Мемуары аристократки

      Шарлотта ворвалась в спальню, тяжело дыша, и с грохотом захлопнула дверь, будто за ней по пятам гналась стая дементоров. В комнате было пусто — Адель, к счастью, уже ушла на занятия или в библиотеку, оставив на столе лишь пустую тарелку с крошками от вчерашнего пирога. Чарли не стала зажигать свет. Ей хотелось темноты, тишины и полного отсутствия свидетелей её позора. Она сорвала с себя мантию, которая казалась ей теперь испачканной чужим безумием, и, даже не переодеваясь, в одних туфлях и блузке, рухнула на кровать.       Она натянула тяжёлое стёганое одеяло до самого подбородка, создавая вокруг себя тесную, душную, но спасительную крепость. Её всё ещё колотило. Каждый вдох приносил с собой фантомный запах вишни и слёз, от которого желудок сжимался в спазме.       «А я люблю тебя».       Слова Лейлы о поцелуе пульсировали в висках, как ядовитые уколы. Шарлотта зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли искры. Ей хотелось вытрясти этот момент из своей памяти, как пыль из ковра.       «Это просто… болезнь, — прошептала она в подушку, и её голос дрогнул. — Она просто не в себе. Лейла маленькая, она запуталась, она… Она не понимает, что говорит. Это не про меня. Это всё она».       Постепенно, под тяжестью одеяла, паника начала превращаться в глухую ледяную стену. Воспитание Эйвери взяло своё. Девочек их круга учили, что если что-то слишком грязное или пугающее нельзя исправить — его нужно просто перестать замечать. Вытеснить за пределы реальности.       И, стоит отметить, что это помогло.       Шарлотта представила, как она берёт этот эпизод в уборной, скатывает его в грязный комок и выбрасывает в воображаемую пропасть.       «Лейла больная. Ей нужно лечиться. Когда она выздоровеет, она поймёт, какую глупость совершила. А пока… пока её просто нет», — Чарли повторяла это в мыслях как мантру, пока дрожь в руках не утихла.       Она лежала в коконе из одеяла, глядя в потолок бессмысленным взглядом. В голове медленно выстраивался план: она будет вести себя так, будто этого разговора никогда не было. Она не даст Лейле власти над своим настроением. У неё есть Валькирии, у неё есть Лили, Марлин и Мэри — они настоящие. А Лейла… Лейла простая глупая девчонка, которая заболела. Ей нужно лечение.       С этой мыслью Шарлотта почувствовала, как её веки тяжелеют. Она спряталась от всего мира под слоями шерсти и хлопка, убедив себя, что завтрашний день сотрёт этот липкий след, как обычное чистящее заклинание стирает грязь с подола мантии.

***

      Эйвери проснулась от того, что кто-то осторожно тряс её за плечо. Комната была погружена в густые синеватые сумерки, а за окном зажигались первые огни академии. Голова была тяжёлой, во рту пересохло, а тело под слоями одеял казалось ватным.       — Шарлотта? Ты проспала весь день. Что с тобой? — голос Адель звучал обеспокоенно. Соседка стояла над ней, уже переодетая к ужину, и в полумраке её силуэт казался тонким и призрачным. — Мадам Монтень спрашивала, где ты. И месье Дюпон тоже.       Чарли с трудом села, откидывая одеяло. Произошедшее утром в уборной на мгновение вспыхнуло в памяти яркой, болезненной вспышкой, но она тут же привычно подавила этот импульс. Сработал внутренний предохранитель: этого не было. Это просто дурной сон.       — Я… — Шарлотта откашлялась, стараясь придать голосу твёрдость. — Мне нездоровилось с самого утра. Наверное, из-за моего плохого здоровья или… неважно. В общем, я просто не смогла встать.       Ложь.       У неё было замечательное здоровье.       Хотя… Вроде бы и не ложь. Лотти действительно было плохо после признания Лейлы.       — Тебе стоит сходить к мадам Лафлёр, если это повторится, — Адель внимательно посмотрела на её бледное лицо, но расспрашивать не стала. — Идём, скоро начнётся ужин. Тебе нужно поесть.       Шарлотта быстро привела себя в порядок. Она тщательно расчесала волосы, надела свежую блузку и заколола значок факультета так ровно, будто от этого зависела её жизнь. Она убедила себя, что за эти несколько часов сна мир очистился.       Однако, когда они с Адель вошли в Главный зал, реальность дала первую трещину.       Едва Шарлотта приблизилась к столу Этонселя, шум голосов вокруг внезапно стих. Свита Элоиз Маск, обычно такая шумная и бесцеремонная, замолчала разом, как по команде. Десятки глаз уставились на Чарли, а затем, словно по сигналу, все они синхронно отвели взгляды. По залу пополз вкрадчивый, змеиный шёпот.       — …Видели её в уборной?       — …Говорят, она сама…       — …Такая приличная, а на самом деле…       Раздался короткий, колючий смешок Одри, который тут же прервался, стоило Шарлотте повернуть голову в их сторону. Девочки начали переглядываться, прикрывая рты ладонями и обмениваясь многозначительными кивками.       Внутри у Шарлотты всё сжалось, но она лишь выше задрала подбородок.       «Это просто паранойя, — твёрдо сказала она себе, усаживаясь на своё место и расправляя салфетку. — Они всегда шепчутся. Я иностранка, я новенькая. Они просто обсуждают мой пропуск занятий или мою мантию. Лейла же больная, она не могла ничего рассказать… Это было бы слишком позорно даже для неё. Да и кто ей поверит? Все же помнят инцидент с Люсьеном».       Она изо всех сил старалась игнорировать то, как Элоиз что-то жарко шептала на ухо Софи Силенс, и как та, прищурившись, смотрела на Шарлотту с выражением брезгливого любопытства. Чарли смотрела только в свою тарелку, убеждая себя, что этот холод, внезапно окутавший её со всех сторон, — лишь плод её воображения и усталости после долгого сна.       В этот момент в дверях Большого зала появилась…       Лейла.       Пошла бы ты нахрен.       Шарлотта невольно затаила дыхание, пальцы под столом судорожно сжали край салфетки. Она ожидала чего угодно: новых слёз, безумного взгляда или того, что Лейла бросится к ней с очередными извинениями. Но Лейла прошла мимо.       Она двигалась странно — ровно, почти механически, не глядя по сторонам. Никаких прыжков, никаких взмахов розовыми лентами. Венин не просто не подошла к Шарлотте — она прошла мимо их привычного места, даже не повернув головы, словно на месте Чарли была пустая стена. Лейла направилась прямиком к верхушке стола и грациозно опустилась на свободное место рядом с Софи Силенс. Староста, которая до этого что-то злобно выговаривала своей соседке, мгновенно замолчала. Она наклонилась к Лейле, и они начали о чем-то шептаться, бросая короткие, острые, как бритва, взгляды в сторону Шарлотты.       — Что за чертовщина… — едва слышно прошептала Чарли.       В этот момент скамья рядом с ней скрипнула. Шарлотта вздрогнула, но, повернув голову, увидела Люсьена. Он выглядел непривычно хмурым, его обычно аккуратная причёска была растрёпана, а в глазах читалось крайнее недоумение.       — Люсьен, — Шарлотта подалась к нему, понизив голос до предела. — Ты видишь это? Ты слышишь? Что происходит? Почему они все замолчали, когда я вошла? И почему Лейла сидит с Софи, будто они лучшие подруги с пеленок?       Люсьен взял кусок хлеба, но так и не поднёс его ко рту. Он обвёл зал быстрым, настороженным взглядом, задержавшись на шепчущихся девочках из свиты Элоиз.       — Я сам хотел тебя об этом спросить, — глухо ответил он. — Когда я шёл сюда, в коридоре Гаспар со мной даже не поздоровался. Просто прошёл мимо, глядя в пол. А девчонки… Они смотрят на нас так, будто мы оба вымазались в драконьем навозе.       — Но что случилось? — Шарлотта почувствовала, как внутри всё леденеет. — Лейла… Она что-то сказала? Она рассказала про… про утро?       Люсьен покачал головой, нахмурившись ещё сильнее.       — Не знаю, Чарли. Если бы она рассказала правду про своё «признание», над ней бы смеялись или жалели её. Но они не смеются. Они смотрят с отвращением. Причём на нас.       Он бросил быстрый взгляд на Лейлу, которая в этот момент что-то тихо говорила Софи, прикрыв рот ладонью. Софи кивнула, и её лицо исказилось в гримасе брезгливого понимания.       — Такое ощущение, — добавил Люсьен, — что некий сценарий событий уже написали без нашего участия. И нам в нём достались не самые лучшие роли.       Тщательно выстроенная стена в голове Шарлотты, та самая «ледяная броня», начала покрываться сетью тонких, дребезжащих трещин. Спокойствие, которое она так заботливо пеленала в своей спальне под одеялом, теперь казалось бумажным щитом против настоящего ливня. Люсьен сидел рядом, такой же изгой, и от этого становилось только хуже. Шарлотта почувствовала, как к горлу снова подступает утренний ком — липкий, со вкусом сырого камня уборной.       «Ешь. Просто ешь. Ты проголодалась, ты проспала весь день», — приказала она себе, хватая вилку так крепко, что побелели костяшки пальцев.       Она вонзила зубцы в кусок запечённой утки с такой яростью, будто это была сама Лейла. В рот попал кусок мяса, но Шарлотта не почувствовала вкуса — это была просто тёплая, волокнистая масса, которую нужно было проглотить, чтобы доказать себе: мир нормален. Физиологические процессы идут. Ужин продолжается.       Она начала жевать — быстро, нервно. Почти не проглатывая. Механические движения челюстей на мгновение заглушили звенящую тишину вокруг, но стоило ей остановиться на секунду, как шёпот возвращался.       — …Говорят, она сама её зажала в углу…       — …Такая набожная англичанка, а на самом деле…       Шарлотта вздрогнула. Вилка со звонким, противным скрежетом полоснула по фарфору тарелки. Звук был слишком громким в этой выжидающей тишине зала.       «Они не могут знать. Они не знают! Это паранойя. Это просто слухи из-за Люсьена», — Чарли запихнула в рот ещё кусок, надеясь, что еда станет затычкой для её собственного страха.       Эйвери ела, не поднимая глаз, сосредоточившись только на своей тарелке. Движения становились всё более дёргаными. Она не замечала, как соус капнул на белоснежную скатерть, как дрожит её левая рука под столом. Ей казалось, что если она перестанет жевать, если она хоть на секунду поднимет взгляд и встретится глазами с Софи или — не дай бог — с Лейлой, стена внутри рухнет окончательно, и она разрыдается прямо здесь, над остывающей уткой.       — Шарлотта, притормози, — тихо, почти одними губами произнес Люсьен, накрыв её дрожащую ладонь своей. — Ты сейчас подавишься.       Она замерла с полным ртом, чувствуя, как по спине пробежал настоящий холод. Его прикосновение, обычно дружеское и поддерживающее, сейчас обожгло её. Ей показалось, что сотни глаз в зале в этот момент зафиксировали этот жест, подтверждая в своих головах какую-то новую, грязную ложь, которую сочинила Лейла.       Чарли медленно проглотила комок, который едва не встал поперёк горла, и посмотрела на Люсьена. В её глазах плескалось чистое, неконтролируемое отчаяние.       — Я просто… Я просто очень голодна, — выдохнула она, и этот голос не принадлежал привычной Эйвери. Это был голос загнанного в угол зверька.       Шарлотта впихивала в себя последние куски утки, почти не разжëвывая. Мясо казалось сухой бумагой, но она заставляла челюсти двигаться, надеясь, что эта механическая работа заглушит звон в ушах. Как только тарелка опустела, она резко, почти судорожно вытерла рот тыльной стороной запястья — жест, совершенно непозволительный для леди Эйвери, но ей было плевать.       Лотти вскочила, едва не опрокинув тяжёлый стул, и, не глядя на Люсьена, почти бегом бросилась вон из Большого зала. Шёпот за спиной взвился вверх, как рой потревоженных ос, но она уже не слушала.       Девочка ворвалась в спальню, заперлась и несколько минут просто стояла в темноте, прижавшись лбом к прохладному дереву двери. Сердце колотилось где-то в горле.

