продолжая расхваливать твою причёску, раз уж делала акцент на «компроматах». Эта её улыбка была всего лишь витриной, за которой скрывалась холодная стратегия. Силенс явно не собиралась делить трон «главной звезды» факультета с какой-то приезжей англичанкой, но делать из Чарли врага прилюдно было не в её стиле.       — Спасибо, Софи. Ты тоже… не меняешься, — ответила Шарлотта, чеканя слова. Она позволила себе лишь лёгкую, едва заметную улыбку, которая служила ей щитом.       — О, я так рада! Мы ведь станем лучшими подругами, правда? — Софи перевела взгляд на стол, где начали появляться первые блюда — изысканные суфле и закуски. — Я обязательно познакомлю тебя со всеми. Тебе будет непросто влиться в наш ритм, всё-таки Этонсель требует гибкости ума, которой в Британии… ну, скажем так, не всегда уделяют внимание. Но я присмотрю за тобой.       Она произнесла это так ласково, что сидевшие рядом ребята лишь одобрительно закивали, восхищаясь добротой своей отличницы. Но Чарли заметила, как на секунду сузились глаза Софи, когда та оценивающе скользнула взглядом по серебряной вышивке на платье Шарлотты.       Битва за лидерство на Этонселе началась, и Софи уже сделала первый ход — окружила Шарлотту своей удушающей «заботой», из которой будет очень сложно выбраться, не выставив себя неблагодарной грубиянкой.       Софи, не переставая лучезарно улыбаться, слегка коснулась плеча Шарлотты и обвела рукой тех, кто сидел напротив.       — Шарлотта, дорогая, ты просто обязана познакомиться с моими близкими друзьями. Мы ведь здесь как одна маленькая, очень талантливая семья, — пропела Софи.       Прямо напротив Чарли сидел юноша, чья внешность заставила бы любую модель из журналов позеленеть от зависти. Это был Люсьен Темоэн. У него были удивительно мягкие, почти девичьи черты лица: тонкий нос, чётко очерченные губы и длинные ресницы, отбрасывающие тени на бледные скулы. Его каштановые волосы были уложены в безупречную причёску, а манеры казались воплощением французского изящества. Люсьен изящно наклонил голову, приветствуя Шарлотту, и в этом жесте было столько феминной грации, что Чарли на мгновение забыла, как дышать.       Честное слово, выглядел как Аполлон.       — Рад, что ты, Шарлотта, оказалась в рядах Этонселя, — произнёс он мягким, бархатным голосом, который идеально подходил к его утонченному образу.       Рядом с ним сидела Лейла Венин, и она была полной противоположностью спокойному Люсьену. Девочка казалась воплощением вечного удивления: её огромные, широко распахнутые глаза за толстыми стеклами очков в стильной оправе (но не настолько красивыми, как у Шарлотты), казалось, пытались впитать в себя весь мир сразу. Несмотря на строгую синюю форму Этонселя, Лейла нашла способ проявить индивидуальность — в её косы были вплетены пышные розовые ленты, которые смотрелись ярко и немного по-детски на фоне общей чопорности зала.       — Ой, ты правда из Хогвартса? — Лейла подалась вперёд, едва не задев тарелку с суфле. — А это правда, что у вас там в замке живут настоящие великаны и привидения ходят прямо сквозь стены во время обеда?       Софи издала тихий, мелодичный смешок, покровительственно взглянув на Лейлу.       — Мы с ребятами — лучшие на курсе. И раз уж ты теперь сидишь с нами, тебе придётся очень постараться, чтобы не портить нашу общую статистику. Но не волнуйся, мы ведь поможем тебе, правда, Люсьен? — Софи снова перевела взгляд на Шарлотту, и её улыбка стала ещё шире.       Люсьен лишь едва заметно улыбнулся уголками губ, продолжая изучать Шарлотту своим проницательным взглядом, а Лейла активно закивала, отчего её розовые ленты забавно запрыгали по плечам.       Атмосфера в Главном зале Шармбатона не имела ничего общего с шумным и по-домашнему хаотичным пиршеством в Хогвартсе. Здесь царила эстетика высокого приёма, где каждый звук и жест были строго выверены.       Длинные столы, покрытые белоснежными скатертями, ловили блики от парящих под потолком свечей. Вместо привычных золотых кубков и тяжёлых блюд перед студентами стояла тончайшая фарфоровая посуда, украшенная гербом академии, и серебряные приборы, которые звякали о тарелки едва слышно, почти мелодично.       