Мемуары аристократки

      Утро в Академии магии Шармбатон начиналось с едва уловимой, хрустальной мелодии, которая, казалось, рождалась из самого воздуха. Звук нарастал постепенно, мягко вытягивая из объятий сна, и Шарлотта открывала глаза, видя над собой не пыльные каменные своды Хогвартса, а нежно-голубой шёлк балдахина.       В спальне Этонселя царил культ безупречности. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь высокие окна, ложились ровными полосами на паркет, на котором не было ни единой пылинки. Утро здесь напоминало отточенный ритуал: ученицы бесшумно поднимались, и через мгновение комната наполнялась шорохом шёлка и ароматом цветочной воды.       Адель Люмьер уже сидела у окна, набрасывая что-то в альбоме, пока магические гребни сами расчëсывали её короткие волосы. Порядок был не просто правилом — он был атмосферой. Каждая вещь знала своё место: туфли стояли носок к носку, книги на полках были выровнены по корешкам, а кровати заправлены так плотно, что на них не оставалось ни единой складки.       Шарлотта встала, чувствуя непривычную лёгкость. Ей нравилась эта предсказуемость. Она подошла к зеркалу, позволяя себе на мгновение залюбоваться тем, как глубокий синий цвет формы Этонселя подчёркивает её каштановые кудри. В Хогвартсе утро часто было гонкой на выживание: поиск потерянных галстуков, крики в гостиной, беготня по лестницам, которые постоянно меняли направление. Здесь же время текло плавно, подчиняясь строгому этикету.       — Доброго тебе утра, Шарлотта, — не оборачиваясь, бросила Адель, продолжая рисовать.       — Спасибо, — коротко ответила Чарли, застëгивая серебряные пуговицы на манжетах, — и тебе.       Ей льстило это спокойствие.       Всё вокруг — от фарфоровых чашечек на завтраке до размеренного шёпота в коридорах — внушало чувство защищённости и собственного превосходства.       Вскоре Шарлотте представился случай познакомиться и с главами остальных факультетов. Каждый из них казался воплощением той стихии, которую представлял его дом.       Главой Метриз была блистательная мадам Клодин Делакур. Женщина со стальной волей и безупречным даром убеждения, она держалась так величественно, что аудитория затихала от одного её взгляда. Однако строгость её образа разбавлял очаровательный курносый носик — деталь, которая ужасно забавляла Чарли, делая грозную ораторшу чуть более земной.       Деканом Суана оказался месье Оливье Гюйо. Этот добродушный гигант с обветренным, изрезанным морщинами лицом выглядел так, будто только что вернулся из долгого похода по Альпам. Казалось, своих магических зверушек он обожает куда больше, чем людей. От него всегда веяло спокойствием и приятным ароматом свежескошенной травы — запах, который мгновенно успокаивал нервы.       Но самым крутым, по мнению Шарлотты, бесспорно был декан Ардора — капитан Марк Дюпон. Бывший командир элитного отряда мракоборцев, он перенёс армейскую выправку и в стены Академии. Резкий, дисциплинированный до мозга костей, он не терпел трусости, лени или лишних слов. Глядя на его суровый профиль, Чарли не могла отделаться от мысли: перед ней вылитый Годрик Гриффиндор, только родом из Франции.       Однажды после занятий Чарли задержалась у манекенов для дуэлей, наблюдая, как декан Ардора короткими, резкими жестами корректирует стойки своих учеников. Когда ученики разошлись, Шарлотта, ведомая своим девичьим любопытством, решилась подойти.       — Месье Дюпон, — она вежливо, но уверенно склонила голову. — Я заметила, что ваши методы тренировок отличаются от остальных. Вы когда-нибудь… опирались на историю великих воинов Франции? Например, Жанны д’Арк?       Капитан Дюпон, который в этот момент протирал свою палочку куском грубой замши, замер. Он медленно повернул голову к Шарлотте, и в его суровых глазах промелькнула искра неподдельного интереса.       — Орлеанская дева? — он усмехнулся, и эта усмешка сделала его лицо ещё более похожим на высеченный из гранита портрет. — Она была моим кумиром с тех пор, как я впервые взял в руки тренировочный меч. Как сейчас помню своё восхищение этой женщиной. До сих пор считаю, что Жанна никогда не следовала приказам, а сама им и была. За четыре дня освободить Орлеан… Она шла туда, где было страшно, и вела за собой остальных. В наше время такой честности и ярости почти не осталось.       Чарли почувствовала, как внутри отозвалось что-то родное.       — Она и мой кумир тоже! — призналась она, и её каштановые кудри качнулись, когда она гордо вскинула подбородок. — Я всегда считала, что её вера и отвага — это что-то недосягаемое.       Дюпон внезапно рассмеялся — громко, порывисто, совсем не по-шармбатонски. Этот смех был похож на рокот далекого грома.       — Какая ирония! — он окинул её оценивающим взглядом, задерживаясь на синем медальоне Этонселя. — Вы кажетесь слишком рассудительной для нашего факультета, мадемуазель Эйвери. Но с такими мыслями… — он сделал шаг ближе. — Знайте: если Вам когда-нибудь станет слишком тесно среди философов и мечтателей, двери Ардора для вас открыты. Вы могли бы сменить факультет хоть завтра, если бы захотели.       Шарлотта улыбнулась — на этот раз искренне и широко. Признание от человека такого калибра стоило около ста восторженных возгласов Мадам Монтень.       Но столь радостный и искренний момент прервала…       Лейла Венин.       Та, как обычно, стояла слишком близко, и её огромные глаза за стеклами очков подозрительно блестели.       — Ты ведь не уйдёшь от нас, правда, Шарлотта? — прошептала Лейла, хватая её за край рукава. — Зачем тебе этот Ардор и их злость? Я могу заменить тебе других. Я никогда не заставлю тебя сражаться.       Слова Лейлы о том, что Чарли «не нужен Ардор» и «не нужны другие», повисли в воздухе тяжёлым, липким облаком. Девочка аккуратно, но твёрдо высвободила свой рукав из пальцев Лейлы, чувствуя, как внутри поползла холодная волна отчуждения.       С этого момента образ «милой восторженной девочки с розовыми лентами» в глазах Чарли начал стремительно рассыпаться.       Да и вообще…       После этого был ещё один случай.       Прежде всего стоит рассказать об академических успехах Эйвери. На уроках мадам Монтень ей не было равных — однажды та закончила теоретическую часть быстрее остальных. Учительнице пришлось дать ей дополнительное задание, но Чарли вновь выполнила его за короткий срок.       Но стоило Шарлотте переступить порог кабинета нумерологии, как всё восторженное сияние Монтень гасло, сменяясь ледяным безразличием профессора Мадам Дюпон.       Кабинет нумерологии был лишён уюта: голые мраморные стены, узкие окна и запах мела. Мадам Дюпон, женщина с лицом, застывшим в маске высокомерного спокойствия, смотрела не на учеников, а сквозь них. Для неё существовали только цифры и чистая логика, в которой Шарлотта явно была лишней переменной.       На каждом занятии повторялся один и тот же сценарий. Дюпон задавала вопрос невероятной сложности, связанный с графиками магических потоков. В классе воцарялась гробовая тишина. Шарлотта, уверенная в своем ответе, первой поднимала руку. Она держала её прямо, по всем правилам этикета, чувствуя, как затекают плечи. Дюпон медленно обводила взглядом зал. Её глаза скользили по силуэту Чарли, по её поднятой руке, но не задерживались ни на секунду. Профессор упорно смотрела на брата и сестру Трембле — Дамьен и Инес, или на перепуганную Лейлу, выжидая до последнего, лишь бы не обращаться к «английской гостье».       — Неужели на Этонселе не осталось никого, кто способен мыслить? — бесстрастно роняла Дюпон, игнорируя единственную поднятую руку в кабинете.       — Но, мадам, я… — начинала было Чарли, но Дюпон перебивала её, даже не глядя в её сторону:       — Тишина, мадемуазель Эйвери. Ваше мнение будет уместно, когда вы научитесь не выскользать вперёд тех, кто здесь родился.       Да пошла ты к чëрту!..       В конце каждого занятия Дюпон объявляла: «У вас десять минут на три блока задач». Это были огромные, исписанные мелким почерком пергаменты, которые требовали как минимум получаса сосредоточенной работы. Шарлотта лихорадочно скрипела пером, чувствуя, как от напряжения немеют пальцы, а цифры начинают плыть перед глазами. Она едва успевала закончить половину, когда Дюпон ледяным жестом забирала работы, оставляя на полях Чарли лишь скупые замечания о «недостаточной глубине анализа».       Так вот, возвращаемся к Лейле.       Именно после одного из таких изматывающих уроков, когда Шарлотта вышла в коридор, чувствуя себя абсолютно опустошённой и злой на несправедливость Дюпон, её и настигла Венин.       Девчонка возникла словно из ниоткуда. Её огромные глаза за стеклами очков сияли сочувствием. Она буквально влетела в пространство Чарли, нарушая все границы приличия.       — Шарлотта! Она была так несправедлива к тебе! — Лейла внезапно схватила Чарли за руку, сжимая её ладони в своих. — Она просто старая мегера, она не понимает, какая ты особенная!       Чарли попыталась мягко высвободить руку, но Лейла держала крепко.       — Не расстраивайся, слышишь? Тебе не нужна её похвала. Тебе вообще никто не нужен, кроме тех, кто тебя по-настоящему ценит. Я видела, как ты работала. Ты — лучшая.       Лейла придвинулась почти вплотную, заглядывая Шарлотте в лицо с пугающей интенсивностью.       — Я могу заменить тебе всех тех, кто остался там, в Англии. Лили, Мэри… Я знаю, ты скучаешь по ним, но я здесь. Я буду твоей тенью, твоим щитом. Хочешь, я принесу тебе чай в спальню? Хочешь, я расчешу тебе волосы?       