***

      Через полчаса дверь тихо скрипнула — вернулась Адель Люмьер. Она не стала задавать лишних вопросов, за что Шарлотта была ей безумно благодарна. Адель просто зажгла лампу, достала свой альбом и устроилась за столом, погрузившись в штриховку. Кончик её карандаша мерно шуршал по бумаге, и этот звук стал для Шарлотты первым настоящим успокоительным за весь день.       Чарли понимала: если она сейчас останется наедине со своими мыслями, она просто сойдёт с ума. Ей нужно было зацепиться за реальность, за что-то максимально скучное и бытовое.       — Адель, — негромко позвала она, садясь на край кровати и комкая в руках край покрывала. — Ты… ты уже подготовилась к понедельнику? К литературе?       Адель оторвала взгляд от рисунка, поправила выбившуюся прядь и улыбнулась:       — Пытаюсь. Нам же нужно будет читать стих Скэркроуса Угрюмого. Мадам Бодуэн сказала, что будет спрашивать с особым пристрастием.       — Ох, этот Скэркроус… — Шарлотта нервно усмехнулась, чувствуя, как напряжение в плечах начинает понемногу отпускать. — Честно говоря, я его терпеть не могу. Все эти его мрачные метафоры… А его легенда о Кровавой Гуле? Это просто… бр-р-р. Почему он вообще в школьной программе?       — Что, серьёзно? — Адель не выдержала и негромко рассмеялась, качнув головой. — Ты боишься старой сказки про Гулу, которая убивает чистокровных?       — Не смейся! — Шарлотта шутливо бросила в неё маленькую подушку, и на мгновение тень Лейлы и того липкого ужаса в уборной отступила. — Он же описывает это так натурально… Будто эта тварь действительно может явиться к тебе и сожрать. Это просто патологически жутко.       — Ну, в этом и весь Скэркроус, — Адель подхватила подушку и положила её себе на колени. — Он мастер заставить людей дрожать. Но не переживай, я буду сидеть рядом. Если Гула явится прямо на уроке — я защищу тебя своим альбомом. Буду рыцарем для своей принцессы.       Шарлотта улыбнулась — уже по-настоящему, без горечи. Этот пустой, абсолютно школьный разговор про понедельник, про стихи и вымышленных монстров был именно тем лекарством, в котором она нуждалась.       Они проболтали ещё около часа, обсуждая расписание и причуды учителей, и Шарлотта почти поверила, что выходные пройдут спокойно.       Позже Лотти пожелала Адель спокойной ночи, переоделась в ночное платье и улеглась спать.       Спокойной ночи, Шарлотта!

***

      И…       Доброго утра.       Выходные превратились в добровольное заточение. Шарлотта забаррикадировалась в спальне, выстроив вокруг себя стену из тяжёлых страниц «Унесённых ветром». Она часами лежала на кровати, до боли в глазах вчитываясь в судьбу Скарлетт О’Хара, пытаясь раствориться в палящем солнце Тары и грохоте Гражданской войны — лишь бы не слышать тишины собственной комнаты.       Ну и что, что Чарли читала «Унесённые ветром» повторно? Хорошая книга от повторного прочтения хуже не станет.       На подсознательном уровне, где-то за пределами логики, Эйвери чувствовала, как под ногами разверзается пустота. Это было похоже на затишье перед бурей: воздух в спальне стал слишком тяжёлым, наэлектризованным, почти осязаемым. Каждое слово Лейлы, каждое её «я люблю тебя», сказанное тем сухим, будничным тоном, застряло в сознании Чарли, как заноза, которую невозможно вытащить.       «Это просто болезнь. Она маленькая. Она вылечится», — твердила себе Шарлотта, переворачивая страницу.       Но буквы расплывались. Скарлетт теряла Ретта Баттлера, а Шарлотта теряла почву под ногами. Она чувствовала, что за дверью спальни мир уже необратимо изменился. Что тот шёпот в Главном зале не был случайным всплеском девичьего любопытства. Это была инфекция, которую Лейла запустила в коридоры Академии, и Шарлотта, как ни старалась, не могла от неё отмыться.       Ей казалось, что само пространство вокруг неё стало враждебным. Стены словно сужались, а взгляд Лейлы — тот самый, немигающий, фанатичный — преследовал её даже сквозь закрытые веки. В её безупречном мире чистокровной волшебницы появилась трещина, через которую просачивалось нечто патологическое, грязное, не имеющее названия.       Шарлотта с силой захлопнула книгу. Корешок глухо ударился о покрывало.       Она чувствовала себя как жительница Атланты, которая делает вид, что канонада вдалеке — это просто гром. Она убеждала себя, что в понедельник выйдет в коридор, прочитает стихотворение Скэркроуса Угрюмого, и всё вернётся на круги своя. Но под ложечкой ныло холодное, инстинктивное предчувствие: Лейла Венин не из тех, кто даёт второй шанс. Она предложила Шарлотте алтарь, и за отказ принести на него жертву Чарли придётся заплатить самую высокую цену.       Комната давила, предчувствие беды сгущалось в углах, как пыль, и Чарли потянулась к единственному живому существу, которое не умело шептаться за спиной и не требовало от неё невозможного.       — Ну что, маленькая, засиделась в террариуме? — тихо прошептала Шарлотта, бережно доставая Жаклин.       Жаба была прохладной и бородавчатой, её золотистые глаза с горизонтальными зрачками смотрели на мир с тем самым философским спокойствием, которого Шарлотте сейчас так не хватало. Жаклин была частью её «настоящей» жизни, частичкой Хогвартса, которую она привезла с собой в эту пропитанную интригами Францию.       Эйвери устроилась на ковре в центре комнаты. Она достала из ящика стола маленькое пёрышко и начала водить им по ворсу. Жаклин, обычно ленивая, вдруг оживилась. Она смешно перебирала лапками, делая короткие неуклюжие прыжки, пытаясь поймать «добычу».       — Глупая ты, это же просто перо, — Шарлотта негромко рассмеялась, и этот звук в пустой комнате показался ей самой чем-то драгоценным.       На мгновение всё исчезло. Не было Лейлы с её безумным взглядом, не было Софи, не было давящего ожидания понедельника. Была только Жаклин, которая наконец поймала перо и теперь сидела с крайне важным видом, будто совершила великий подвиг.       Шарлотта осторожно погладила жабу по влажной спине кончиком пальца.       — Ты единственная здесь, кто нормальный, понимаешь? — Чарли вздохнула, поднося Жаклин ближе к лицу. Жаба забавно раздула горло и издала короткий, тихий звук. — Тебе не нужно лечиться или врать. Ты просто… Жаклин.       Она посадила жабу себе на плечо. Жаклин замерла, вцепившись лапками в ткань домашнего платья, и Шарлотта почувствовала странное умиротворение. Ей казалось, что пока эта маленькая жизнь рядом, с ней самой ничего не случится. Она играла с ней почти час: строила «замки» из подушек, через которые Жаклин должна была перепрыгивать, и кормила её сушёными мухами, припасенными в жестяной коробочке.       В эти минуты Шарлотта была просто тринадцатилетней девочкой, а не аристократкой из рода Эйвери, столкнувшейся с патологией. Она улыбалась, глядя, как Жаклин забавно охотится за воображаемым врагом.       «Завтра всё будет хорошо, — подумала Шарлотта, возвращая Жаклин в её террариум и в последний раз касаясь пальцем прозрачного стекла. — Мы справимся. Правда, Жаклин?»       Жаба моргнула, усаживаясь поудобнее на влажном мху. Шарлотта легла спать, согретая этим коротким моментом детской радости, не зная, что это был их последний тихий вечер.