Шарлотта огляделась и заметила, как многие первокурсники, да и ребята постарше, заметно нервничали. Они сидели на самом краю скамей, боясь совершить лишнее движение. Преподаватели, расположившиеся на возвышении, не просто ужинали — их взгляды медленно скользили по рядам, внимательно фиксируя каждую деталь: осанку, положение локтей, умение пользоваться ножом для рыбы и даже тон, которым велись беседы. Ошибка в этикете здесь приравнивалась к плохой оценке.       Однако Шарлотту эта проверка на прочность совершенно не пугала. Пока Софи Силенс краем глаза следила за реакцией англичанки, ожидая, что та вот-вот опозорится, Чарли чувствовала себя в своей стихии.       Как истинная аристократка, она с детства знала цену прямой спине. Для неё все эти правила были не тяжким бременем, а естественной средой обитания. Она сидела идеально ровно, её движения были скупыми и точными. Она без тени сомнения взяла нужную вилку, плавно отправила кусочек изысканной закуски в рот и, проглотив, слегка коснулась губ салфеткой — всё это было проделано с такой непринуждённой грацией, что даже Люсьен Темоэн одобрительно приподнял бровь.       — Кажется, ученики Хогвартса всё-таки не безнадëжны в плане манер, — с лёгким смешком заметил Люсьен, наблюдая за тем, как Чарли уверенно держит спину.       Софи, чья улыбка на секунду стала чуть менее яркой от разочарования, поспешила перехватить инициативу.       — О, я и не сомневалась, что Шарлотта знает, как вести себя в приличном обществе, — Софи кивнула. — На Этонселе манеры — это вторая натура. Но скажи, Шарлотта, не слишком ли скучно тебе после… вольных порядков Хогвартса? Говорят, там можно сидеть ссутулившись и обсуждать квиддич прямо за супом.       Лейла Венин замерла с открытым ртом, ожидая ответа, а розовые ленточки в её волосах затрепетали от любопытства. Шарлотта спокойно повернула голову к Софи, сохраняя безупречную полуулыбку.       — В Хогвартсе не всё так плохо с манерами, да и в моей семье за столом следили строже, чем в любом французском пансионе.       Сюда бы слизеринцев…       Да, представляете, Шарлотта скучает по ним!       Они бы закричали, поставили на место этих французов и напомнили о чистоте крови.       Несмотря на безупречную выправку и ледяное спокойствие, в какой-то момент Лотти поймала себя на том, что её взгляд замер на пустом пространстве между фарфоровой тарелкой и серебряным кубком. В этом зале было слишком тихо. Звон приборов о дорогой фарфор казался почти стерильным.       В мыслях, вопреки воле, всплыл образ Большого зала Хогвартса. Там сейчас наверняка стоял невообразимый гвалт. Шарлотта почти физически почувствовала, как Марлин Маккиннон за их столом заходится своим громким, заразительным смехом, откинув голову назад и едва не опрокидывая кубок с тыквенным соком. Лили, конечно, сидит с прямой спиной, но при этом яростно спорит с Поттером о каком-нибудь дурацком заклинании, а Мэри с горящими глазами пересказывает очередную невероятную историю, активно размахиваясь руками.       Там была жизнь. Такая… шумная, хаотичная, но искренняя.       Чарли моргнула, и наваждение исчезло. Перед ней сидел феминный, подчёркнуто изящный Люсьен, который резал крошечный кусочек фуа-гра так, будто проводил хирургическую операцию. Рядом Лейла Венин поправляла свои огромные очки, а её розовые ленточки забавно подпрыгивали при каждом движении. И, конечно, Софи — с её застывшей, приторной улыбкой и рыжим ёжиком волос.       Она остро, до щемящей пустоты в груди, осознала: их рядом нет. Никто не толкнëт её в бок, не подмигнет, не украдёт кусок пирога с её тарелки. Здесь она была совершенно одна в тылу врага.       — Шарлотта? Ты прикоснулась к десерту, но не съела его, — голос Софи разрезал тишину, возвращая её в реальность. В карих глазах рыжей отличницы промелькнуло мимолётное торжество, будто она почуяла эту секундную слабость. — Тебе не нравится наше суфле? Оно считается лучшим в магической Европе.       Чарли плавно подняла серебряную десертную ложечку, ни на миллиметр не согнув спину.       — Напротив, Софи. Оно безупречно, — ровным голосом ответила она, подавляя желание просто закрыть глаза. — Как и всё в этом зале.       Она поднесла ложку к губам, окончательно замуровав воспоминания о Гриффиндоре.