Да отстань же ты!       Валькирии бы так не поступили.       Они бы просто поддержали, что Дюпон — озлобленная на детей стерва. Максимум Мэри бы обняла, но на то она и Мэри, у которой сердце было размером с целую Вселенную.       Это внимание было похоже на липкий розовый сироп — слишком сладкое, приторное и вызывающее желание немедленно отмыться. Но Шарлотта, утомленная нападками Дюпон, лишь устало выдохнула, принимая этот поток восторгов за обычную девичью солидарность. Она ещё не знала, что за этой навязчивой добротой скрывается нечто гораздо более сложное.       Чарли была не кровной наследницей Годрика Гриффиндора. Она привыкла к свободе, ветру в волосах и праву самой выбирать, с кем делить завтрак, а с кем общую неприязнь. Опека Лейлы больше не казалась дружелюбной поддержкой; она начала напоминать невидимую клетку, прутья которой были обёрнуты в мягкий розовый шёлк.       Лейла не просто была рядом — она старалась заполнить собой всё пространство. Если Чарли шла в библиотеку, Лейла уже сидела за соседним столом. Разговаривала с Люсьеном? Лейла тут же вклинивалась в разговор, мягко, но настойчиво перетягивая внимание на себя. Эти фразы «я заменю тебе всех», «тебе никто не нужен» звучали не как утешение, а как ультиматум. В глазах Венин Лотти всё чаще видела не восхищение, а какую-то пустую, фанатичную убеждённость. Лейла не слушала ответов — она просто ждала момента, чтобы снова коснуться руки или плеча Чарли.       Постепенно круг общения Лотти в Шармбатоне расширялся, выходя за пределы навязчивого внимания Лейлы. Этонсель, несмотря на свой внешний холод, был полон жизни, и Чарли начала присматриваться к тем, кто сидел с ней за одним столом.       Особенно выделялась неразлучная тройка подруг, за которыми было интересно наблюдать со стороны. Им бы ещё четвертую девчонку, тогда Шарлотта могла бы сравнить француженок с Валькириями.       Элоиз Маск мгновенно расположила к себе Шарлотту. В её внешности угадывались азиатские корни, придававшие лицу особую утончённость, но больше всего Чарли подкупала её искренность. Элоиз улыбалась по-настоящему — тепло и открыто. Рядом с ней даже самый сложный день казался чуть легче. Особенно когда случайно поймаешь её взгляд на себе. Улыбается, словно котёнок, не иначе.       Жасмин Мюрмюр вызывала у Шарлотты смешанные чувства. Девочка изо всех сил старалась выглядеть старше: она подкрашивала губы чуть ярче, чем позволяли негласные правила, и копировала манеры старшекурсниц. Эта нарочитая взрослость казалась Чарли нелепой и даже немного напрягала — в Хогвартсе ценили индивидуальность, а не попытки поскорее надеть маску светской львицы.       Одри Сюивр была в этой компании новичком. Она только недавно перевелась из Суана на Этонсель, и в её движениях всё ещё чувствовалась та мягкая, природная грация, присущая факультету «земли». Одри часто помалкивала, присматриваясь к новым порядкам, и Шарлотта чувствовала с ней некое родство — обе они пытались найти своё место в этой башне.       Эту троицу часто видели вместе: они шептались над учебниками, делились секретами и казались воплощением девичьей дружбы. Шарлотте они искренне нравились — до одного случая, который оставил неприятный осадок.       Всё произошло в раздевалке после урока полётов. Там же была и Адриенн Брюйан — девочка крупного телосложения, которая всегда держалась особняком. У Адриенн была особенность, которую трудно было игнорировать: от неё почти всегда исходил тяжёлый, резкий запах пота. Было видно, что она стесняется этого, вечно поправляя воротничок и стараясь не поднимать рук, но магия или природа были к ней безжалостны.       Шарлотта, задержавшаяся у своего шкафчика, чтобы поправить причёску, внезапно услышала приглушённый смех из-за угла.       — Невыносимо, — донëсся до неё голос Жасмин, искажённый брезгливостью. — Вы чувствовали это? Как только она проходит мимо, хочется наколдовать пузырь на голову, чтобы просто не дышать.       — От неё воняет, как от свиньи в загоне, — подхватила Элоиз, и в её голосе, обычно таком тёплом и мелодичном, прорезались жестокие нотки. — Мадам Максим говорит об эстетике, а у нас в классе живёт настоящая уродина. Ей самой не противно?       Одри что-то тихо добавила, и все трое разразились тонким, издевательским смешком.       Шарлотта замерла с гребнем в руке. Весь тот светлый образ улыбчивой Элоиз и милой Одри рассыпался в одно мгновение. В высшем обществе, где выросла Чарли, тоже умели ненавидеть, но делать объектом насмешек физический недостаток человека, который не может его изменить, считалось признаком дурного тона и низкого происхождения.       Ну воняет и воняет, что с этого?       «За улыбками этих красавиц скрывалась обычная человеческая подлость», — подумала Шарлотта. Она посмотрела на Адриенн, которая в этот момент быстро выходила из раздевалки, низко опустив голову. Судя по тому, как дрожали её плечи, она всё слышала.       Среди утончённых и порой чересчур серьёзных студентов Этонселя особняком держалась парочка, которая вносила в чопорную атмосферу факультета нотку абсурда. Гаспар Крош и Сириль Мокер были неразлучны, как две перчатки из одной пары.       Оба были удивительно маленького роста для своего возраста, что делало их похожими на вечных первокурсников, застрявших во времени. Передвигались по коридорам они синхронно, плечом к плечу, перебрасываясь короткими фразами, которые один начинал, а другой неизменно заканчивал. От них исходило ощущение сиамских близнецов, хотя внешне они не были родственниками — просто общая страсть к мелким пакостям и шпионажу сплотила их крепче крови.       Шарлотта относилась к ним с лёгким недоумением. В Хогвартсе такие персонажи обычно становились мишенями для шуток Мародёров, но здесь, в Шармбатоне, их дуэт существовал как некое неизбежное шумовое сопровождение.       Случай на уроке Астрономии стал моментом их столкновения.       Ночное небо над Пиренеями было великолепным, но лекция профессора тянулась так медленно, что Чарли, сидевшая у окна, не выдержала. Вместо того чтобы вычерчивать траектории спутников Сатурна, она погрузилась в рисование. Её перо уверенно выводило на полях пергамента силуэты замка, кудрявые линии, напоминающие её собственные волосы, и — совсем чуть-чуть — очертания Гриффиндорской башни.       Она была уверена, что никто не заметил её маленького бунта против академической скуки. Но Гаспар и Сириль, сидевшие на ряд выше, не спускали с неё глаз своими маленькими, острыми, как у хорьков, зрачками.       Когда занятие закончилось и студенты потянулись к выходу из обсерватории, Шарлотта почувствовала, что за ней «хвост». Парочка пристроилась в паре шагов за её спиной, и их голоса зазвучали подчёркнуто громко, разрезая тишину коридора.       — Тише, Гаспар, она же прямо впереди! Она всё слышит! — притворно испуганным шёпотом отозвался Сириль, хотя громкость его голоса была такой, что их могли услышать даже в подземельях.       — И пусть слышит! — Гаспар почти выкрикнул это, явно провоцируя Чарли на реакцию. — Мы должны быть сконцентрированы, а не рисовать на полях! Что скажет мадам Монтень, если узнает, что её «звезда» витает в облаках?       Шарлотта даже не замедлила шаг. Она лишь крепче прижала учебник к груди, чувствуя, как внутри закипает раздражение. В Хогвартсе за такое Мародёры уже объявили бы им войну.       «Мелкие, суетливые крысы, — подумала она, сохраняя каменное выражение лица. — Слизеринцы будут поблагороднее их».       Она понимала, что их цель — вывести её из равновесия, заставить оправдываться или злиться. Но аристократическая выдержка была её лучшим оружием. Шарлотта плавно повернула за угол, оставив дуэт за спиной, но в ушах всё ещё стоял их противный, синхронный смешок.       Список «интересных» личностей Этонселя пополнился ещё одной парой, но на этот раз — кровной. Инес и Дамьен Трембле были словно две стороны одной монеты, которые совершенно по-разному реагировали на появление Шарлотты в их устоявшемся мире.       Дамьен оказался тем редким типом людей, с которыми в Шармбатоне было по-настоящему легко. Пухленький мальчуган с вечно растрёпанными волосами и добродушным лицом, совершенно не вписывался в стандарты факультета. Но именно его неприметность делала Трембле отличным собеседником. Дамьен обладал редким даром самоиронии и всегда был готов отпустить меткую шутку, над которой Шарлотта смеялась искренне. С ним было просто — без двойного дна и скрытых мотивов.       Его сестра, Инес, была слеплена из совсем другого теста. Тонкая, с острым взглядом и нервными движениями, она напоминала натянутую струну. Раньше Инес была частью ближайшего окружения Люсьена Темоэна. Их часто видели вместе: они обсуждали поэзию, гуляли по садам и, казалось, понимали друг друга с полуслова. Но с появлением новенькой из Англии всё изменилось.       Шарлотта стала замечать, как Инес меняется в лице, когда Люсьен в очередной раз отодвигал стул для Чарли или затевал с ней долгий спор о философских размышлениях. Взгляд Инес, прежде спокойный, теперь обжигал холодом. Она больше не подходила к их компании, предпочитая стоять в стороне и демонстративно изучать какой-нибудь манускрипт, но Шарлотта кожей чувствовала её ярость.       