***

      Понедельник встретил Шарлотту ослепительно ярким солнцем. После воскресных игр с Жаклин и уютных разговоров с Адель, её внутренняя броня казалась монолитной. Она вошла в кабинет литературы с высоко поднятой головой, в идеально отглаженной мантии, готовая с выражением прочесть мрачные строфы Скэркроуса Угрюмого и навсегда оставить «инцидент в уборной» в прошлом.       Но едва она переступила порог, окрылённость сменилась глухим, липким предчувствием беды.       Первое, что она увидела, — Лейлу. Та сидела не на своём обычном месте, а прямо рядом с Люсьеном. Они о чём-то тихо переговаривались, и Люсьен выглядел совершенно потерянным, избегая смотреть в сторону входа. Лейла же, напротив, замерла, почувствовав присутствие Шарлотты, но не обернулась. Её розовые ленты сегодня казались неестественно яркими на фоне серой школьной формы.       Шарлотта замерла. Садиться за их парту?       Невозможно.       Дышать одним воздухом с Лейлой после того, что произошло, было выше её сил.       Она быстро оглядела класс. Свободных мест было немного. На последней парте у окна сидела Адель, раскладывая принадлежности. А на третьем ряду, прямо за спинами весёлой свиты Элоиз, было место рядом с Одри.       Шарлотта сделала глубокий вдох и направилась к Одри. Она старалась идти уверенно, как подобает Эйвери, игнорируя то, как внезапно затихли разговоры при её приближении.       — Одри, — негромко произнесла Шарлотта, коснувшись края парты. — Здесь не занято? Я присяду.       Одри, которая до этого увлечённо рассматривала свои ногти, медленно подняла взгляд. В её глазах не было привычного равнодушия — там читалось что-то среднее между брезгливостью и страхом, словно перед ней стоял человек, больной неизлечимой и очень заразной лихорадкой.       — Занято, — отрезала Одри, резко придвигая свою сумку к свободному краю стула.       — Но здесь никого нет, — нахмурилась Шарлотта, чувствуя, как щёки начинают гореть от непрошеного стыда.       — Для тебя — занято, Эйвери, — Одри демонстративно отвернулась к подругам, и по рядам пробежал короткий сухой смешок.       Шарлотта почувствовала себя так, будто ей дали пощёчину на глазах у всего класса. Она кожей ощущала взгляд Лейлы, затылком чувствовала, как та наблюдает за её унижением через отражение в стекле шкафа.       Не проронив больше ни слова, Чарли развернулась и почти бегом направилась в конец кабинета.       — Садись сюда, Шарлотта, — Адель быстро убрала свой альбом, освобождая место. Её голос был единственным тёплым звуком в этой ледяной комнате. — Не обращай на них внимания. Они сегодня все словно мухоморов объелись.       Шарлотта упала на стул, её руки мелко дрожали, когда она выкладывала на стол учебник литературы.       — Спасибо, Адель, — выдохнула она, стараясь не смотреть в сторону первой парты.       Она открыла книгу на странице со стихами, но слова Скэркроуса Угрюмого больше не пугали её. Настоящий ужас был здесь, в этом классе. Даже Кровавая Гуля не наводила на неё страх.       Удивительно, не так ли?       Мадам Бодуэн вошла в класс стремительно, её мантия шуршала по каменному полу, как сухая листва. Она не стала открывать журнал или записывать тему на доске. Вместо этого она остановилась перед столом и окинула класс своим обычным проницательным взглядом, который сегодня казался Шарлотте подозрительно острым.       — Сегодняшний урок будет необычным, — звонко произнесла мадам Бодуэн. — Мы закончили разбор творчества Скэркроуса Угрюмого. Теперь пришло время прочувствовать его «эстетику страха». Вы не будете отвечать мне, только оценивать друг друга сами.       По классу прошёл гул удивления. Адель рядом с Шарлоттой обеспокоенно заëрзала на стуле.       — Как я говорила, стихотворение учить не нужно, — продолжила преподавательница, жестом пресекая ропот. — Ваша задача — прочитать выбранный отрывок так, чтобы класс поверил в ваши эмоции. А ваши сокурсники решат, насколько честными вы были. Договоримся сразу, что не станем завышать оценки своим друзьям.       Шарлотта почувствовала, как по спине пробежал холодок. Оценивать друг друга? В этой атмосфере, где каждое её движение препарировалось под микроскопом шëпотков? Она невольно взглянула на первую парту. Лейла сидела идеально ровно, пока Люсьен, сидя рядом с ней, сгорбился, словно пытался врасти в столешницу.       — Начнём с конца класса, — мадам Бодуэн прошлась вдоль рядов. — Чтобы те, кто любит отсиживаться на задних партах, не расслаблялись. Мадемуазель Люмьер, прошу.       Адель тяжело вздохнула, поднялась и начала читать тихим, но уверенным голосом. Шарлотта почти не слышала слов о «Твоя колдография — пепел и свет». Всё её внимание было приковано к передним рядам. Она видела, как Софи Силенс обернулась и, поймав взгляд Одри, едва заметно кивнула в сторону Шарлотты. В этом жесте было столько грядущей злобы, что Чарли едва не выронила книгу.       Она судорожно перелистнула страницу на то самое стихотворение.       Строчки расплывались перед глазами.       «Твоя колдография — пепел и свет, Я прячу её, но спасения нет, Скажи, почему ты в крови, как молитва, И шёпотом жжёшь меня хуже, чем битва?       Забыть — я твержу, забыть — я прошу, Но имя твоё, как клеймо, я ношу, «Господь, отними её голос во мне», Но Он лишь молчит в оглушительной тьме.       Уйди из моей воспалённой души, Не снись мне, не смей, не дыши, не дыши, Мне больно от нежности рук твоих злых, От тихих шагов, от касаний пустых.       Я бежал — через ночи, через города, Где не было лиц, где немела вода, Я падал в церквях, разбивая слова: «Спаси меня, Боже… она — не жива».       Но в шёпоте свеч, в колыхании стен Я слышал ответ: «Ты останешься с ней», И пламя дрожало, как будто смеясь, Как будто над верой моей насмехаясь.       Убей меня лучше — но только уйди, Оставь мне хоть каплю пустой тишины, Но я же сам жду, как проклятый пророк, Твой взгляд, твой приход, твой последний упрёк.       Ты в мыслях моих — как святая и мор, Как грех, что сильнее любых приговор, И если спасенье мне с неба дано — Оно не дойдёт сквозь тебя всё равно.       Мы были когда-то — и смех, и игра, Но ты обернулась началом конца, И всё, что осталось — лишь шёпот в крови: Не звать тебя больше… но снова зови.»       Эйвери знала, что сейчас её очередь. Ей нужно было выйти туда, под прицел глаз Лейлы, под ядовитые ухмылки свиты Элоиз, и прочитать стих о монстре в лице возлюбленной, в то время как настоящий монстр сидел в пяти метрах от неё и улыбался Софи Силенс.       Адель только что закончила читать. Она выглядела смущённой, теребя край своей мантии, и быстро скользнула на своё место рядом с пустующим стулом Шарлотты.       — Благодарю, мадемуазель Люмьер, — мадам Бодуэн сложила руки на груди и обернулась к классу. — Итак, господа. Мы договорились, что сегодня вы — судьи. Насколько искренним было прочтение Адель? Как вы оцените её понимание меланхолии Скэркроуса?       В классе повисла тяжёлая, вязкая пауза. Первой подала голос Одри. Она лениво откинулась на спинку стула и громко, на весь кабинет, фыркнула.       — Едва ли, мадам. Это было… плоско, если вы понимаете, о чём я. Никакой страсти, никакой глубины. Едва ли это тянет даже на «Удовлетворительно».       По рядам прокатился издевательский смешок. Элоиз Маск согласно кивнула, даже не глядя на раскрасневшуюся Адель. Шарлотта почувствовала, как внутри закипает холодная ярость за подругу, но она не смела нарушить правила урока. Ей нужно было защитить честь их маленького союза своим выступлением.       — Что ж, мнение класса сурово, — мадам Бодуэн жестом пригласила Шарлотту встать в центр. — Теперь Ваша очередь, мадемуазель Эйвери. Любовная лирика Скэркроуса Угрюмого. Напоминаю, что здесь нам нужна душа. Прошу.       Шарлотта стояла перед классом, вцепившись в края раскрытого учебника так сильно, что бумага жалобно хрустнула. Воздух в кабинете казался наэлектризованным. Она начала читать, и каждое слово Скэркроуса Угрюмого ложилось на её собственную память, как раскалённое клеймо.       — «Твоя колдография — пепел и свет, я прячу её, но спасения нет…» — голос Шарлотты прозвучал неожиданно низко.       Она видела перед собой не текст, а ту самую уборную, капли воды на кафеле и безумный блеск за стеклами очков Лейлы.       — «Забыть — я твержу, забыть — я прошу, но имя твоё, как клеймо, я ношу…»       Она почти выплевывала эти строки. Это было её вытеснение, облечённое в рифму. Весь класс замер. Даже Элоиз перестала шептаться, заворожённая той ледяной яростью, которая сквозила в голосе англичанки.       — «Уйди из моей воспалённой души, не снись мне, не смей, не дыши, не дыши! Мне больно от нежности рук твоих злых…»       На этой строфе Шарлотта не выдержала и подняла взгляд. Она смотрела прямо на Лейлу. И то, что она увидела, заставило её сердце пропустить удар. Лейла не выглядела обиженной. Напротив, она слушала этот стих об одержимости и боли с выражением абсолютного, религиозного экстаза. Для неё эти слова про «злую нежность» и «волю Господа» были не протестом Шарлотты, а долгожданным ответом. Она впитывала каждое слово, словно это было любовное признание, предназначенное только ей.       — «Я падал в церквях, разбивая слова: «Спаси меня, Боже… Она — не жива», — голос Шарлотты дрогнул на последнем слове.       Она дочитала до конца, до этого страшного: «Не звать тебя больше… Но снова зови».       В классе воцарилась мертвая, противоестественная тишина. Мадам Бодуэн медленно сняла очки, явно впечатленная силой исполнения.       — Что ж… — тихо произнесла преподавательница. — Это было… пугающе искренне, мадемуазель Эйвери. Класс? Каков ваш вердикт?       Шарлотта стояла, тяжело дыша, чувствуя, как липкий пот течёт по спине. Она ждала удара. И он последовал.       Софи Силенс медленно подняла руку. На её лице играла тонкая, торжествующая ухмылка. Она обернулась к Лейле, которая сидела с отсутствующим видом, а затем перевела взгляд на Шарлотту.       — О, это было потрясающе, мадам, — голос Софи сочился ядом. — Такая страсть… такая боль. Сразу видно, что мадемуазель Эйвери знает, о чём читает. Она ведь так настойчиво «звала» свою жертву в ту пятницу в уборной, не так ли?       По классу пронёсся резкий, коллективный вздох.       — Мы все оцениваем это на «Превосходно», — добавила Софи, и её глаза сверкнули. — За артистизм в жизни и на сцене. Жаль только, что бедной Лейле пришлось пережить этот «шёпот в крови» на самом деле.       Шарлотта почувствовала, как пол уходит у неё из-под ног. Она посмотрела на Лейлу, ожидая, что та сейчас всё опровергнет, но Лейла лишь закрыла лицо руками и тихо, по-актерски безупречно всхлипнула, прижимаясь к плечу оцепеневшего Люсьена.       Блять.       Идите вы все…       К чёрту!       Эйвери стояла перед классом, чувствуя, как яд слов Софи оседает на стенах кабинета. Она видела эти лица — жадные до скандала, полные фальшивого благочестия и брезгливости. И вместо того чтобы расплакаться или начать оправдываться, Шарлотта… улыбнулась. Сначала это была лишь тень усмешки, но через секунду она коротко, сухо рассмеялась. Этот смех, прозвучавший в гробовой тишине после слов о «жертве», был страшнее любого крика. Он был абсолютно искренним в своём презрении.       — Благодарю за оценку, Софи, — ровно произнесла Шарлотта, не сводя глаз с побледневшей Силенс. — Твой талант критика растёт прямо пропорционально твоему воображению.       Она захлопнула книгу с сухим щелчком и, не дожидаясь реакции мадам Бодуэн, которая застыла с открытым ртом, прошла к своему месту. Эйвери шла не как изгой, а как королева, идущая мимо невидимых слуг. Одри инстинктивно вжалась в стул, когда Шарлотта проходила мимо.       Когда пришла очередь Элоиз Маск, класс заметно оживился. Элоиз читала уверенно, с долей театрального драматизма, который так ценили в Шармбатоне, но для Шарлотты, воспитанной на сухой и глубокой британской классике, в этом исполнении было слишком много пафоса и слишком мало подлинного понимания «угрюмости» автора.       Мадам Бодуэн обвела класс взглядом.       — Итак, мадемуазель Эйвери, как Вы, наш эксперт, оцените выступление Элоиз?       Шарлотта выпрямилась. Она не собиралась мстить, она просто хотела быть честной — это был её последний оплот нормальности.       — Это было технично, мадам, — ровно произнесла Шарлотта. — У Элоиз прекрасная дикция, но… Мне кажется, она не совсем передала внутренний надлом. Скэркроус писал о тихом отчаянии, а не о громком скандале. Я думаю, это твёрдое «Выше Ожидаемого», но на «Превосходно» всё же не тянет.       В классе воцарилась тишина. Элоиз возмущённо приоткрыла рот, но не успела вставить ни слова. Внезапно со своего места подорвалась Лейла. Её стул с грохотом отлетел назад, ударившись о парту Люсьена. Лицо девочки, обычно бледное, пошло красными пятнами, а глаза за толстыми линзами очков опасно блеснули.       — Нет! — выкрикнула Лейла, и её голос, обычно тихий и вкрадчивый, сорвался на визг. — Как ты смеешь?! Она заслуживает «Превосходно»! Она читала сердцем!       Класс замер. Люсьен попытался потянуть Лейлу за край мантии, чтобы усадить на место, но она яростно оттолкнула его руку. Она смотрела на Шарлотту с такой ненавистью, будто та только что совершила святотатство.       — Ты ничего не понимаешь в чувствах, Эйвери! — продолжала кричать Лейла, тяжело дыша. — Ты холодная, ты пустая! Ты судишь других, хотя сама… сама…       Она захлебнулась словами, и на мгновение в кабинете повисло тягостное ожидание: сорвётся ли она сейчас на рассказ об их «тайне»? Но Лейла лишь вцепилась пальцами в край стола так, что костяшки побелели.       — Элоиз заслуживает высший балл, — уже тише, но с пугающим упорством повторила она, глядя прямо в глаза Шарлотте. — Потому что она умеет любить то, о чём читает. В отличие от некоторых.       Шарлотта смотрела на этот срыв с ледяным спокойствием. В этот момент она окончательно убедилась: Лейла не просто «запуталась». Она была нестабильна, как старое проклятие. Чарли лишь слегка приподняла бровь и, не удостоив Лейлу ответом, медленно перевела взгляд на мадам Бодуэн.       — Это лишь моё мнение, мадам. Разумеется, окончательное решение за Вами.       Шарлотта позволила себе ту самую короткую, презрительную усмешку. Она победила в этом раунде, сохранив лицо, пока Лейла выставляла себя на посмешище.

***

      Оставшиеся уроки прошли как в тумане, но Шарлотта сохраняла на лице эту странную, застывшую полуулыбку. Ей было плевать на шëпотки. Ей было плевать на то, как Люсьен пытался поймать её взгляд. Она больше не была частью этой игры.       Как только прозвенел последний колокол, она почти бегом вернулась в спальню. Ей нужно было смыть с себя этот день, этот воздух, пропитанный ложью.       Адель ещё не вернулась, и в комнате царил блаженный покой. Шарлотта, не снимая мантии, сразу подошла к террариуму.       — Привет, маленькая, — выдохнула она, доставая Жаклин.       Жаба привычно перебирала лапками, устраиваясь на ладони хозяйки. Её золотистые глаза-щëлочки смотрели на Шарлотту с тем же невозмутимым спокойствием, что и сто лет назад. Для Жаклин не существовало Лейлы, не существовало Софи и их грязных интриг.       Шарлотта села на кровать, подтянув ноги. Она приподняла жабу на уровень своих глаз и легонько коснулась пальцем её прохладного бока.       — Глупая ты жаба, — прошептала Чарли, и в её голосе наконец прорезалась настоящая, живая нежность. — Совсем глупая. Сидишь тут, мух считаешь, пока мир вокруг сходит с ума.       Жаклин издала тихий горловой звук, похожий на ворчание, и попыталась вскарабкаться Шарлотте на запястье.       — Но я тебя не брошу, — Чарли прикрыла глаза, прижимаясь лбом к холодному стеклу террариума, пока жаба сидела на её руке. — Я тебя никогда не брошу, потому что ты хорошая! Антуан де Сент-Экзюпери говорил, что мы в ответе за тех, кого приручили. И мы с тобой уедем отсюда, вот увидишь. Вернёмся к Валькириям. Там нас поймут.       Она начала легонько щекотать Жаклин за передними лапками, наблюдая, как та забавно раздувается. В этот момент Шарлотта чувствовала себя почти счастливой. Она создала свой маленький мир на площади в несколько квадратных сантиметров, где не было места предательству.       Позже Шарлотта пошла по коридору к Большому залу, и каждый шаг отзывался в её голове четким, сухим стуком. Внутри неё кипела та самая «эйверевская гордость» — холодная, расчётливая ярость, которая не позволяла оставлять оскорбления без ответа. Она не могла просто проглотить этот истеричный выпад в классе.       Когда впереди, у поворота к лестнице, мелькнул знакомый силуэт с розовыми лентами, Шарлотта не замедлила шаг. Напротив, она прибавила ходу.       — Лейла, нам нужно поговорить. Сейчас же, — голос Шарлотты прозвучал как удар хлыста.       Она не стала ждать согласия. Схватив Лейлу за локоть — крепко, до белых пятен на коже, — она затащила её в глубокую нишу за тяжёлой гобеленовой шторой, где пахло пылью и старым камнем.       — Что за чёрт творится, Лейла? — Шарлотта нависла над ней, загораживая выход. Её глаза сузились до ледяных щёлок. — Что это было в кабинете литературы? Ты решила окончательно выставить себя посмешищем перед всей школой? Или ты думаешь, что если будешь кричать громче всех, твоя ложь станет правдой и все тебе поверят?       Лейла стояла, прижавшись спиной к холодной стене. Её очки немного съехали на переносицу, придавая ей вид испуганного совенка, но в глубине её зрачков Шарлотта видела не страх, а то самое пугающее, вязкое упрямство.       — Я… Я не понимаю, о чём ты, Шарлотта, — тихо, почти невинно произнесла Лейла. Её голос больше не дрожал от истерики, он был ровным и пустым. — О какой лжи ты говоришь?       — О твоих криках про «Превосходно» для Элоиз! О твоих намёках! — Шарлотта сделала шаг вперёд, сокращая дистанцию до опасного минимума. — Ты подлизываешься к Софи и Элоиз, настраиваешь их против меня… Зачем? Ты думаешь, это заставит меня тебя полюбить?       Лейла медленно подняла взгляд. Она смотрела на Шарлотту снизу вверх, и на её губах внезапно появилась слабая, болезненная улыбка.       — Элоиз заслужила «Превосходно», — повторила она с фанатичным упорством. — Она прочувствовала Скэркроуса. Она понимает, что такое, когда сердце горит, а его топчут ногами. А ты… Ты просто поставила ей низкий балл, потому что ты злая, Шарлотта. Ты всегда была такой. Ты не ценишь то, что тебе дают.       — Мне не нужна «любовь» от сумасшедших, Лейла! — прошипела Чарли, теряя остатки самообладания. — Оставь меня в покое. Перестань лезть в мою жизнь и к моим друзьям. Если ты ещё раз…       — Или что? — перебила её Лейла, и в её голосе вдруг прорезалась странная жалость. — Ты снова убежишь к своей жабе? Будешь шептать ей, какая она хорошая, потому что люди тебя не понимают?       Шарлотта застыла. Холодная волна ужаса окатила её с ног до головы.       Откуда она знает? Она ведь была одна в комнате.       Адель не было.       Дверь была заперта.       Или?..       — Откуда… — начала было Шарлотта, но Лейла уже мягко высвободила свой локоть из её хватки.       — Ты такая одинокая, Шарлотта Эйвери, — прошептала Лейла, проходя мимо неё к выходу из ниши. — Тебе кажется, что у тебя есть защита, но ты прячешься за спиной маленького склизкого животного. Это так печально. Смотри, чтобы это не обернулось против тебя.       Лейла вышла в коридор, оставив Шарлотту стоять в темноте за шторой. Сердце Чарли бешено колотилось. Она чувствовала себя так, будто её раздели догола на глазах у всей школы. Внутренний голос кричал, что нужно бежать в спальню и проверить, на месте ли Жаклин, но гордость приказывала идти на ужин и не показывать слабости.       Эйвери вошла в Главный зал, чувствуя, как внутри всё заледенело. Слова Лейлы о Жаклин прокручивались в голове, как заезженная пластинка. Откуда? Откуда она знает? Она ведь даже не заходила в комнату. Неужели она подсматривала в замочную скважину? Или, что ещё хуже, стояла под дверью и слушала, как Шарлотта изливает душу бессловесному животному?       Чарли села на своё место, стараясь сохранять лицо, но её эйверевская гордость теперь напоминала треснувшее стекло.       