***

      После ужина, когда последние серебряные приборы коснулись фарфора, студенты Этонселя стройной колонной направились к своей башне. Гостиная факультета оказалась именно такой, какой её представляла Шарлотта: это был не просто холл для отдыха, а роскошный светский салон в стиле рококо.       Стены были обтянуты нежно-фиолетовым шёлком с серебристым тиснением в виде распускающихся цветов. Повсюду виднелась изящная лепнина, покрытая сусальным золотом. Вместо тяжёлых дубовых кресел здесь стояли кушетки на изогнутых ножках, оббитые бархатом цвета ночного неба. В центре располагались небольшие мраморные столики для шахмат и письма. Под высоким потолком висела огромная хрустальная люстра. Её подвески тихо звенели от малейшего движения воздуха, рассыпая по комнате тысячи крошечных радуг. В воздухе стоял тонкий аромат лаванды и старой бумаги. Окна выходили на залитую лунным светом долину, и казалось, что вся гостиная парит в серебристом мареве.       В центре этого великолепия их уже ждал декан.       Мадам Беатрис Монтень была полной противоположностью строгому интерьеру и холодному спокойствию мадам Максим. Она напоминала яркую экзотическую птицу, случайно залетевшую сюда.       На ней было платье из переливчатого шёлка цвета фуксии, а плечи накрывала лёгкая накидка, расшитая золотыми нитями. Её каштановые волосы были уложены в пышную прическу, из которой то и дело выбивались непослушные пряди, а в глазах плясали живые, тёплые искорки. Как только Шарлотта вошла, Мадам Монтень просияла так искренне, что студенты вокруг невольно потянулись к ней, словно к источнику тепла.       — А вот и наша звезда! — её голос был звонким и мелодичным, заполняя всю гостиную.       Она лёгким, почти танцующим шагом подошла к Шарлотте и, вопреки всякому этикету, мягко взяла её за руки. Софи Силенс, стоявшая рядом, на мгновение потеряла свою приторную улыбку — она явно не ожидала такого бурного приема для «новенькой».       — Мадемуазель Эйвери, я просто в восторге! — Беатрис чуть подалась вперёд, и Шарлотта почувствовала тонкий аромат ванили и цветов. — Я только что ещё раз пересмотрела результаты Вашего вступительного экзамена. Это было… восхитительно! Это было великолепно. Такая чёткость, такая глубина мысли! Вы большая умница, Шарлотта.       Лейла Венин за спиной ахнула, поправляя свои огромные очки, а её розовые ленточки затрепетали от восторга. Люсьен Темоэн тоже приподнял бровь, с интересом разглядывая Чарли — похвала от Мадам Монтень в этой школе стоила дороже золота.       — На Этонселе нам не хватало именно такой искры, — продолжала декан, не обращая внимания на то, как вытянулось лицо у Софи. — Вы очень… крутая, Шарлотта. И я уверена, что с Вашим потенциалом этот факультет засияет по-новому.       Мадам Монтень обернулась к остальным студентам, которые буквально ловили каждое её слово.       — Дети мои, берите пример с мадемуазель Эйвери. Она доказала, что талант не знает границ. Софи, дорогая, — Беатрис мельком взглянула на рыжую отличницу, — присмотри за нашей гостьей. Я хочу, чтобы Шарлотта чувствовала себя здесь самой желанной ученицей.       Софи тут же вернула на лицо свою «фирменную» маску дружелюбия, хотя в её глазах на секунду полыхнула настоящая ярость.       — Конечно, Мадам Монтень, — пропела Софи. — Мы уже стали лучшими подругами.       Чарли чувствовала, как внутри разливается приятное тепло от слов декана. После холодного приёма в зале и фальшивых улыбок Софи, искреннее восхищение Беатрис было как глоток свежего воздуха. Она вежливо присела в реверансе, глядя в сияющие глаза декана.       — Благодарю Вас, Мадам. Я постараюсь оправдать Ваши ожидания.       — О, я в этом ни капли не сомневаюсь! — Беатрис весело подмигнула ей. — А теперь идите отдыхать. Завтра первый учебный день!       Софи Силенс, Лейла Венин и Шарлотта так и поступили. Они направились к женскому общежитию, пока Люсьен Темоэн отправился в обратную сторону.       Из-за того, что в Шармбатоне училось гораздо меньше студентов, чем в Хогвартсе, спальни здесь не напоминали общие общежития. Чарли, как последнюю в списке зачисления, определили в комнату, где уже жила одна девочка.       Одна из спален Этонселя встретила их уютным полумраком и запахом воска.       