Однажды в гостиной, когда Люсьен показывал Шарлотте редкую иллюстрацию в книге, Инес прошла мимо, задев краем мантии столик так сильно, что чернильница едва не перевернулась.       — Какая неосторожность, — холодно бросила она, даже не обернувшись.       Люсьен лишь слегка приподнял бровь, продолжая разговор, но Шарлотта заметила, как Дамьен, стоявший неподалеку, виновато улыбнулся ей, одними губами произнеся: «Извини, у неё сегодня плохой день».       Чарли понимала: она невольно разрушила чей-то привычный уют. Ревность Инес была почти осязаемой, и это добавляло ещё одну каплю в чашу нарастающего напряжения. Между розовой липкостью Лейлы, ядовитым смехом «сиамских близнецов» и теперь уже открытой враждебностью бывшей подруги Люсьена, Шарлотта начинала чувствовать, что её адаптация превращается в прогулку по минному полю.       Стоит отметить, что ситуация с выборами старосты Этонселя стала для Шарлотты моментом окончательного прозрения: в Шармбатоне за внешним изяществом скрывалась жесткая политическая арена. Если в Хогвартсе старост назначали деканы, основываясь на заслугах, то здесь процветала настоящая демократия. Ученики сами выбирали своего лидера.       Софи Силенс вцепилась в эту возможность с пугающей хваткой. Её амбиции были почти осязаемыми — она не просто хотела значок, она жаждала власти над факультетом.       Каждый вечер в гостиной превращался в её бенефис. Софи стояла у камина, расправив плечи, и её голос, обычно приторно-сладкий, обретал стальные нотки:       — Друзья, я учусь на Этонселе с первого курса, я знаю каждый кирпич этой башни и нашла общий язык с каждым преподавателем. Моя ответственность — это ваш комфорт. Именно поэтому я должна стать старостой, ибо репутация нашего факультета будет в сохранности.       Она методично обходила всех, раздавая обещания и подчёркивая свою незаменимость. Но когда Гаспар Крош, подталкиваемый в спину хихикающим Сирилем, в шутку выкрикнул: «А может, я тоже хочу баллотироваться? Голосуйте за меня — я разрешу рисовать на всех уроках!», лицо Софи мгновенно изменилось.       Она буквально нависла над маленьким Гаспаром, и в её глазах вспыхнул опасный огонь.       — Ты? Староста? — её голос прозвучал как удар хлыста. — Не смеши меня, Гаспар. Ты не подходишь на эту роль ни по дисциплине, ни по остальным качествам. Твои шутки уместны в цирке, а не в управлении факультетом. Сиди на месте и не позорь Этонсель своими глупыми амбициями.       В гостиной повисла неловкая, тяжёлая тишина. Гаспар съëжился, а Сириль перестал улыбаться. Агрессия Софи была чрезмерной, она явно перегнула палку, защищая своё «законное» место.       Шарлотта, наблюдавшая за этой сценой от окна, не выдержала. Ей, привыкшей к шумным и дерзким перепалкам в гриффиндорской гостиной, эта сцена показалась на редкость карикатурной. Она изящно закинула одну ножку на другую и негромко, но отчётливо произнесла:       — Вот это дебаты! Кажется, мы выбираем не старосту курса, а министра магии, не меньше.       Шутка попала точно в цель.       Напряжение, сковавшее комнату, лопнуло. Дамьен Трембле первым прыснул в кулак, за ним рассмеялась Элоиз, и вскоре всю гостиную заполнил искренний хохот. Ученики расслабились. Даже Люсьен одобрительно кивнул Шарлотте, пряча улыбку.       Софи замерла. Её щёки пятнисто покраснели. Она поняла, что одной фразой Шарлотта выставила её пафосную речь нелепой и излишне драматичной. Софи медленно перевела взгляд на Чарли, и в этом взгляде больше не было и тени «подружки». Теперь там была холодная, расчётливая ненависть конкурентки.       — Рада, что тебе весело, Шарлотта, — процедила Софи, возвращая на лицо натянутую маску. — Но в этой школе, в отличие от Хогвартса, мы привыкли относиться к традициям серьёзно.       Улыбка Шарлотты мгновенно погасла, сменившись выражением холодного, породистого высокомерия. Слова Софи ударили по самому больному. Чарли могла сколько угодно иронизировать над выходками Мародёров, обсуждать их с Валькириями, но она не позволяла чужакам ставить под сомнение достоинство её родного дома.       Она медленно поднялась с кресла, и в гостиной Этонселя стало на несколько градусов холоднее.       — К традициям, Софи? — голос Шарлотты звучал ровно, но в нём отчётливо слышался лязг стали. — Насколько я успела заметить, под «традициями» ты подразумеваешь мелочную тиранию и страх перед тем, кто просто шутит. В Хогвартсе староста — это тот, кто защищает слабых, а не самоутверждается за их счёт. Несомненно, твой пафос заслуживает аплодисментов, но не путай амбиции с авторитетом. Настоящий лидер не боится конкуренции со стороны Гаспара.       Софи открыла рот, чтобы ответить, но Чарли не дала ей вставить ни слова, добавив напоследок с едкой усмешкой:       — Хотя, возможно, во Франции традиции и самолюбование — это синонимы. Прости, я всё ещё привыкаю к вашему диалекту.       По гостиной пронёсся приглушённый вздох. Люсьен глядел на Шарлотту с нескрываемым уважением. Софи стояла багровая, тяжело дыша, и её пальцы так сильно сжали спинку стула, что костяшки побелели.       Тем не менее, через несколько дней результаты голосования были объявлены.       Софи Силенс стала старостой.       Демократия Этонселя оказалась предсказуемой: ученики предпочли привычную, хоть и деспотичную Софи, которая знала всех и всё в этой академии. Как только на её мантии засиял серебряный значок с буквой «Э», выражение лица Софи изменилось навсегда. Это была победа, окрашенная горечью из-за того, что её триумф был подпорчен «английской выскочкой».       Теперь у неё в руках была легальная власть. Она могла назначать дежурства, снимать баллы за нарушение дресс-кода и проверять порядок в спальнях.       — Эйвери, — произнесла Софи в первый же вечер своего «правления», проходя мимо Шарлотты в гостиной. Она намеренно коснулась своего значка, чтобы тот блеснул в свете камина. — Надеюсь, ты помнишь, что отбой наступает ровно в десять. Никаких ночных прогулок и вольностей. Я буду следить за этим лично.       Шарлотта лишь равнодушно перелистнула страницу книги, даже не подняв глаз. Она понимала: охота официально открыта.       Но в целом ей нравился Шармбатон.       Чарли оказалась удивительно пластичной: её аристократическая природа, дремавшая в шумных коридорах Гриффиндора, здесь расцвела. Она быстро адаптировалась к расписанию, которое другим казалось изматывающим. Её не пугала необходимость вставать с рассветом под хрустальный звон или часами оттачивать один и тот же жест палочкой до идеальной плавности. В этом ритме была своеобразная логика. Она наслаждалась эстетикой завтраков, белизной воротничков и тем, как её собственный голос звучит на французском — более низко и бархатисто. Акцент потихоньку начинал пропадать.       Однако в этой выверенной до миллиметра жизни была огромная зияющая брешь. Стоило ей на мгновение расслабиться или остаться одной у окна, как в груди начинало саднить. Шармбатон был безупречен, но он был… стерилен.       Лотти отчаянно скучала по тем, кто делал жизнь в Хогвартсе живой и хаотичной. Ей не хватало Марлы — её грубоватого юмора, привычки громко хлопать по плечу и того, как она вечно забывала застегнуть верхнюю пуговицу мантии. Марлин была как порыв свежего ветра в душных помещениях.       Ей не хватало Мэри и её большого сердца, размером с целую вселенную. Она была теплом, смехом, который не нужно было контролировать из-за «манер» и прятать рот за ладошкой.       И, конечно, ей не хватало Лили. Эванс была её совестью и её опорой. Шарлотте не хватало их долгих споров в гостиной, когда Лили яростно защищала свои идеалы, и того особенного понимания, которое возникало между ними без единого слова. Здесь, в Этонселе, она общалась с Люсьеном и Дамьеном, но это было другое — интеллектуальное, отстранённое.       Занятия по Защите от Тёмных искусств в Шармбатоне под руководством капитана Марка Дюпона всегда напоминали военный брифинг. Здесь не было места расслабленным позам или праздным разговорам — только дисциплина, отточенные движения и с трудом сдерживаемая энергия.       Интересно, а кто в этом году у них был профессором по ЗОТИ?       В тот день кабинет встретил учеников Этонселя непривычной пустотой (в буквальном смысле!). Парты были сдвинуты к стенам, освобождая центр зала, а в самой середине стоял старый, обитый железом платяной шкаф. Он периодически вздрагивал, издавая глухие, царапающие звуки, от которых по коже пробегал холодок.       Капитан Дюпон расхаживал перед шкафом, чеканя каждый шаг. Его палочка покоилась в ладони, словно обнаженный клинок.       — Магия — это не только красивые пассы и знание формул, — голос Дюпона рокотал под сводами кабинета, заставляя даже Сириля и Гаспара замереть. — Вашим главным врагом всегда будет не заклинание противника, а ваш собственный страх. Он парализует и лишает вас голоса и воли.       Он остановился прямо перед Шарлоттой и на секунду заглянул ей в глаза.       — Сегодня мы встретимся с тем, что сидит внутри этого шкафа. Как вы думаете, кто там?       Софи подняла руку и дождалась разрешения на ответ.       — Это боггарт, месье.       — Именно, мадемуазель Силенс. Боггарт — существо, которое не имеет собственной формы, но безошибочно находит трещину в вашей броне. Он станет тем, чего вы боитесь больше всего на свете.       По классу пронёсся едва слышный шелест мантий — ученики невольно переглянулись. Софи Силенс выпрямилась ещё сильнее, её лицо превратилось в непроницаемую маску. Лейла Венин, стоявшая за плечом Шарлотты, внезапно судорожно вздохнула и вцепилась пальцами в край мантии Чарли.       — Ваша задача — не просто произнести заклинание «Ридикулус», — продолжал Дюпон, обводя класс суровым взглядом. — Ваша задача — высмеять свой страх. Сделать его нелепым. Если вы не сможете рассмеяться страху в лицо, он поглотит вас.       Он резко взмахнул палочкой, и замок на шкафу громко щёлкнул. Шкаф зашатался с новой силой, и из щели вырвался тонкий струйка темного дыма.       — Кто будет первым? — Дюпон приподнял бровь. — Мадемуазель Эйвери? Говорят, в Вашей прошлой школе не боятся смотреть опасности в глаза. Покажите нам это.       Шарлотта сделала шаг вперёд, чувствуя, как сердце начинает биться чуть быстрее. Она знала, что за её спиной сейчас стоят десятки пар глаз, ожидая её триумфа или падения. Капитан Дюпон, скрестив руки на груди, замер в ожидании. Сзади доносился приглушённый шёпот однокурсников, но для Чарли он превратился в белый шум. Весь мир сузился до размеров старого, вздрагивающего шкафа.       — Три… два… один! — скомандовал Дюпон и взмахнул палочкой. Дверцы шкафа с грохотом распахнулись. Из темноты, словно сотканная из ночного тумана и лунного света, плавно выплыла фигура.       Это была девушка. Невероятно высокая, она возвышалась даже над капитаном Дюпоном, заставляя Шарлотту закинуть голову. На ней было облегающее чёрное платье в пол с открытыми плечами, подчёркивающее её неестественную, почти пугающую грацию. Длинные, до локтей, чёрные перчатки скрывали руки, делая её жёсткой и отстранённой.       Но больше всего поражало её лицо. Очаровательное, с тонкими, острыми чертами, оно казалось высеченным из драгоценного камня. Аккуратный курносый носик, пухлые губы, накрашенные алой, словно кровь, помадой. Кожа была ужасающе бледной, мертвенно-белой, будто её покрыли толстым слоем театрального грима, лишая всякой жизни.       И глаза… Огромные, небесно-голубые, они светились ледяным огнем и, казалось, врезались прямо в душу Шарлотты, вытягивая из неё все секреты. Прямые, шелковистые чёрные волосы, густые, как вороново крыло, ниспадали водопадом почти до самого копчика. Идеально подстриженная чёлка и пробор набок обрамляли это лико, делая его совершенным.       Она была красавицей. Ослепительной, неземной, завораживающей красавицей.       Шарлотта замерла. Её рука с палочкой, нацеленной на боггарта, дрогнула и медленно опустилась. Она ожидала увидеть Кровавую Гулю, Вы-знаете-кого или, может быть, саму себя, разбитую и одинокую. Но эта девушка… Она не была похожа ни на один из её кошмаров. В ней не было ничего пугающего в привычном смысле слова. Напротив, от неё исходило сияние, которое притягивало и лишало воли.       Чарли стояла, словно приглашённая пыльным мешком. Она совершенно точно никогда не видела эту девушку раньше. Ни в Хогвартсе, ни в поместье Эйвери, ни на колдографиях в газетах. Это лицо было ей абсолютно незнакомо.       И всё же, глядя на неё, Чарли чувствовала, как внутри, где-то в самых глубоких, тёмных тайниках подсознания, ворочается первобытный, липкий страх. Это был не тот страх, который вызывают чудовища или проклятия. Это был страх узнавания.       Её накрыло мощнейшей волной дежавю.       Каждое движение этой высокой красавицы, то, как она держала голову, как её алые губы кривились в едва заметной, высокомерной усмешке — всё это казалось Шарлотте до боли знакомым. Будто она видела это сотни раз, но в какой-то другой жизни, или в кошмарном сне, который забыла сразу после пробуждения.       Холод от боггарта смешивался с жаром, который заливал лицо Чарли. В голове зашумело. Она пыталась ухватиться за ускользающую мысль, вспомнить, где, когда… Но память подсовывала лишь пустоту и этот удушающий, необъяснимый трепет.       Эта девушка была воплощением чего-то, что Шарлотта отчаянно пыталась забыть, или чего-то, что ей ещё только предстояло пережить. И этот немой, застывший в воздухе вопрос — «Кто ты?» — парализовал её сильнее любого Петрификуса.       Боггарт, чувствуя её смятение, сделал ещё один плавный, бесшумный шаг вперёд. Чёрный шлейф платья колыхнулся, словно живой.       — Ну же, мадемуазель Эйвери! — рявкнул Дюпон, и его голос наконец прорвался сквозь пелену в её сознании. — Заклинание!       Шарлотта вздрогнула. Взгляд её метнулся к палочке, затем снова к ледяным голубым глазам. Ей нужно было действовать, но как высмеять то, что вызывает такой глубокий, подсознательный ужас?       Она лихорадочно пыталась последовать совету Дюпона — превратить этот ледяной ужас в нечто нелепое. Старалась натянуть на эту высокую, пугающе безупречную фигуру яркий костюм шута с бубенцами, представить, как её иссиня-чëрные волосы прячутся под дурацким колпаком.       Но магия не слушалась.       Образ красавицы в чёрном был слишком сильным, слишком реальным. Казалось, сама реальность сопротивлялась попыткам Шарлотты её исказить. Дежавю накрывало удушливой волной: этот взгляд, этот курносый носик, эта мертвенная бледность… Шарлотта чувствовала, что ещё секунда — и она просто перестанет дышать.       — Довольно! — голос капитана Дюпона прорезал тишину, как удар хлыста.       Он рывком оттолкнул Шарлотту плечом, выходя на линию огня.       Но боггарт не исчез.       Почувствовав смену противника, существо на мгновение подëрнулось рябью, и высокая статная женщина в чёрном платье начала стремительно уменьшаться, съëживаться, теряя свой лоск.       На её месте возникла маленькая девочка. На вид ей было не больше шести лет. У неё были ангельские золотистые кудри и тонкое белое платьице, изрезанное и испачканное грязью. Девочка стояла, пошатываясь, а из её живота, прямо сквозь кружева ткани, густо текла алая, пугающе настоящая кровь, заливая маленькие босые ступни.       По классу пронёсся стон ужаса. Дюпон, чьё лицо на мгновение превратилось в каменную маску боли, не медлил ни секунды. Его голос прозвучал хрипло, но властно:       — Ридикулус!       Раздался громкий хлопок, похожий на взрыв петарды. Окровавленная девочка исчезла, и на её месте возникла огромная, нелепая фигурка клоуна на пружине. Клоун раскачивался из стороны в сторону, издавая пронзительный писклявый смех и размахивая тряпичными руками.       — В шкаф! — рявкнул Дюпон, взмахом палочки загоняя шумящее чучело обратно в темноту.       Дверцы захлопнулись, и замок щёлкнул. В кабинете воцарилась тяжёлая, звенящая тишина. Капитан Дюпон стоял спиной к классу, и его плечи тяжело вздымались.       Шарлотта чувствовала, как её трясёт. Образ красавицы в чёрном всё ещё стоял перед глазами, переплетаясь с образом истекающей кровью девочки. Это занятие, которое должно было научить их бороться со страхом, вскрыло раны, к которым никто не был готов.       Лейла тут же оказалась рядом, её холодные пальцы коснулись локтя Чарли.       — Ты в порядке? Ты вся белая… — прошептала она, и в её голосе слышалось странное, почти жадное сочувствие. — Пойдём отсюда, Шарлотта. Тебе нужно умыться.       Эйвери медленно подняла взгляд на капитана Дюпона. Он стоял спиной к классу, поправляя манжеты, и в этом жесте, в его напряжённых широких плечах и суровом профиле было столько скрытой, надломленной силы, что Шарлотта невольно засмотрелась. Сейчас, после столкновения с собственным кошмаром, он выглядел ещё красивее — как античный герой, только что вернувшийся с поля боя, израненный, но не сломленный.       — Пойдём, Шарлотта. Тебе нужно прийти в себя, — тихий, вкрадчивый голос Лейлы ворвался в её мысли.       Лейла не просто стояла рядом — она почти приклеилась к плечу Чарли, её пальцы судорожно сжимали локоть подруги.       — На втором этаже есть уборная, там сейчас никого. Я помогу тебе. Ты вся бледная, как та… ну, ты поняла. Пойдём.       Шарлотта, всё ещё находясь в состоянии странного оцепенения от дежавю, позволила увлечь себя в коридор. Ей действительно хотелось смыть с себя этот липкий страх, и настойчивость Лейлы в этот момент показалась меньшим из зол.       Когда они вошли в прохладную, пахнущую розовым маслом уборную, Лейла сразу же заперла дверь на защелку. Щелчок эхом отразился от кафельных стен.       — Садись здесь, — Лейла подвела её к мраморной раковине и, не дожидаясь реакции, открыла кран. — Тебе нужно умыться ледяной водой.       Чарли едва успела наклониться, как почувствовала на своём лице чужие руки. Лейла, с каким-то фанатичным блеском в глазах, начала сама плескать воду на лицо Шарлотты, бесцеремонно стирая влагу с её щёк и касаясь пальцами висков. Она делала это слишком усердно, слишком… интимно.       Холодная вода помогла, но прикосновения Лейлы подействовали как электрический разряд. Эйверевская гордость и аристократическая брезгливость вспыхнули одновременно.       — Хватит! — Шарлотта резко оттолкнула руки Лейлы и выпрямилась, тяжело дыша. Вода стекала по её подбородку, намочив воротничок мантии. — Что ты делаешь? Я не ребёнок, Лейла!       Взгляд Чарли был колючим и злым. Её рассердила эта бесцеремонность, это внезапное посягательство на её личное пространство.       Лейла отступила на шаг, испуганно прижав ладони к груди.       — Я… Я просто хотела помочь, — пролепетала она, и в её голосе задрожали слёзы. — Ты выглядела такой беспомощной, Шарлотта. Я просто хотела быть полезной… Я же говорила, что заменю тебе всех.       — Мне не нужна такая помощь, — отрезала Эйвери, хватая полотенце и резко вытирая лицо. — И не нужно меня караулить.       