На другом конце стола разыгрывался настоящий спектакль. Лейла сидела по правую руку от Софи Силенс, и та, кажется, была в восторге от новой «подружки». Лейла выглядела необычайно оживлённой. Она смеялась — громко, почти неестественно — и то и дело наклонялась к Софи, шепча ей что-то на ухо, от чего та заливалась довольным хохотом.       В какой-то момент Лейла медленно протянула руку к вазе с фруктами, выбрала самую крупную, иссиня-чёрную виноградину и с приторной нежностью поднесла её к губам Софи. Та, прищурившись, приняла угощение прямо с её рук, бросив победный взгляд в сторону Шарлотты.       — Посмотри на них, — прошептал Люсьен, ковыряя вилкой в тарелке. — Это же просто… цирк. Лейла никогда так себя не вела. Она будто подменила саму себя.       Шарлотта не ответила. Она не могла оторвать глаз от рук Лейлы. Тонкие пальцы, которые только что кормили Софи, теперь медленно перебирали край скатерти, и Шарлотте казалось, что этот взгляд — тяжёлый, липкий, прощупывающий — физически скользит по её собственной мантии.       Лейла смотрела не в лицо Шарлотте. Она смотрела на её карманы.       Всё дело в том, что Лотти иногда прятала Жаклин в карманах своей мантии и гуляла с ней. В глазах Венин за стёклами очков не было больше обожания. Там было что-то похожее на исследовательский интерес вивисектора, который присматривается к новой подопытной цели.       — Она знает, — едва слышно выдохнула Шарлотта.       — Что знает? — Люсьен нахмурился.       — Ничего.       Шарлотта отодвинула от себя нетронутый ужин. Кусок не лез в горло. Ей казалось, что Лейла видит её насквозь: видит её страх, её одиночество и ту единственную ниточку, которая связывает её с домом. С Хогвартсом.       Когда Лейла в очередной раз обернулась к Софи и что-то весело воскликнула, она на долю секунды задержала взгляд на Шарлотте и сделала странный жест — прижала указательный палец к губам, а затем медленно провела им по своей шее, всё так же улыбаясь.       Это было не просто предупреждение.       Это был приговор.       — Мне нужно идти, — Шарлотта резко встала, едва не опрокинув кубок с соком. — Мне… мне нехорошо.       Она почти выбежала из зала, сопровождаемая издевательским смехом Софи и оглушительным, давящим молчанием Лейлы. Единственной мыслью в её голове было: «Жаклин». Только бы она была на месте. Только бы Чарли (или, на крайний случай, Адель) успела запереть дверь.       Шарлотта ворвалась в спальню, едва не выломав дверь, и с силой задвинула засов. Руки тряслись так сильно, что она не сразу смогла зажечь лампу. В тусклом рыжем свете террариум показался ей алтарем. Она упала на колени перед тумбочкой, всматриваясь в стекло. Там, на влажном мху, абсолютно спокойная и неподвижная, сидела Жаклин.       Живая.       Настоящая.       — О боже… — выдохнула Шарлотта, и этот звук перешёл в сдавленный всхлип.       Она трясущимися пальцами открыла крышку, достала жабу и прижала её к своей груди, прямо к бьющемуся сердцу. Холодная кожа Жаклин обожгла её, как лёд, но это была самая прекрасная реальность в мире. Шарлотта зажмурилась, чувствуя, как по щекам катятся жгучие слёзы. Ей было не просто страшно — ей было мерзко от того, что Лейла своими грязными словами прикоснулась к этой частичке её жизни.       «Она всё знает… Она слышала!.. Она следит за мной даже здесь», — эта мысль пульсировала в висках.       Но через минуту слёзы высохли, оставив после себя лишь выжженную пустыню и ту самую эйверевскую сталь. Шарлотта открыла глаза. В них больше не было отчаяния — только холодная, концентрированная решимость. Она медленно опустила Жаклин обратно на мох и аккуратно закрыла террариум.       — Хватит, — прошептала она самой себе, вытирая лицо рукавом мантии. — Хватит быть тряпкой. Хватит быть размазней, которую легко можно загнать в угол.       Лотти выпрямилась, расправила плечи и подошла к окну, глядя на тёмные очертания Пиренеев. Она больше не позволит этой маленькой психопатке и её свите диктовать правила. Если Лейла хочет войны — она её получит. Но не по правилам Шармбатона с их сплетнями и интригами, а по правилам семьи Эйвери.       Шарлотта села за стол и достала чистый пергамент. Её почерк, обычно каллиграфический, сейчас был резким и размашистым.       «Когда прилетит Лолита, я отправлю это письмо», — подумала она, сжимая перо.       Это было письмо к Джеральду. Она не собиралась жаловаться на девичьи ссоры. Чарли собиралась описать ситуацию так, как её понял бы папенька: угроза репутации семьи, шантаж и психическая нестабильность сокурсницы, которая может перерасти в нечто опасное. Она знала, что Джеральд найдёт способ надавить на нужные рычаги — через министерство, через попечительский совет, через что угодно. Просто найдёт. В этом и была вся его суть.       — Ты думаешь, что ты охотница, Лейла? — Шарлотта посмотрела на запертую дверь с ледяной усмешкой. — Не на ту нарвалась. Ты просто мелкий паразит, который возомнил себя хозяином положения. Но паразитов травят.       Она спрятала письмо в потайное отделение сундука и наложила на него самое мощное запирающее заклинание, которое знала. Теперь ей оставалось только ждать свою сову.       И защищать Жаклин любой ценой.

***

      Вторник начался для Шарлотты в тумане.       Она проснулась с ощущением, будто её кости налиты свинцом, а в висках пульсирует эхо вчерашнего голоса Лейлы. Письмо Джеральду лежало в сундуке, как заряженный пистолет, но Лолита всё ещё не прилетела. Эйвери заставила себя встать. Она затянула корсет туже обычного — это была её личная броня уверенности, способ не развалиться на части. Она нанесла чуть больше румян, чтобы скрыть мертвенную бледность, и вышла в коридор, чеканя шаг.       Первые уроки прошли в состоянии странного анабиоза. Шарлотта видела, как Одри и Софи перешёптываются, как Люсьен пытается поймать её взгляд, полный вины, и как Лейла… Лейла сегодня была пугающе тихой. Она больше не кричала. Просто смотрела. Куда бы Шарлотта ни повернула голову, она натыкалась на этот немигающий взгляд за толстыми стёклами очков.       К середине дня воздух в замке стал для Шарлотты слишком густым. Ей казалось, что стены Академии сужаются, а шёпот за спиной превращается в физический гул, от которого закладывает уши.       На предпоследнем уроке — Защите от Тёмных искусств — её накрыло окончательно. Когда месье Дюпон начал рассказывать о проклятиях, подавляющих волю, Шарлотта почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Сердце забилось неритмично, пропуская удары, а перед глазами поплыли чёрные пятна. Гордость Эйвери кричала не показывать слабость, а тело… тело предало.       Холодный пот прошиб спину. Шарлотта поняла, что если она сейчас не выйдет, то упадёт в обморок прямо на глазах у торжествующей Софи.       — Месье Дюпон… — её голос прозвучал слабо. — Мне… мне нехорошо. Можно мне выйти?       Месье Дюпон кивнул, и Шарлотта, пошатываясь, побрела к выходу. Она слышала, как за её спиной кто-то хихикнул, но ей было всё равно. Главное — кислород.       Девочка шла по бесконечным коридорам в сторону лазарета, прижимаясь плечом к холодным камням стен. Психика, измотанная паранойей, слежкой и постоянным ожиданием удара, просто отключилась. Шарлотта чувствовала себя оголенным нервом.       В лазарете пахло спиртом и сушёными травами. Мадам Понти, медсестра, даже не подняла взгляда от своих записей, когда Шарлотта, пошатываясь, переступила порог лазарета. В Шармбатоне не жаловали «душевные терзания» — здесь признавали только переломы от падения с метлы или неудачные превращения.       — Очередная мигрень, мадемуазель Эйвери? — сухо осведомилась медсестра, даже не предложив ей присесть. — В Вашем возрасте нужно меньше затягивать корсет и больше проводить времени на свежем воздухе, а не бледнеть над книгами.       Она небрежно выставила на край стола маленький стеклянный флакон с мутно-зелëной жидкостью.       — Пейте. Это взбодрит Ваши нервы. Пять минут покоя, и возвращайтесь на занятия.       Шарлотта послушно осушила склянку. Вкус был отвратительным — смесь полыни и сырого железа. Зелье подействовало почти мгновенно: дикая пульсация в висках затихла, сменившись странным, неестественным оцепенением. Мысли стали чёткими, но холодными, словно их высекли из мрамора. Тело больше не дрожало, но внутри образовалась пустота, в которой гулким эхом отозвалось нехорошее предчувствие.       — Свободны, — бросила мадам Понти, возвращаясь к заполнению журнала. — И постарайтесь больше не отвлекать меня по пустякам.       Шарлотта вышла из лазарета. Коридоры казались бесконечными, а её собственные шаги — слишком громкими. Действие зелья вытеснило слабость, но взамен принесло обостренное восприятие. Она чувствовала каждый сквозняк, слышала каждый шорох за тяжёлыми портьерами.       «Иди сейчас же. Обморок обмороком, а историю никто не отменял», — чеканил внутренний голос, подстегиваемый действием состава.       Она развернулась и пошла не в спальню, а в сторону кабинета истории магии. Каждый шаг отдавался в затылке стальным молоточком. Шарлотта чувствовала себя натянутой струной, которая вот-вот лопнет, но внешне она была безупречна: спина прямая, взгляд холодный, подбородок вздёрнут.       Эйвери вошла в класс за минуту до колокола.       В кабинете было душно. Сквозь высокие окна падал косой оранжевый свет закатного солнца, окрашивая парты в цвет запекшейся крови. Шарлотта прошла на своё место к Адель. Та обеспокоенно на неё посмотрела, но промолчала — вид у Чарли был такой, будто она готова убить любого, кто заговорит с ней без разрешения.       На первой парте сидела Лейла. Она даже не обернулась. Она была занята — аккуратно, миллиметр за миллиметром, накручивала розовую ленту на свой указательный палец, затягивая её так туго, что кончик пальца становился багровым.       — Сегодня мы разберём восстание гоблинов 1712 года, — монотонно начал профессор.       Весь урок она смотрела в затылок Лейле. Ей казалось, что та тихо напевает какую-то мелодию, не слышную никому другому. Зелье мадам Понти начало понемногу отпускать, и на его место возвращался липкий, первобытный страх.       