Высокие кровати из светлого дерева были укрыты тяжёлыми голубыми балдахинами, которые мягко колыхались от сквозняка. Вместо факелов здесь горели тонкие белые свечи в серебряных подсвечниках, разливая мягкий, тёплый свет по комнате. Огромные окна в пол выходили на тёмные силуэты гор, и лунный свет падал на паркет длинными бледными полосами.       В углу, у окна, Шарлотта увидела свою соседку. Девочка выглядела необычно: её мантия была забрызгана разноцветными каплями магических красок, а за ухом торчала тонкая кисточка. На коленях у неё лежал альбом, в котором она что-то увлечённо черкала.       Заметив Шарлотту, она просияла и тут же вскочила, отложив рисунок.       — Ох, здравствуй! Ты, должно быть, Шарлотта, — выпалила она на довольно чистом английском, явно желая блеснуть знаниями и сделать гостье приятное. — Я слышала так много о тебе. Меня зовут Адель Люмьер.       Шарлотта, которая всё ещё чувствовала на себе ревнивый взгляд Софи, стоявшей в дверях, лишь улыбнулась новой знакомой.       — Прекрасно, Адель, — спокойно ответила Чарли на безупречном французском, проигнорировав переход на родной язык. — Но давай лучше говорить по-французски. Мне нужна практика.       Адель на секунду растерялась, но тут же закивала, восхищённо разглядывая Шарлотту.       — Как скажешь! Ты настоящая перфекционистка, прямо как говорит Мадам Монтень.       «Ну и захвалили меня, конечно!» — пронеслось в мыслях у Шарлотты.       Чарли занялась обустройством своего угла. Первым делом она водрузила на тумбочку клетку с Лолитой. Сова недовольно ухнула, встряхнув перьями после долгого переезда. Следом на почётное место отправился террариум с Жаклин. Жаба лениво моргнула, уставившись на голубые балдахины своими выпученными глазами.       Адель с любопытством подошла ближе, заглядывая в террариум.       — Ух ты, жаба? Она выглядит очень… характерно. Можно я её порисую как-нибудь? У неё потрясающая фактура кожи.       — Да, её зовут Жаклин. Конечно можно, — Шарлотта слегка улыбнулась — искренность Адель подкупала.       Чарли начала разбирать вещи, чувствуя, что за спиной Силенс буквально сверлит её взглядом.       — Учти, Эйвери, — подала голос Софи, не оборачиваясь. — Твоя сова не должна шуметь по ночам.       Чарли промолчала. Лолита не входила в число шумных сов.       Вскоре, когда время подошло, Эйвери забралась под тяжёлое одеяло, чувствуя, как прохладный шёлк постельного белья приятно касается кожи. Мягкий свет догорающих свечей дрожал на голубых балдахинах, создавая причудливые тени на стенах. В комнате было почти тихо, если не считать едва слышного шороха карандаша Адель, которая, пристроившись у окна, продолжала делать наброски в своем альбоме.       Чарли закрыла глаза, и на неё разом навалилась вся тяжесть этого бесконечного дня. В голове калейдоскопом закружились образы.       Новый мир.       Он пах лавандой, дорогим парфюмом и старым камнем, согретым магией. Он был изысканным, отточенным до блеска и пугающе безупречным. Здесь не было места гриффиндорской атмосфере, что, само собой, расстраивало.       Новые люди.       Лица проплывали перед внутренним взором: феминный и загадочный Люсьен, восторженная Лейла с её розовыми бантами, добрая и шумная Мадам Монтень. И, конечно, Софи. Чарли кожей чувствовала её присутствие за соседним пологом. Софи была опасным противником, но именно это разжигало в Шарлотте знакомый азарт.       А, ну и, само собой, Адель Люмьер. Чарли на неё внимание особо не обращала.       Новая школа.       Академия Шармбатон приняла её не как гостью, а как часть своего сложного механизма. Пять факультетов, хрустальные медальоны, фарфор и безупречная осанка.       Где-то далеко остались шумные коридоры Хогвартса и смех друзей. Но здесь, в этой тишине, наполненной ароматом ночных цветов, Шарлотта вдруг почувствовала странное умиротворение. Она знала, кто она такая, и знала, на что способна.       Лолита в клетке тихо ухнула, словно соглашаясь с её мыслями. Жаклин в террариуме завозилась в своем укрытии. Шарлотта поглубже зарылась в подушку, чувствуя, как сон наконец начинает побеждать усталость.       Последняя мысль, промелькнувшая в её сознании перед тем, как окончательно провалиться в темноту, была чёткой и уверенной:       «Всё будет замечательно».       Наверное.