Не глядя на поникшую Лейлу, Шарлотта сорвала защёлку и вылетела из уборной. Ей нужно было срочно сменить обстановку и поговорить с кем-то, кто не смотрит на неё как на личную собственность.       Лотти стремительно вернулась в кабинет ЗОТИ, едва не столкнувшись в дверях с выходящими учениками. Ей нужно было забрать оставленные на парте вещи, но на самом деле она искала глазами знакомый силуэт.       Люсьен Темоэн не спешил уходить. Он стоял у окна, прислонившись плечом к каменной кладке, и задумчиво вертел в пальцах свою палочку. Когда Шарлотта подошла, он медленно повернул голову, окинув её внимательным взглядом. Его глаза задержались на влажных прядях у её висков и слегка намокшем воротничке.       — Всё нормально, Шарлотта? — негромко спросил он. Его голос, как всегда, был лишён эмоциональности, но в нём чувствовалось искреннее участие. — Тебя так сильно испугал боггарт. Кто эта женщина?       Чарли тяжело выдохнула, бросая учебник в сумку. Раздражение, вспыхнувшее в уборной, всё ещё кипело внутри.       — Боггарт — это полбеды, Люсьен, — бросила она, поправляя мантию. — Я не знаю, кто эта женщина. Но меня больше пугают знакомые мне люди. Лейла затащила меня в уборную и… начала буквально умывать меня силой. Будто я кукла или её личный питомец. Это было… — она запнулась, подбирая слово, — просто невыносимо! Она постоянно нарушает границы.       Люсьен не выглядел удивлённым. Напротив, на его тонких губах заиграла слабая, понимающая ухмылка — холодная и немного усталая. Он чуть склонил голову, глядя на Чарли с каким-то странным сочувствием, которое обычно приберегают для тех, кто только что наступил в искусно расставленный капкан.       — Я тебя понимаю. Её навязчивость… она действительно душит, — произнёс он, и в его интонации проскользнула ирония.       Он на мгновение замолчал, глядя на шкаф, где всё ещё затихал боггарт, а затем снова перевёл взгляд на Шарлотту.       — Будь осторожна, Эйвери. Лейла не понимает слова «нет». Для неё забота — это форма обладания.       Шарлотта нахмурилась. Слова Люсьена звучали как предостережение человека, который уже успел «попробовать» эту сладость на вкус. В кабинете стало тише — последние ученики разошлись, и даже капитан Дюпон ушёл в свою каморку, оставив их одних в полумраке зала.       Покинув притихший кабинет ЗОТИ, Эйвери и Темоэн бок о бок направились по широким светлым коридорам в сторону аудитории заклинаний. Их шаги синхронно отдавались от мраморного пола, создавая ощущение временного союза против того хаоса, что творился вокруг.       В классе мадам Монтень они привычно заняли одну парту в глубине зала. Пока остальные ученики рассаживались и доставали пергаменты, а сама профессор увлечённо расставляла на столе хрустальные бокалы для практической части, Люсьен и Чарли продолжали свой тихий разговор.       — Знаешь, у Лейлы иногда такое бывает: она перестаёт видеть в них отдельные личности, лишь дополнение к своей сказке, — негромко произнёс Люсьен, не глядя на Шарлотту, а сосредоточенно выравнивая перо на столе. — И в этой сказке, как бы прискорбно ни было, ты сейчас — главная героиня, Шарлотта.       Чарли нервно прикусила губу, вспоминая липкое ощущение чужих ладоней на своем лице.       — Замечательно, аж слов не хватает. Я привыкла к вниманию, в Хогвартсе постоянно попадала в неприятности, но не к такому… физическому посягательству. Она ведёт себя так, будто я темнокожая во времена рабовладения в Соединенных Штатах, а она моя хозяйка! Только вот кожа у меня белее, но да ладно, — Чарли ухмыльнулась, а затем продолжила говорить. — Сначала эти вечные объятия, теперь — попытка умыть меня в уборной, словно я её фарфоровая кукла. Это не забота, это какая-то мания!..       Люсьен горько ухмыльнулся, и в его глазах промелькнула тень чего-то старого и болезненного.       — Ты права. Я повторюсь, что её навязчивость душит. Знаешь, поначалу это кажется милым — кто-то всегда готов выслушать, подставить плечо. Мне такого не хватало, когда я перевёлся в Этонсель из Суана. Но потом ты замечаешь, что воздуха становится меньше. Она отсекает тебя от остальных, шепча, что «тебе никто больше не нужен».       Он на мгновение замолчал, глядя, как мадам Монтень взмахивает палочкой, заставляя бокалы парить в воздухе.       — Когда я попытался просто вежливо… отойти в сторону, — продолжил он, понизив голос до едва различимого шёпота, — она не приняла этого. Лейла не умеет проигрывать красиво. Она превращает свою «любовь» в оружие. Шарлотта внимательно посмотрела на него. В его словах чувствовался опыт человека, который уже прошёл через этот розовый ад и вышел из него с потерями.       — Ты думаешь, она способна на вред? — спросила Чарли, чувствуя, как по спине пробежал холодок.       — О, ты её не знаешь, Эйвери. Она способна на ложь, в которую поверят абсолютно все, — ответил Люсьен, наконец повернувшись к ней. — Будь осторожна. Сейчас ты для неё — идеал. Но упаси Мерлин, ты станешь для неё разочарованием.       Разговор пришлось прервать: мадам Монтень звонко хлопнула в ладоши, призывая класс к тишине. Но Шарлотта уже не могла сосредоточиться на заклинаниях. Она кожей чувствовала взгляд Лейлы, которая сидела через два ряда от них, не сводя глаз с затылка Чарли.       «Куда я влипла?..» — пронеслось в мыслях у девочки.       Действительно, Лотти. Куда ты влипла?

***

      Перемена между заклинаниями и следующим уроком выдалась атмосферной. Шарлотта и Люсьен устроились на широком каменном подоконнике в одном из светлых переходов Академии. Глядя на безупречные сады Шармбатона, Чарли внезапно почувствовала острый укол тоски по шотландским туманам и шумным вечерам в Гриффиндорской башне.       — Знаешь, — начала она, чуть улыбнувшись своим мыслям, — в Хогвартсе жизнь была куда… хаотичнее. Мои подруги — Лили, Марлин и Мэри — мы были не разлей вода.       Люсьен отложил свиток и посмотрел на неё с искренним интересом. Ему, привыкшему к сдержанным французским манерам, истории из «дикой Британии» всегда казались экзотикой. Разный менталитет.       — У нас было такое классное приключение на втором курсе, — продолжала Шарлотта, и её глаза азартно блеснули. — В Запретном лесу кто-то убил единорога в Хэллоуин. Мы не могли просто сидеть и ждать, пока профессора разберутся. Нам нужно было выследить виновного, но при этом не вызвать подозрений у старост и учителей.       — И что же вы придумали? — Люсьен чуть подался вперёд.       — Мы разыграли целый спектакль, — усмехнулась Чарли. — Придумали план, по которому мы якобы смертельно разругались. Кричали друг на друга в Большом зале, проходили мимо, задрав носы, я даже подралась с Марлин! Все думали, что наша четверка распалась навсегда. Это дало нам идеальное прикрытие.       Люсьен негромко рассмеялся, оценив изящество стратегии.       — Довольно рискованно, но чертовски эффективно. Полагаю, вы добились своего?       Шарлотта уже открыла было рот, чтобы рассказать о профессоре Баркли и её мотиве, как по спине пробежал знакомый холодок. Тень упала на её колени.       — Как интересно… — раздался тихий, слишком мягкий голос.       Лейла возникла словно из ниоткуда. Она не просто подошла — она буквально «вклинилась» в их пространство, бесцеремонно присаживаясь на край подоконника так близко к Шарлотте, что их мантии соприкоснулись. Её огромные глаза за стёклами очков блестели от жадного любопытства.       — Убийства единорогов? Ссоры? — Лейла подалась вперёд, почти заглядывая Шарлотте в рот. — Расскажи ещё, Чарли. Мне так важно знать всё о твоей жизни. Ты ведь расскажешь мне, правда? Люсьен, ты не против, если я тоже послушаю? Хотя, уверена, ты уже слышал достаточно.       Она настойчиво заглядывала Шарлотте в лицо, игнорируя напряжённую позу Люсьена. Атмосфера доверительного разговора мгновенно испарилась, сменившись ощущением, будто за ними наблюдают под микроскопом. Шарлотта почувствовала, как внутри всё сжалось от этого липкого, всепоглощающего внимания. Ей вдруг стало невыносимо делиться чем-то настолько сокровенным, как воспоминания о Лили и Марлин, в присутствии человека, который впитывал каждое слово с жадностью губки.       — Ничего особенного, Лейла, — отрезала Шарлотта, захлопывая воображаемую книгу своих воспоминаний. Её голос стал сухим и формальным, лишённым того тепла, с которым она только что говорила с Люсьеном. — Обычные школьные проделки. Тебе это вряд ли будет интересно.       Люсьен понимающе отвёл взгляд, едва заметно барабаня пальцами по подоконнику.       Но Лейла не собиралась отступать. При упоминании подруг её лицо на мгновение исказилось — мягкие черты заострились, а губы сжались в узкую линию. Она реагировала на рассказы о прошлом Шарлотты так, будто каждое имя другой девушки было личным оскорблением для неё.       — Почему ты так говоришь? — голос Лейлы стал тоньше, в нём прорезались капризные нотки. — Мне интересно всё, что касается тебя. Твои подруги… Они ведь остались там, в Англии. Они далеко, а я здесь. Я рядом с тобой каждый день. Зачем вспоминать тех, кто не может тебе помочь сейчас? Да и вряд ли они помнят о тебе…       Она подалась ещё ближе, почти касаясь плечом руки Шарлотты. В её глазах за стеклами очков блеснуло что-то фанатичное и тревожное.       — Ты слишком много спрашиваешь о личном, Лейла, — прямо сказала Шарлотта, не отводя взгляда. — Мы знакомы всего несколько недель. Не смей так говорить про моих подруг. Валькирии — самые лучшие девочки!       