После занятия Шарлотта вошла в гостиную Этонселя вместе с остальными. Действие зелья мадам Понти всё ещё давало ей ту самую странную, «стеклянную» бодрость. Ей казалось, что если она сейчас заговорит, если пошутит, то всё это напряжение последних дней просто лопнет, как мыльный пузырь. Ей отчаянно хотелось вернуть ту лёгкость, которая была у них с Адель в воскресенье.       Адель осталась в классе — она хмурилась над свитком с датами восстаний гоблинов и в итоге подошла к профессору, засыпая его вопросами. Шарлотта же оказалась в центре гостиной, окружённая однокурсниками, которые кучками расходились по диванам.       Лейла стояла чуть поодаль, у камина, спиной к остальным, грея руки у огня.       — Знаете, — звонко, чуть громче обычного начала Шарлотта, расстëгивая верхнюю пуговицу мантии, — пока я была в лазарете, это было, пожалуй, лучшее время за всю неделю. Мадам Понти дала мне такое чудесное зелье… Мне сразу стало намного лучше. Всем советую, если вдруг устанете от учёбы.       Ей казалось, что её шутка про лазарет — отличный способ пробить стену отчуждения, показать, что она всё ещё «своя» и умеет иронизировать над собой.       Но реакция класса была мгновенной и холодной, как удар под дых.       Первым подал голос Гаспар Крош. Он лениво откинулся на спинку дивана, обмениваясь коротким взглядом с Сирилем Мокером.       — Знаешь, Эйвери, — протянул Гаспар, насмешливо щурясь, — пока тебя не было, нам было просто прекрасно. Воздух в кабинете стал как-то… чище. Без твоего вечного британского снобизма.       Что?..       Погодите…       — Согласен, — поддакнул Сириль, поправляя галстук. — Это был лучший час за всю неделю. Никто не поправлял наше произношение и не смотрел так, будто мы — грязь на твоих дорогих туфлях.       Свита Элоиз, сидевшая у окна, дружно закивала, обмениваясь ядовитыми смешками. Жасмин, которая обычно помалкивала, сегодня вдруг набралась смелости и выступила вперёд:       — Вообще-то хорошо, что тебе стало плохо, Чарли, — ядовито бросила она. — Если бы ты не ушла, ты бы точно испортила нам всё занятие своим присутствием. Мы хотя бы смогли спокойно поработать.       Эй, ребят?..       Шарлотта замерла. Улыбка медленно сползла с её лица, оставив лишь маску ледяного недоумения. Она не понимала, что происходит. Почему её обычная шутка вызвала такой шквал открытой ненависти?       — Ты просто дура, Эйвери, — грубо отрезал Гаспар, не скрывая презрения. — Думаешь, твои таблетки и обмороки кого-то волнуют?       Внутри Шарлотты вскипела та самая эйверевская гордость. Она выпрямилась, глядя на Гаспара сверху вниз, несмотря на то, что они стояли почти на одном уровне.       — Возможно, Гаспар, — ледяным тоном произнесла она, чеканя каждое слово. — Но, по крайней мере, я всё еще на голову выше тебя. И в плане происхождения, и в плане воспитания.       В гостиной повисла тяжелая пауза, но она тут же взорвалась новыми насмешками.       — Выше? — выкрикнула одна из подруг Элоиз. — Может быть, ростом ты и вышла, но Гаспар хотя бы соображает быстрее!       — Да, — подхватил кто-то другой из толпы. — Зато он умнее тебя в десять раз! Он не падает в обмороки от собственных стишков.       Шарлотта стояла одна против всех, чувствуя, как круг сужается. Даже те, кто раньше сохранял нейтралитет, теперь с интересом наблюдали за её публичной поркой.       Мир вокруг Чарли начал стремительно деформироваться. Стены гостиной Этонселя, ещё минуту назад казавшиеся незыблемыми, вдруг накренились. Потолок стал опускаться, тяжёлый и серый, как надгробная плита. Лица однокурсников расплывались, превращаясь в гротескные маски с огромными, неестественно белыми зубами.       Внезапно воздух в помещении закончился. Шарлотта попыталась сделать вдох, но горло словно сдавила невидимая рука. Лёгкие горели, кислород не доходил до крови, а в груди поселился живой, пульсирующий ком льда.       «Дыши, Чарли… Дыши», — приказала она себе, но тело больше не подчинялось разуму.       Звуки гостиной начали отдаляться, сменяясь оглушительным, нарастающим звоном в ушах, похожим на гул приближающегося поезда. Шарлотта почувствовала, как её ладони мгновенно стали ледяными и мокрыми. Пальцы онемели, по ним пробежали тысячи мелких колючих искр.       Ей казалось, что пол под ногами превратился в зыбучий песок. Она непроизвольно схватилась рукой за край тяжёлого дубового стола, но не почувствовала фактуры дерева — всё было чужим, искусственным, как в кошмарном сне.       Сердце колотилось так бешено, что удары отдавались в горле, мешая сглатывать. Шарлотте казалось, что она сейчас просто разорвëтся изнутри, что её рассудок окончательно рассыпается на мелкие осколки, которые уже не собрать. Это была не просто паника — это была полная уверенность в том, что она умирает прямо здесь, на глазах у издевающегося класса.       Она попятилась, задевая стулья, не видя ничего перед собой, кроме этой удушающей тьмы и хохочущих масок вокруг. Собственный хриплый вдох показался ей самым громким звуком во вселенной.       — Ребята… — прошептала Шарлотта. Её голос, всегда такой уверенный и звучный, сейчас казался чужим, надтреснутым, — это уже совсем не смешно…       Она попыталась поймать взгляд хоть кого-то, кто ещё вчера улыбался ей в коридоре. Но стена отчуждения была монолитной.       — Без Эйвери! — выкрикнул кто-то из глубины гостиной.       — Изгой! — подхватил Гаспар, и его голос прозвучал как смертный приговор. — Нам не нужны те, кто считает себя выше других только из-за фамилии.       Но… Она же такого не делала!       Перестаньте!       Умоляю, перестаньте!       Шарлотта почувствовала, как холодный пот выступает на лбу. Она сделала шаг вперёд, нелепо выставив руки перед собой, словно пытаясь нащупать опору в пустом пространстве.       — Послушайте… Вы, возможно, меня неправильно поняли, — её слова звучали жалко, и она сама это понимала. — Мои слова в классе… И про лазарет… Я не хотела никого задеть…       Она обернулась к Дамьену и Инес, с которыми ещё на прошлой неделе обсуждала дополнительные занятия по трансфигурации. Дамьен всегда был мягким и забавным, а Инес — хоть и завистливой, но в своей степени хорошей. И сейчас они оба смотрели на неё с холодным, почти брезгливым безразличием.       — Поздно, Шарлотта, — тихо сказал Дамьен, складывая руки на груди. — Мы всё поняли правильно.       — Слишком поздно оправдываться, — добавила Инес, отводя глаза. — Ты сама выбрала этот путь.       Мир вокруг Чарли окончательно превратился в кошмарную карусель. Лица плыли, голоса становились громче, перекрывая удары её собственного сердца, которое, казалось, вот-вот проломит ребра. Воздуха катастрофически не хватало, горло сжал спазм, а пальцы начали неметь.       И тут, словно по команде, по гостиной пронёсся новый шёпот, переросший в издевательский хор.       — Ну поплачь, Эйвери! — выкрикнула Жасмин, хлопая в ладоши.       — Давай, покажи нам свои слёзы! — загоготал Сириль.       — Поплачь! Поплачь! — скандировали вокруг.       Перестаньте…       Эй!       Перестаньте!..       Прошу…       Шарлотта попятилась, пока не уперлась спиной в холодный камень стены. Её глаза расширились, наполняясь непрошеными, жгучими слезами, которые она так отчаянно пыталась сдержать. Гордость Эйвери рассыпалась в прах под этим коллективным давлением. Она видела Лейлу — та стояла совершенно неподвижно, не выкрикивая оскорблений, но её лицо сияло тихим, почти святым восторгом.       Чарли медленно сползла по стене на пол, закрывая уши руками, чтобы не слышать этого оглушительного «Поплачь!», которое теперь, казалось, доносилось даже из портретов на стенах.       Шарлотта сидела на полу, прижавшись спиной к холодной каменной кладке, и мир вокруг неё окончательно рассыпался на острые осколки. Взгляд её, затуманенный первыми слезами, метался по лицам однокурсников, пока не остановился на Люсьене.       Пожалуйста…       Он был её последней надеждой. Люсьен, который ещё недавно улыбался ей, который казался единственным островком здравого смысла в этом безумии. Она посмотрела на него — наивно, с мольбой, ожидая, что он сделает шаг вперёд и скажет: «Хватит». Но Люсьен не шелохнулся.       Он стоял в тени, вжав голову в плечи, и в его глазах читался первобытный, шкурный страх. Он видел, как толпа рвёт Шарлотту, и больше всего на свете боялся, что этот гнев перекинется на него. Он просто отвёл взгляд, предавая её в эту самую секунду.       — За что? — прошептала Шарлотта, хватая ртом воздух. — Что я вам сделала? Мы ведь… Мы ведь даже нормально не знакомы!       — Вот именно! — выплюнула Жасмин, делая шаг вперёд. — Ты нас не знаешь, а уже ведёшь себя так, будто мы — пыль под твоими породистыми сапогами.       — Ты оскорбила Гаспара! — выкрикнул кто-то из толпы.       — Ты весь класс называла тупыми за нашей спиной! — подхватила свита Элоиз. — Думала, мы не узнаем, что «великая британка» считает нас стадом недоучек?       Шарлотта замотала головой, её волосы растрепались, закрывая лицо.       — Это неправда… Я никогда… Я не говорила этого!       И тут из круга медленно вышла Лейла. Она двигалась плавно, почти торжественно. Остальные расступились перед ней, как перед пророком. Она остановилась в паре шагов от сидящей на полу Шарлотты и посмотрела на неё с глубокой, наигранной печалью.       — Как можно было, Шарлотта? — голос Лейлы был тихим, но в наступившей тишине он прозвучал как удар колокола. — Как можно было обсуждать такие вещи с Люсьеном? Говорить такие гадости о нас… и при этом выставлять себя здесь невинной овечкой?       Лейла обернулась к классу, словно ища поддержки, и тут же снова впилась взглядом в Чарли.       — Ты сама ко мне полезла, Эйвери, — прошипела она, и в этом шёпоте наконец прорезалось истинное торжество. — Ты сама начала эту игру в уборной. Ты думала, что можешь топтать чужие чувства и тебе ничего не будет? Ты сама виновата.       — Поплачь, Эйвери! Ну же! — снова взревел Гаспар, видя, как Шарлотта закрывает лицо руками, содрогаясь от паники.       Воздух в гостиной стал таким густым, что Шарлотта начала хрипеть. Она чувствовала, как паническая атака сжимает её горло в железные тиски. Она была раздавлена ложью, которую невозможно опровергнуть, потому что её хотели слышать.       Стоит отметить, что слова Лейлы о Люсьене стали последним гвоздем. Шарлотта сидела на полу, и ей казалось, что она падает в бесконечный ледяной колодец. Обида жгла горло сильнее, чем любой яд. Это была не просто злость — это было ощущение тотального, сокрушительного предательства. Она смотрела на свои руки, которые теперь казались ей чужими, и видела, как они дрожат.       Ей было страшно.       Не так, как дети боятся темноты или монстров под кроватью, а так, как боятся осознания, что тебя больше нет. Для этой толпы Шарлотта Эйвери перестала быть человеком, личностью, девушкой с чувствами. Она стала объектом. Удобной мишенью. Слабым звеном.       — Простите… — сорвалось с её белых губ. Это было сказано почти неосознанно, инстинктивно, как попытка утопающего схватиться за лезвие ножа. — Простите меня, если я… Я не хотела…       Но это слово, которое должно было стать мостом, стало лишь поводом для нового взрыва хохота.       — Поздно, Эйвери! — выкрикнул кто-то, и это «поздно» эхом прокатилось по углам гостиной, отражаясь от высоких сводов. — Слишком поздно для английской вежливости!       И тут началось самое жуткое. Атмосфера ненависти вдруг трансформировалась во что-то деловое, азартное, во что-то похожее на светский раут или спортивное состязание.       Один из однокурсников, парень с холодным цепким взглядом, вдруг достал из кармана самопишущее перо и зачарованный блокнот. Он начал обходить круг, словно репортёр на месте крупной катастрофы, поднося воображаемый микрофон к лицам студентов.       — Итак, мадемуазель Жасмин, — чётко, с пугающим профессионализмом произнёс он, — каково ваше мнение о новом движении «Без Шарлотты»? Считаете ли вы его эффективным методом очистки атмосферы Этонселя?       — О, безусловно, — Жасмин выпрямилась, расцветая под вниманием «прессы». — Я считаю, что наше движение — это единственная возможность показать изгоям их место. Нам стало легче дышать.       — А вы, Гаспар? — «журналист» повернулся к Крошу. — Готовы ли вы официально подтвердить, что Эйвери больше не является частью нашего социума?       — Подтверждаю, — Гаспар оскалился, глядя прямо в камеру воображаемого объектива. — С этого момента её для нас не существует. Она — пустое место.       Шарлотта слушала это, и каждое слово впивалось в неё, как рыболовный крючок. Они превратили её агонию в игру. В увлекательный квест, в котором побеждал тот, кто придумает более хлесткое правило для «движения». Она видела, как те, кто ещё минуту назад колебался, теперь с азартом вступали в это интервью, боясь показаться немодными, боясь остаться на стороне проигравшей.       — «Без Шарлотты!» — проскандировал кто-то, и это звучало уже не как крик ярости, а как весёлый девиз квиддичной команды. — «Чистый Этонсель!».       Чарли закрыла глаза. Боль была такой острой, что она физически чувствовала, как внутри что-то рвётся — та самая тонкая нить, которая связывала её с этим миром, с этой школой, с надеждой на будущее. Она была здесь, она дышала, она плакала — но для них она уже была мертва. Её стёрли из реальности прямо здесь, в этой уютной гостиной у камина.       Она хотела закричать, что она здесь, что она живая, что ей больно, но голос пропал. Остался только судорожный хрип и солёный вкус слёз на губах.       В какой-то момент, когда скандирование «Без Шарлотты!» достигло апогея, в мозгу Чарли вспыхнул древний, животный инстинкт — «бей или беги». Но что может сделать тринадцатилетняя девочка, чей мир только что вывернули наизнанку, против сплочённой толпы? Драться? Её кулаки разбились бы о стену их презрения.       Она выбрала бежать.       Шарлотта резко вскочила, отталкиваясь от холодного пола с такой силой, что ногти больно чиркнули по камню. Она рванулась к выходу, ослепшая от слёз, видя перед собой лишь размытое пятно дверного проёма. Ей нужно было только одно: спрятаться, исчезнуть, перестать быть экспонатом в этом цирке.       Но круг не разомкнулся.       — Куда же ты, Эйвери? Интервью ещё не закончено! — взвизгнула Жасмин.       Когда Шарлотта попыталась проскочить мимо неё, Жасмин с неожиданной жестокостью вцепилась в воротник её форменной рубашки. Раздался резкий, сухой треск рвущейся ткани. Шарлотта дëрнулась вперёд, пытаясь вырваться, но пальцы Жасмин держали крепко.       Секунда — и тонкий хлопок не выдержал. Ткань разошлась от плеча до самого пояса, оставляя Шарлотту стоять посреди гостиной почти обнажённой, в одной майке, напоминавшей бюстгальтер.       Гостиная взорвалась. Это был уже не просто смех — это был коллективный, истерический вой восторга. Сотни глаз впились в её беззащитную, дрожащую кожу, в выступающие от страха ключицы, в бледные плечи.       — Смотрите! Она как проститутка! Шлюха! — выкрикнул Гаспар, задыхаясь от хохота.       — Какая жалость, Эйвери, твоя гордость порвалась вместе с одеждой! Шалава!       Шарлотта замерла, прижимая обрывки рубашки к груди, но они не скрывали ничего. Холодный воздух гостиной обжигал кожу, но ещё сильнее обжигал стыд. Ей хотелось, чтобы пол разверзся и поглотил её. Это было предельное, окончательное унижение — у неё отобрали не только голос и имя, но и право на элементарную человеческую неприкосновенность.       Она в отчаянии обернулась к Софи Силенс. Софи была старостой. Она была обязана это прекратить!.. Она стояла всего в пяти шагах, высокая, безупречная, с холодным лицом античной статуи.       Софи видела всё. Она видела слёзы, видела порванную одежду, видела, как Жасмин торжествующе подбрасывает в воздух клочок ткани. Но Софи не произнесла ни слова. Она даже не шелохнулась. Она просто наблюдала, как её подопечную уничтожают физически и морально.       В этот момент фамилия Силенс обрела свой истинный, зловещий смысл. Силенс — Молчание. Это молчание власти было страшнее криков толпы. Оно легитимизировало насилие. Оно говорило: «Тебя можно ломать. Я разрешаю».       Шарлотта смотрела на Софи, и в её затуманенном сознании билась только одна мысль:       «Она молчит. Они все молчат. Помощи не будет».       Эйвери стояла в центре круга, прижимая к груди жалкие ошмётки рубашки, и каждое новое слово вонзалось в её кожу, как отравленный шип.       — Шалава! Шлюха! — эти слова, грязные и тяжёлые, летели в неё со всех сторон.       В тринадцать лет Шарлотта едва понимала истинное, чёрное значение этих слов, но она чувствовала их вес. Они лишали её чистоты, они пачкали её саму, её семью, её имя. «Как?» — билось в её голове. — «Что я сделала? Кого я предала?» Она была «падшей» в их глазах просто потому, что они решили её столкнуть.       И тут из толпы выступила Адриенн Брюйан. От неё всегда исходил тяжёлый, кислый запах — смесь дешёвого табака и немытого тела, запах, который обычно исходит от сорокалетних мужчин-работяг, а не от ученицы элитной академии.       — Посмотрите на эту леди, — прохрипела Адриенн, и её голос был таким же грубым, как и запах.       Она резко вскинула руку и с силой вцепилась в густые каштановые кудри Шарлотты. Чарли вскрикнула, её голова дëрнулась назад. Адриенн хотела потащить её по полу, выставить на всеобщее обозрение её позор, но… её пальцы соскользнули. Шарлотта была слишком напряжена, её тело превратилось в сплошной застывший мускул.       Адриенн выругалась, тяжело дыша прямо в лицо Шарлотте своим смрадным дыханием.       — Тьфу! — она брезгливо оттолкнула голову девочки. — Ты такая жирная, Эйвери, что я тебя даже сдвинуть не могу! Английская свинья на откорме!       Смех вспыхнул с новой силой.       «Жирная!» — подхватили те, кто ещё секунду назад завидовал её статной фигуре. В этой гостиной истина больше не имела значения. Если толпа сказала «жирная» — значит, она видела складки там, где была лишь юношеская грация. Если толпа сказала «падшая» — значит, за спиной тринадцатилетней девочки стояли легионы грехов.       Шарлотта чувствовала, как внутри неё что-то окончательно лопается. Это не была гордость — это была сама жизнь. Она смотрела на Адриенн, на её грязные ногти, на её сальные волосы, и не могла понять: как этот человек может судить её?       Софи Силенс продолжала молчать. Она стояла как молчаливый идол, одобряющий жертвоприношение. Её фамилия была приговором: в Шармбатоне крик жертвы всегда будет тише, чем Молчание старосты.       Шарлотта зажмурилась, пытаясь исчезнуть, превратиться в пыль под их ногами, лишь бы не слышать, как её детство перемалывают в этой мясорубке издевательств. Стояла, скованная ужасом, и чувствовала, как круг сужается. Смех Адриенн всё ещё был в ушах, смешиваясь с тяжёлым запахом её немытого тела, но теперь к этому гулу добавился новый звук — тонкий, металлический скрежет.       Лейла медленно вытащила из своей сумки длинные канцелярские ножницы. В свете камина их лезвия блеснули холодным, хищным серебром. Она не смотрела на лицо Шарлотты — её взгляд был прикован к оставшимся лоскутам школьной формы, которые та судорожно прижимала к себе.       — Тебе ведь мешает эта одежда, Эйвери? — прошептала Лейла, и в её голосе прорезалась пугающая нежность. — Она ведь душит тебя, как и твоя гордость. Давай мы поможем тебе стать… свободной. Той, которой ты на самом деле являешься. Шлюхой.       Жасмин и ещё пара девочек из свиты Элоиз подхватили идею с каким-то диким, лихорадочным восторгом. Они обступили Шарлотту, хватая её за руки, заставляя разжать пальцы, которыми она прикрывала свою наготу.       — Смотрите, как она дрожит! — выкрикнул Гаспар, подливая масла в огонь. — Настоящая свинья на бойне!       Лейла сделала первый шаг. Кончики ножниц коснулись ткани юбки. Раздался резкий, отвратительный хруст перерезаемого полотна. Шарлотта дëрнулась, из её груди вырвался надрывный, захлебывающийся всхлип, но Адриенн навалилась на неё сзади, крепко блокируя плечи.       — Не дëргайся, жирная, — прохрипела Адриенн прямо ей в ухо.       