Повисла тяжёлая пауза.       Люсьен иронично приподнял бровь, наблюдая за этой сценой. Лейла на мгновение замерла, её пальцы судорожно сжали край подоконника. Она выглядела так, будто её ударили наотмашь, но вместо того, чтобы обидеться и уйти, она лишь странно, натянуто улыбнулась.       — Я просто хочу, чтобы у нас не было секретов, Чарли. Чтобы ты знала, что те, другие… Они не знают тебя так, как узнаю я.       Шарлотта соскочила с подоконника, чувствуя, что ей нужно срочно увеличить дистанцию. Странная реакция Лейлы на любое упоминание её прошлого круга общения подтверждала слова Люсьена: эта девочка не просто навязчива, она пытается стереть всё, что было в жизни Шарлотты до Шармбатона.       Она почти бежала по коридору, стремясь как можно скорее разорвать эту невидимую нить, которой Лейла пыталась привязать её к подоконнику. Люсьен следовал за ней, сохраняя своё обычное невозмутимое спокойствие, хотя в его глазах читалось едва уловимое «я же предупреждал».       — Это просто невыносимо! — Шарлотта резко взмахнула рукой, едва они завернули за угол. Её щёки горели от возмущения. — Она ведёт себя так, будто я — её собственность, которую она только что купила в лавке редкостей. Ты видел её лицо, когда я упомянула Валькирий?       — Прости, Валькирии — это?..       — Мои подруги. Лучшие подруги.       — Понял. Она ревнует тебя к твоему прошлому, Шарлотта, — негромко отозвался Люсьен, прибавляя шагу. — Для Лейлы не существует времени «до неё». Она хочет быть единственным источником твоего воздуха.       — Но это безумие! — Чарли даже не заметила, как их голоса отразились от высоких сводов, когда они поравнялись с группой учениц. — Она спрашивает о таких личных вещах, которые я даже Валькириям не сразу рассказывала. Эта навязчивость… она такая липкая. Я не привыкла, чтобы за мной следили, чтобы ловили каждое моё слово и оценивали моих друзей!       В этот момент мимо них, мелодично переговариваясь, прошла неразлучная тройка. Элоиз Маск шествовала в центре, озаряя коридор своей привычной лучезарной улыбкой. Одри Сюивр что-то тихо шептала ей на ухо, а Жасмин Мюрмюр качала бёдрами, стараясь придать своей походке ту самую взрослую томность, которая так раздражала Шарлотту.       Подруги на мгновение притихли, услышав резкий тон англичанки. Элоиз бросила на Чарли любопытный взгляд, а Жасмин едва заметно приподняла бровь, явно фиксируя в памяти детали этого эмоционального разговора. Но Шарлотта была слишком зациклена на своём негодовании. Она даже не повернула головы в их сторону, продолжая свою тираду:       — Если она думает, что я позволю ей стереть мою память о Хогвартсе или заменить мне настоящих друзей своим… своим присутствием, она глубоко ошибается! Люсьен, я начинаю чувствовать себя здесь как в ловушке, где из каждого угла на меня кто-то пялится!       Люсьен лишь слегка коснулся её локтя, призывая понизить голос, когда тройка подружек скрылась за поворотом. Он понимал, что в Шармбатоне стены имеют не только уши, но и очень длинные языки, но Шарлотте сейчас было плевать на репутацию.       — Тише, Эйвери, — негромко произнёс он, дождавшись, пока Элоиз и её свита скроются за поворотом.       Он выпустил её руку и опёрся спиной о холодную стену, скрестив руки на груди.       — Послушай, я на твоей стороне. Ты же знаешь, я всегда рядом, если нужно прикрыть тебя от придирок профессоров или перевести особо заумный пассаж из французских свитков. Но… — Люсьен криво усмехнулся и развёл руками. — В девичьих разборках я, признаться, катастрофически плох. Весь этот «розовый террор», недомолвки и шëпотки в раздевалках — это не моё. Тут я тебе не помощник, я просто не понимаю правил этой игры.       Шарлотта фыркнула, но гнев начал понемногу уступать место усталости. Люсьен был прав: он был отличным союзником в учёбе и интеллектуальных спорах, но тонкие кружева интриг были не его стихией.       — Тебе нужно подкрепление с другого фронта, — продолжал Люсьен, внимательно наблюдая за выражением её лица. — У тебя ведь есть те самые… Как ты их назвала? Валькирии? Марлин, Мэри и Лили.       Он сделал паузу, давая Шарлотте осознать его идею.       — Напиши им письмо. Прямо сейчас. Расскажи всё: про боггарта, про навязчивость Лейлы и про то, как тебе здесь не хватает их. Они знают тебя лучше всех. Уверен, они предложат что-то радикальное и найдут способ поставить Лейлу на место, не нарушив ни одного школьного правила. Пусть они помогут тебе решить эту проблему. Иногда взгляд со стороны — это всё, что нужно, чтобы клетка перестала казаться запертой.       Шарлотта замерла. Мысль о письме подругам отозвалась в сердце тёплой волной. Это было именно то, что ей нужно — ниточка, связывающая её с домом, с теми, кто никогда не пытался её «присвоить».       — Ты прав, Люсьен, — выдохнула она, и её взгляд наконец прояснился. — Мне нужно написать им.

***

      После окончания уроков Шарлотта мечтала только об одном: добраться до своей спальни, достать чистый пергамент и выплеснуть всё накопившееся в письме к Марлин, Лили и Мэри. Но коридоры словно специально подстраивали ловушки там, где их меньше всего ждали.       У самой двери в спальню её ждала Лейла. Она стояла, прижав к груди небольшую корзинку, накрытую кружевной салфеткой, и выглядела до того виноватой, что её вид вызывал не сочувствие, а глухое раздражение.       — Шарлотта, подожди, — тихо произнесла Лейла, делая шаг навстречу. — Пожалуйста, не сердись на меня за то, что было сегодня… Я просто очень боюсь тебя потерять. Прости меня.       Она протянула корзинку, и в воздухе разлился густой, сладкий аромат вишнёвого пирога. Шарлотта обожала вишню, но сейчас этот запах показался ей удушающим, почти приторным. Её буквально затошнило от этой сладости, которая подавалась как плата за нарушение её личных границ.       В этот момент перед глазами Чарли всплыло воспоминание из Хогвартса, такое яркое и живое, что на мгновение стены Шармбатона померкли.       Она вспомнила, как Сириус Блэк однажды сильно дëрнул её за косичку, из-за чего её ленточка, которая была завязана, сползла вниз и коса была распущена. Он сделал это, потому что хотел поспать и боялся, что Бинс его заметит, а Чарли отказалась прикрывать мальчишку. Позже он пришёл к ней — лохматый, с виноватой ухмылкой и крошками на мантии — и просто протянул ей один, но самый вкусный кусок лимонного пирога, пробормотав: «Ты это, не обижайся из-за сегодняшнего. И ты тоже неправа, конечно, потому что не захотела прикрывать, но всё равно, не злись, главное. Я твою ленту забыл отдать, ты тогда злой была», затем протянул её красную ленточку.       Тогдашний лимонный пирог казался ей слаще всех десертов на свете, а сегодняшний вишнёвый — самый любимый Чарли — отвратительным. Ведь то извинение было настоящим, искренним и ненавязчивым. Такое извинение Шарлотта приняла бы не задумываясь. Но здесь, перед Лейлой, всё было иначе. Пирог казался не подарком, а попыткой подкупа, наживкой на крючке. Чарли хотела отвергнуть корзинку, хотела сказать, что её тошнит от вишни и от этой фальшивой покорности… Но воспитание и усталость взяли верх.       — Хорошо, Лейла. Извинения приняты, — сухо ответила Шарлотта, принимая корзинку.       Она не успела среагировать, как Лейла тут же подалась вперёд и крепко, почти судорожно обняла её.       — Спасибо, Чарли! Ты такая добрая… Я знала, что ты поймёшь, — прошептала Лейла, уткнувшись носом в плечо Шарлотты.       Шарлотта стояла неподвижно, чувствуя себя абсолютно чужой в этих объятиях.       Чуть позже Лейла не просто ушла — она убежала вниз по коридору, припрыгивая. Её радость была почти пугающей в своей интенсивности, и Шарлотта проводила её взглядом, чувствуя, как внутри всё ещё ворочается тяжёлый ком от запаха вишни.       — Сумасшествие… — прошептала Чарли себе под нос, покрепче перехватывая корзинку.       Она развернулась к двери своей спальни и привычным движением потянулась к потайному карману мантии, где всегда лежал изящный серебряный ключ. Пальцы нащупали пустоту. Шарлотта нахмурилась и проверила второй карман. Потом сумку. Потом ещё раз мантию, уже с нарастающей тревогой.       Ключа не было.       Холодная волна осознания окатила её с ног до головы. Должно быть, он выпал в кабинете ЗОТИ, когда она отпрянула от боггарта.       Шарлотта бессильно прислонилась лбом к прохладному дереву двери. Ситуация была патовая. Из-за того, что Чарли поступила на их курс и факультет позже всех, её единственной соседкой была такая же новенькая Адель Люмьер. Других девочек к ним не подселяли, а значит, кроме Адель, впустить её внутрь было некому.       Идти к Софи и признаваться в потере ключа? Нет, это было бы слишком щедрым подарком для Силенс. Софи с превеликим удовольствием заставила бы её ждать до отбоя, читая лекцию о «безалаберности».       Шарлотте ничего не оставалось, кроме как опуститься на невысокую кушетку в коридоре, поставив рядом злосчастную корзинку с пирогом.       Она сидела, глядя на свои руки, и чувствовала себя бесконечно одинокой. В Хогвартсе она бы не попала в такую ситуацию, попросту потому, что вечно ходила с Валькириями. А здесь ей приходилось сидеть в коридоре, вдыхая запах вишни, который теперь ассоциировался у неё с липкими объятиями Лейлы, и ждать Адель, надеясь, что та не задержится в библиотеке до самой ночи.

***

      Прошло около получаса, прежде чем в конце галереи послышался перестук каблучков и знакомый шелест шёлка.       Адель Люмьер шла неспешно, перелистывая на ходу какой-то сложный свиток по трансфигурации. Заметив фигуру на кушетке, она замерла и удивлённо приподняла идеально очерченные брови.       — Шарлотта? Почему ты сидишь здесь, а не в спальне? — Адель подошла ближе, её взгляд скользнул по поникшим плечам Чарли и задержался на плетеной корзинке. — И… почему у тебя корзинка с пирогом? Неужели ты решила устроить пикник прямо у дверей нашей спальни?       Шарлотта устало вздохнула, потирая виски.       — Если бы. Это подарок от Лейлы. Вишнёвый пирог в знак примирения, — Чарли выделила последнее слово горькой интонацией. — Но в дополнение к этому сладкому жесту я умудрилась потерять ключ. Кажется, день решил окончательно меня добить.       Адель сочувственно качнула головой, присаживаясь рядом.       — Ключ — это поправимо. Неужели ты думала, что я оставлю свою соседку ночевать в коридоре под присмотром портретов?       Адель достала свой собственный ключ — изящный, с гравировкой герба Этонселя — и положила его на ладонь. Шарлотта оживилась, доставая палочку.       — Давай вместе, — предложила Адель, направляя кончик палочки на серебро. — Джеминио!       Шарлотта сосредоточилась, вкладывая в заклинание всё своё желание наконец оказаться по ту сторону двери. Их палочки коснулись металла одновременно. Вспыхнул едва заметный свет, и рядом с оригиналом, словно выросший из воздуха, материализовался второй ключ — точная копия.       — Вот и всё, — Адель протянула дубликат Шарлотте с легкой улыбкой. — Больше никаких ожиданий в коридоре.       Чарли с благодарностью приняла ключ. Металл приятно холодил кожу.       — Спасибо, Адель. Ты даже не представляешь, как вовремя, — выдохнула она, вставая.       — Да ладно тебе! Мне всегда нравится помогать другим.       Как только тяжёлая дубовая дверь спальни захлопнулась, Шарлотта почувствовала, как с плеч спал невидимый груз. Здесь, в их общей с Адель комнате, стены казались надёжнее.       Чарли решительно прошла к своему секретеру, отодвинула в сторону изящную чернильницу и с грохотом поставила корзинку с вишнёвым пирогом на самый край стола. Вид золотистой корочки и алых ягод вызывал у неё теперь лишь стойкое желание поскорее избавиться от этого «подарка».       — Шарлотта, — внезапно её позвала Адель, которая уже успела скинуть туфли и с комфортом устроиться в кресле со своим свитком.       — Что? — спросила Эйвери, не поворачиваясь.       — Если ты не собираешься уничтожать этот кулинарный шедевр Лейлы самолично… Ты не против, если я возьму кусочек?       Чарли обернулась, и на её лице впервые за вечер промелькнула искренняя, хоть и немного усталая улыбка.       — Забирай хоть весь, Адель. Я серьёзно. Меня от одного запаха вишни сегодня подташнивает. Считай это платой за спасённый вечер и дубликат ключа.       — О, тогда это самая выгодная сделка в моей жизни! — усмехнулась Адель, наколдовывая себе тарелку и изящно отрезая кусок пирога. — Спасибо.       — Не за что.       Эйвери кивнула и наконец села за стол. Она достала плотный пергамент. Она обмакнула перо в чернила, и рука её на мгновение замерла над чистым листом. Ей хотелось выплеснуть всё. Рассказать Марле, что здесь не с кем устроить нормальную дуэль на подушках и обсудить в очередной раз Ямамото. Признаться Лили, что она столкнулась с боггартом, который напугал её не смертью, а необъяснимым дежавю. Пожаловаться Мэри на навязчивость Лейлы, от которой невозможно скрыться нигде.       «Дорогие и многоуважаемые Валькирии — Лили, Марлин и Мэри!       Как же я по вам скучаю!!! Здесь всё совсем не так, как в Хогвартсе. Замок очень красивый, кормят вкусно, и учителя не такие ворчливые, как Филч (упустим, что он не профессор), но мне ужасно не хватает вас.       Вчера на уроке ЗОТИ у нас были боггарты. Мой боггарт выглядел очень странно — это была высокая, очень красивая девушка в чёрном платье. У неё были очень бледная кожа и ярко-красные губы. Самое пугающее, что я её никогда раньше не видела, но когда смотрела на неё, мне казалось, что я её знаю. Как будто дежавю. Из-за этого я просто замерла и не смогла наколдовать «Ридикулус». Наш учитель, месье Дюпон, сам её прогнал.       Месье Дюпон очень крутой!!! Он как будто Годрик Гриффиндор, но живой. Ещё ему тоже нравится Жанна д’Арк. Вот бы у нас были такие учителя.       Но это ещё не всё. Тут есть одна девочка, Лейла. Она постоянно за мной ходит. Сначала это казалось милым, но теперь она меня пугает. Она лезет обниматься, пытается меня умывать, когда я расстроена, и даже притащила вишнёвый пирог, когда я на неё накричала. А когда я рассказываю про вас, она злится и говорит, что вы далеко, а она — рядом. Она как будто хочет, чтобы я про вас забыла.       А ещё тут выбрали старосту. Её зовут Софи Силенс, и она просто кошмар. Она так сильно хотела этот значок, что чуть не съела нашего однокурсника Гаспара, когда он в шутку сказал, что тоже хочет баллотироваться. С наших идиотов (Мародёров) все бы просто посмеялись, никто не обиделся, а она какая-то тупая. Теперь она ходит с этим значком и грозится снимать баллы за любую мелочь.       Напишите мне, как вы там? Как учителя? Что эта выскочка Ямамото опять натворила? Что интересного? Может, новенькие есть?       Жду вашего ответа больше всего на свете!!!

С любовью,

Ваша Чарли».

      Перо скрипело по бумаге. Шарлотта писала быстро, почти не подбирая слов, позволяя своим чувствам превращаться в ровные строчки. Девочка запечатала письмо, поставила восковую печать и привязала конверт к ноге своей любимицы Лолите.       В добрый путь!

***

      Утро в Шармбатоне выдалось ослепительно ясным, но Шарлотта чувствовала себя сонной и немного взбудораженной после ночного написания письма. По дороге на заклинания к ней, как обычно, пристроилась Лейла. Сегодня она была тише обычного, почти не прыгала и не поправляла свои розовые ленты, просто шла плечо к плечу, внимательно ловя каждое движение Чарли.       — Знаешь, — нарушила тишину Шарлотта, стараясь перевести тему на что-то нейтральное и школьное, — я вчера весь вечер думала о ЗОТИ. Жаль, что этот предмет у нас не каждый день.       Лейла чуть повернула голову.       — Тебе так сильно понравилось вчерашнее занятие? — тихо спросила она.       — Нет, конечно. Но месье Дюпон… Он потрясающий преподаватель. В нём чувствуется такая сила. Мне нравится, как он ведёт уроки, это совсем не похоже на скучное заучивание теории. Я бы с удовольствием ходила к нему на дополнительные занятия. Я люблю таких преподавателей.       Шарлотта говорила искренне, делясь своим восхищением профессионализмом капитана, как это делают обычные тринадцатилетние ученицы, обсуждающие любимого учителя. Она ожидала, что Лейла подхватит тему или начнёт расспрашивать про Дюпона. Но Лейла остановилась прямо посреди коридора. Она посмотрела Шарлотте в глаза — прямо, не мигая, с пугающей серьёзностью.       — А я люблю тебя, — произнесла она. В этой фразе не было ни капли смущения. Лейла не покраснела, не отвела взгляд и не замялась, как это бывает у подростков. Она сказала это так же просто и буднично, как если бы сообщила, что сегодня на завтрак давали круассаны или что на улице светит солнце. Это был сухой, зафиксированный факт, не требующий обсуждения.       Что?..       Шарлотту словно окатило ледяной водой прямо посреди солнечного коридора. Она замерла, так и не опустив ногу на следующую ступеньку лестницы, а мир вокруг мгновенно схлопнулся до размеров этого узкого прохода, где пахло старым камнем и утренней росой. Гул голосов других учеников превратился в невнятный белый шум, сквозь который набатом пробила фраза:       «А я люблю тебя».       Внутри всё похолодело — не той приятной прохладой от мороженого, а липким холодком, ползущим по позвоночнику. Её поразило не само признание, а то, как это было сказано. Без пауз и тени смущения. Буднично, как факт о погоде.       В голове Шарлотты что-то со скрежетом сломалось. В её мире, в воспитании чистокровной волшебницы из рода Эйвери, просто не существовало ячейки для такой информации. Мальчики, валентинки, записки — это было понятно. Это было правильно.       Но это?       От девочки?       От подруги?       Её физически передёрнуло от дикого, почти инстинктивного отвращения. К горлу подступила тошнота, такая же густая, как вчерашний запах вишнёвого пирога. Это было не просто странно — это было неправильно, противоестественно. Шарлотта выросла под строгими взглядами предков с портретов, где всё подчинялось порядку природы. Девочки делятся секретами, шепчутся о мальчиках — это норма. Но «люблю» с таким лицом…       Она посмотрела на Лейлу сквозь толстые линзы её очков и увидела не подругу, а какое-то чужеродное, испорченное существо. Взгляд Лейлы был абсолютно пустым и в то же время пугающе сфокусированным. В нём не было девичьей влюблённости — там была фанатичная, почти религиозная преданность. Шарлотта почувствовала себя не человеком, а редким экспонатом под стеклом, который Лейла только что окончательно присвоила.       — Ты… ты что, с ума сошла? — голос Шарлотты сорвался на свистящий шепот. Она отступила на два полных шага назад, едва не врезавшись локтем в рыцарские доспехи. — Больше никогда… слышишь? Никогда так не говори. Это… это ненормально, Лейла!       Её трясло от омерзения и социального шока. Ей казалось, что само присутствие рядом с этой девочкой пачкает её, заражает этой «неправильностью». А Лейла просто стояла и ждала, когда Чарли придёт в себя, с таким видом, будто произнесла самую логичную вещь во вселенной.       Шарлотта резко, с силой выставила руки вперёд, отталкивая Лейлу от себя. Ладони коснулись плеч в голубом шёлке, и этот физический контакт отозвался в пальцах Чарли почти электрическим разрядом брезгливости. Ей хотелось немедленно вымыть руки с мылом, счистить с себя само упоминание об этом моменте.       — Стой там! — выкрикнула она, и её голос сорвался на визг, эхом отразившись от высоких сводов коридора. — Не подходи ко мне! Слышишь? Никогда больше не смей ко мне приближаться!       Лицо Шарлотты пылало густым, болезненным румянцем — смесью ярости и глубокого, подсознательного стыда за то, что она вообще оказалась участницей такой неправильной сцены.       — Тебе лечиться надо, Лейла! Ты… Ты просто больная! — бросила она напоследок, глядя на неподвижную фигуру в очках, и, не дожидаясь ответа, бросилась прочь по коридору.       Сердце колотилось о рёбра, как пойманная птица. Каблуки выбивали дробь по паркету, заглушая шёпот проходящих мимо учеников. У самого входа в кабинет заклинаний она увидела Люсьена. Он спокойно перебирал книги в сумке, прислонившись к косяку, но, стоило ему поднять глаза и увидеть перекошенное лицо Шарлотты, его брови взлетели вверх.       — Шарлотта? Ты выглядишь так, будто снова увидела вчерашнего боггарта, — начал было он, пытаясь пошутить.       Но Шарлотта, не проронив ни слова, схватила его за рукав мантии и с силой затащила в глубокую нишу за статуей основателя Академии. Её пальцы дрожали, а дыхание было прерывистым и рваным.       — Эй, полегче! — Люсьен осторожно высвободил руку, хмурясь. — Что случилось? На тебе лица нет.       Он внимательно вглядывался в её расширенные зрачки, не понимая, что могло довести обычно гордую и сдержанную Эйвери до такого состояния за считанные минуты перемены.       — Она… она это сказала, Люсьен, — выдохнула Шарлотта, прижимая ладонь к груди. — Она только что… прямо там, в коридоре…       — Кто? Лейла? — Люсьен посерьёзнел, его ироничный тон мгновенно исчез. — Что она сделала? Снова пыталась тебя умыть?       Шарлотта зажмурилась, чувствуя, как к горлу снова подступает тошнота. Ей было физически трудно произнести эти слова вслух, словно сама озвучка этого факта делала его еще более грязным и реальным.       — Она призналась мне в любви, Люсьен! — Шарлотта выплюнула эти слова, будто они были пропитаны ядом. Её лицо исказилось от нескрываемого отвращения, а плечи передëрнуло, словно по коже ползали насекомые. — Прямо там, в коридоре. С лицом, как у дохлой рыбы. Это… Это же просто омерзительно! Какая-то извращëнная патология. Как она вообще посмела подумать, что я… Что я такая же? Что я могу иметь к этому хоть какое-то отношение?       Она судорожно сжала кулаки, чувствуя, как внутри всё клокочет от унижения. Для неё, выросшей в мире строгих традиций и чистокровных идеалов, это признание было грязным пятном на её репутации.       — Значит, цикл замкнулся, — тихо произнес он, глядя куда-то поверх плеча Шарлотты. — Она сделала это снова.       — О чём ты? — Шарлотта замерла, впиваясь в него взглядом.       — Год назад она тоже призналась в этом мне, Шарлотта. Я отказал ей, причём довольно резко. Думал, на этом всё закончится. Но у Лейлы отказ вызывает не стыд, а жажду уничтожения.       Люсьен криво ухмыльнулся, и эта ухмылка была полна горечи.       — Когда она поняла, что я не буду её принцем, она решила, что я не должен быть ничьим. Она пустила слух, — он замолчал на секунду, подбирая слова. — Начала говорить всем, что я… что я люблю мальчиков. Что она якобы застала меня за чем-то непотребным.       Шарлотта ахнула, прикрыв рот ладонью. В магическом обществе, особенно в таком консервативном, как Шармбатон, подобные слухи были сродни смертному приговору для репутации.       — И ей поверили? — прошептала она.       — О да. Она умеет выглядеть жертвой.       — И что потом?       — А что может начаться, кроме бойкота? Со мной перестали разговаривать. Если я заходил в общую гостиную, там воцарялась гробовая тишина. Люди затыкали носы, когда я проходил мимо, или демонстративно отсаживались в столовой. Эти смешки за спиной… Я стал призраком в собственной школе.       Люсьен сжал челюсти так, что на скулах заиграли желваки.       — Ситуация зашла слишком далеко. Меня начали травить открыто — портили вещи, заклинали сумку. В итоге вмешался декан нашего факультета. Было долгое разбирательство, он официально остановил травлю и пригрозил исключением каждому, кто откроет рот. Внешне всё утихло. Но осадок… Осадок остался навсегда. До сих пор некоторые смотрят на меня так, будто я болен чем-то заразным.       Он снова перевел взгляд на Шарлотту.       — Теперь ты понимаешь, почему я советовал тебе быть осторожной? Ты только что отвергла её в самой грубой форме. И теперь ты для неё — цель номер один. Она не просто влюблена, Шарлотта. Она одержима. И если она не может владеть тобой, она сделает так, чтобы от тебя отвернулись все.       Слова Люсьена стали последней каплей. Шарлотту накрыло волной такого острого, физического отвращения, что мир перед глазами поплыл. Ей казалось, что она тонет в чём-то липком и нечистом. Слухи, извращённые признания, бойкоты, шëпотки за спиной… Всё это светское воспитание Эйвери, все эти портреты предков, твердившие о чистоте и достоинстве, сейчас вопили внутри неё в унисон с первобытным ужасом.       — Меня сейчас стошнит… — выдохнула она, даже не глядя на Люсьена.       Бросив сумку прямо на пол ниши, Шарлотта сорвалась с места. Она бежала, не разбирая дороги, расталкивая плечами недоумевающих учениц, пока не влетела в ближайшую женскую уборную. Тяжёлая дверь захлопнулась, отсекая шум коридора, но спасения не принесла.       У раковин, освещённая холодным утренним светом, стояла Лейла.       Её вид мог бы вызвать жалость у кого угодно, но только не у Шарлотты. Глаза Лейлы за толстыми стеклами очков были красными и опухшими от слёз, лицо пошло пятнами. Она выглядела разбитой, жалкой и… совершенно ненормальной.       — Шарлотта… — всхлипнула она, делая шаг навстречу. — Ты так кричала на меня… Ты назвала меня больной…       Чарли замерла у входа, вцепившись в холодную ручку двери. Её трясло. Каждая клеточка её тела кричала о том, что нужно бежать, что это место пропитано чем-то патологическим.       — Уйди, Лейла, — прошипела Шарлотта, пятясь к стене. — Просто уйди отсюда. Видеть тебя не могу.       Ради.       Всего.       Святого.       Уйди.       Ненормальная!..       Но Лейла, вопреки требованию, подошла почти вплотную. От неё пахло тем самым вишнёвым пирогом и солёными слезами. В её взгляде не было раскаяния — там была всё та же пугающая, фанатичная решимость, от которой у Шарлотты волосы встали дыбом.       — Ты просто не понимаешь, — прошептала Лейла, шмыгая носом и протягивая дрожащую руку к лицу Шарлотты. — Тебе просто страшно, потому что в твоей Англии всё по-другому. Но если мы сделаем это… если ты попробуешь… ты поймёшь, что я — это всё, что тебе нужно.       УЙДИ!!!       УЙДИ!       УЙДИ!..       Шарлотта вжалась лопатками в кафель, чувствуя, как внутри всё заледенело от подступающей истерики.       Ненормальная.       Мерлин…       Она же… с ума сошла!       — Давай поцелуемся, Чарли, — вдруг абсолютно ровным, лишённым слёз голосом произнесла Лейла. — Просто один раз. И ты увидишь, что я не больная. Ты увидишь, что это нормально.       Она подалась вперёд, сокращая последнее пространство между ними.       НЕ-       НОР-       МАЛЬ-       НА-       Я!!!       Каждое слово Лейлы о поцелуе впивалось в сознание Шарлотты, как отравленная игла. Её всю трясло от такого запредельного, тошнотворного омерзения, которое она не чувствовала даже рядом с дементорами. Это было хуже страха смерти. Это было ощущение тотального осквернения. Всё её воспитание, все те невидимые нити, что связывали её с домом, с нормальным миром, где девочкам дарят цветы мальчики, сейчас натянулись до предела и лопались с противным звуком.       Ей хотелось содрать с себя кожу там, где её касался взгляд Лейлы.       Шарлотта видела перед собой не заплаканную сверстницу, а какую-то генетическую ошибку, поломку в самой структуре мироздания. В её глазах, расширенных от ужаса, Лейла превратилась в нечто бесконечно грязное, патологическое, от чего не отмоешься никаким очищающим заклинанием.       — Не смей… — выдохнула Шарлотта, и этот шёпот был полон такой концентрированной ненависти и брезгливости, что, казалось, им можно было разрезать камень. — Не смей ко мне прикасаться своими грязными руками. Ты… ты чудовище, Лейла, — прохрипела Чарли, чувствуя, как по щеке катится слеза бессильной ярости. — Ты испорченная. Ты просто ошибка.       Губы Лейлы были уже пугающе близко — Шарлотта видела каждую ворсинку на её розовой ленте, чувствовала её прерывистое, влажное дыхание на своей коже. Мир сузился до этой безумной, извращённой близости, от которой хотелось содрать с себя лицо.       Сука.       ЛЕЙЛА!       ТЫ!       СУКА!       Слова застряли в горле комом раскалённого свинца. Шарлотта зажмурилась, приготовившись к самому омерзительному моменту в своей жизни, как вдруг…       Тяжёлая дубовая дверь уборной с грохотом врезалась в ограничитель. Звук удара прорезал липкую тишину, как гильотина.       — …А я ей говорю, что её произношение «Алохоморы» просто смехотворно! — звонкий, бесцеремонный голос Элоиз Маск ворвался в помещение вместе со свежим воздухом из коридора.       Лейла отпрянула так резко, словно её ударило током. Она мгновенно отвернулась к раковине, судорожно открывая кран и пряча лицо за завесой волос.       В уборную ввалилась весёлая стайка девчонок: Элоиз, Одри и ещё пара четверокурсниц, громко обсуждающих предстоящие выходные. Увидев застывшую у стены Шарлотту — бледную как мел, с расширенными от ужаса зрачками и дрожащими руками — они на секунду притихли.       — О, Эйвери! — Элоиз окинула её оценивающим взглядом, поправляя воротничок. — Ты чего такая? Выглядишь так, будто только что увидела привидение в кабинке.       Шарлотта не ответила. Её лёгкие жадно всасывали воздух, словно она долго находилась под водой. Девочка чувствовала, как к ней возвращается способность двигаться. Этот шум, эти пустые сплетни, эта обыденная школьная суета стали для неё спасательным кругом в океане патологии.       Не глядя на Лейлу, которая продолжала гипнотизировать бегущую струю воды, Шарлотта рванулась к выходу. Она буквально просочилась мимо Элоиз, едва не сбив ту с ног.       — Эй! Осторожнее! — донеслось ей в спину возмущённое восклицание, но Чарли было плевать. — Эйвери, ты с ума сошла? Что на тебя нашло?!       Она вылетела в коридор, где всё ещё было светло и нормально. Её трясло, по спине градом катился холодный пот, а в голове набатом стучала одна мысль:       Бежать.       Отсюда.       Немедленно.       Закрыться в своей спальне, спрятаться под тяжёлым одеялом и ждать ответного письма от Валькирий.