Лейла резала методично, медленно. Один лоскут за другим падал на каменный пол гостиной. Шарлотта чувствовала холод металла у самого бедра, видела, как её дорогая форма превращается в грязное тряпье под ногами толпы.       Они хотели содрать с неё всё: не только одежду, но и само право на стыд, на защиту, на частную жизнь. Каждый новый «вжик» ножниц сопровождался улюлюканьем и выкриками «Без Шарлотты!».       Шарлотта подняла глаза, полные слепого отчаяния, ища хоть одну живую душу. Но она видела лишь Софи Силенс. Староста стояла на прежнем месте, сложив руки на груди. Её лицо было абсолютно неподвижным.       Когда юбка окончательно распалась на части, обнажая её колени и бедра, Лейла подняла ножницы выше, к самому лицу Шарлотты, где рассыпались её каштановые кудри.       — А теперь, — произнесла Лейла, и её зрачки расширились от удовольствия, — избавим тебя от того, чем ты так хвасталась.       В этот момент время для Эйвери не просто замедлилось — оно застыло, превратившись в вязкий, удушливый кисель. Последний лоскут ткани, который она судорожно сжимала побелевшими пальцами, упал на каменный пол с глухим, ватным звуком.       Это было не просто отсутствие одежды. Это было ощущение полной, абсолютной аннигиляции. В тринадцать лет её тело было её последней крепостью, тайной, которую она оберегала с той застенчивой гордостью, что присуща девочкам её круга. И теперь эта крепость была разрушена, стены рухнули, и враг ворвался внутрь, оскверняя всё на своем пути.       Шарлотта стояла, не в силах даже закрыться руками — Адриенн и Жасмин держали её мертвой хваткой, выставляя её наготу как трофей. Она чувствовала на себе сотни взглядов. Они были повсюду: липкие, жадные, насмешливые, брезгливые. Каждый смешок Гаспара, каждый шёпот в толпе ощущался как физический удар, как плевок, который невозможно стереть.       Т.       В.       А.       Р.       И.       Её сознание начало отслаиваться от реальности. Ей казалось, что она смотрит на саму себя со стороны — на маленькую, бледную фигурку с выпирающими от страха рёбрами, стоящую посреди золочёной гостиной.       «Меня больше нет, — пульсировало в висках. — Шарлотты Эйвери больше не существует. Есть только это… это жирное, грязное нечто, над которым они смеются».       Самым страшным был контраст: изысканные гобелены на стенах, величественный камин, дорогая мебель — и она, выставленная на позор, как скотина на ярмарке. Ужас был настолько плотным, что он перекрыл даже панику. Она больше не пыталась дышать. Она просто хотела исчезнуть, провалиться сквозь эти проклятые камни, превратиться в пепел и улететь в каминную трубу.       Чарли посмотрела на свои босые ступни на холодном полу и вдруг осознала, что её слёзы — единственное, что у неё осталось. Но даже они теперь принадлежали им. Каждая её судорога, каждый всхлип были лишь топливом для их «игры».       Шарлотта подняла глаза на Софи Силенс. Староста смотрела прямо на неё. В её глазах не было сочувствия, только холодное, аналитическое любопытство, словно она изучала редкое насекомое, у которого только что оторвали крылья. Это Молчание окончательно добило Шарлотту. Оно подтвердило: защиты нет. Бога нет. Есть только этот круг, эти ножницы в руках Лейлы и этот бесконечный, раздирающий душу стыд.       Но вдруг…       Дверь гостиной распахнулась с таким грохотом, что тяжёлые гобелены на стенах качнулись. На пороге стояла Адель. Её лицо, еще мгновение назад сосредоточенное на учебниках, застыло в немом ужасе, когда она увидела центр круга: разодранную одежду на полу, хищный блеск ножниц в руках Лейлы и Шарлотту — обнажённую, съежившуюся, превращённую в живой монумент позора.       — ЧТО ВЫ ТВОРИТЕ?! — этот крик Адель был похож на надрывный вопль раненого зверя. Он на секунду перекрыл издевательский хохот толпы.       Адель, не раздумывая, бросилась в самую гущу. Она не была бойцом, она была тихой отличницей, но сейчас в неё вселилась ярость, которой не ожидал никто. Она с силой влетела в Жасмин, отшвыривая её плечом, и попыталась закрыть Шарлотту собой, вырывая её из цепких рук Адриенн.       — Отойдите от неё! Твари! Вы что, ослепли?! — Адель судорожно пыталась прикрыть плечи подруги своей мантией.       Но толпа, уже почувствовавшая вкус крови и безнаказанности, не собиралась отступать. Гаспар Крош сделал шаг вперёд и, грубо схватив Адель за шиворот, швырнул её в сторону, как назойливое насекомое. Адель не удержала равновесия и с глухим, костяным стуком ударилась затылком о каменный выступ стены.       На мгновение в её глазах потемнело, мир поплыл, но она не сдалась. Превозмогая тошноту и острую боль в голове, она начала подниматься, цепляясь пальцами за холодную кладку.       — Ей же больно! — закричала Адель, и её голос сорвался на хрип. — Остановитесь! Посмотрите на неё! Шарлотте больно! Вы же люди! Софи! Сделай что-нибудь!       Она снова бросилась вперёд, пытаясь перехватить руку Лейлы с ножницами, но Адриенн Брюйан, воняющая табаком и пóтом, наотмашь ударила Адель по лицу.       — Заткнись, подстилка изгоя! — прорычала Адриенн. — Хочешь лечь рядом с ней? Мы и тебе форму подровняем!       Шарлотта смотрела на Адель сквозь пелену слёз, и этот вид — её единственного друга, избитого, с разбитым затылком, пытающегося спасти её остатки достоинства — причинял ей больше боли, чем собственная нагота.       А Софи Силенс всё так же стояла в стороне. Её фамилия — Молчание — теперь казалась Шарлотте самым страшным проклятием в мире. Староста видела кровь на затылке Адель, видела её отчаянную борьбу, но её губы оставались плотно сжатыми. Она была безмолвным судьёй, который уже вынес приговор обеим.       — Ей больно… — снова всхлипнула Адель, захлёбываясь слезами, когда её в очередной раз оттолкнули на пол. — Пожалуйста… Она же живая…       Живая.       Она живая.       В ней текла кровь. Дышала кислородом. Радовалась каждому дню жизни. Шарлотта — человек.       Так почему… Почему они — нелюди?       Они не достойны называть себя людьми. У них нет права на жизнь.       Звери…       Адель Люмьер всегда была тихой, почти незаметной тенью в классе, но в эту секунду в ней взорвалось нечто древнее и яростное. Превозмогая острую, пульсирующую боль в затылке после удара о стену, она вскинулась, словно ослепительная вспышка света в душном склепе этой гостиной. Её движение было таким резким и отчаянным, что Адриенн и Жасмин на мгновение отшатнулись, опешив от этой самоубийственной смелости.       — Бежим! — выдохнула Адель, мёртвой хваткой вцепившись в ледяную руку Шарлотты.       На бегу, прямо в тесном коридоре, Адель сорвала с плеч свою мантию. Одним широким жестом, не сбавляя скорости, она накинула тяжёлую ткань на дрожащие плечи подруги, укрывая её позор от сотен любопытных глаз, которые уже начали высыпать из других комнат на шум. Шарлотта бежала вслепую, спотыкаясь, не чувствуя ног, слыша только свист ветра в ушах и топот десятков преследователей за спиной.       Они ворвались в первую попавшуюся уборную. Адель затащила Шарлотту в самую дальнюю кабинку, с грохотом задвинула засов и навалилась на дверь всем своим весом.       Через секунду тишину кафельного зала разорвал топот.       Десятки ног.       Смех.       Улюлюканье.       — Выходи, Эйвери! Мы ещё не закончили интервью!       — Люмьер, открой дверь, или мы раскромсаем и тебя!       Первый удар в дверь кабинки был таким сильным, что Шарлотта вскрикнула, вжимаясь в холодную стену. Дерево застонало. Адель упёрлась ногами в пол, её лицо было залито пóтом, смешанным с кровью из раны на затылке, но она молчала, сцепив зубы.       Удары посыпались градом. Дверь содрогалась. Шарлотте казалось, что тонкие петли вот-вот вылетят из пазов. В щели между дверью и косяком она видела мелькание розовых лент Лейлы и безумные, расширенные глаза Гаспара. Они не просто хотели войти — они хотели выломать эту последнюю преграду, отделявшую её от окончательного уничтожения.       — Им всё равно, что тебе больно… — захлёбываясь от нехватки воздуха и упираясь плечом в содрогающееся дерево. — Им плевать, Чарли. Они не остановятся. Не слушай их!.. Просто не слушай.       Адель пыталась заглушить крики толпы своим шёпотом, чтобы Шарлотта не слышала тех гнусностей, которые летели из-за двери. Она видела, как пальцы Адриенн уже скребут по косяку, пытаясь расширить щель, и как Гаспар с разбегу бьёт плечом в хлипкую преграду.       Шарлотта сидела на ледяном кафеле, сжавшись в комок под мантией Адель. Ей казалось, что каждый удар снаружи — это удар по её собственным рёбрам.       — Адель, уходи… — прохрипела Шарлотта, видя, как лицо подруги искажается от боли при каждом толчке двери. — Они сломают её. Они раздавят тебя вместе со мной!.. Брось меня, пожалуйста…       Но Адель только крепче сцепила зубы, и по её шее потекла тонкая струйка крови из разбитого затылка. Она была тем самым светом, который отказывался гаснуть, даже когда тьма за дверью выла и требовала крови.       — Нет, — отрезала Адель. — Без тебя — не уйду.       В этот момент за дверью раздался особенно громкий треск. Петля не выдержала. Верхний край двери кабинки опасно накренился внутрь, и в образовавшуюся пустоту просунулось лицо Гаспара с безумной, торжествующей ухмылкой.       Шарлотта уже потянулась к ледяному засову. Пальцы дрожали, в голове пульсировала одна-единственная мысль: «Пусть они заберут меня, пусть растопчут до конца, только бы Адель перестала биться об это дерево». Она видела, как подруга слабеет, как кровь из разбитого затылка пачкает воротник её блузки. Шарлотта готова была выйти в этот ад, сдаться, исчезнуть.       Но Адель, эта тихая, незаметная Адель, которая всегда предпочитала книги спорам, вдруг преобразилась. В её глазах, обычно мягких, вспыхнул такой яростный, первобытный огонь, что Шарлотта отшатнулась.       — Нет! — выдохнула Адель.       Она резко, словно выхватывая шпагу, выхватила свою волшебную палочку. Когда дверь кабинки с жутким треском прогнулась внутрь и в щель просунулось торжествующее лицо Гаспара, Адель не закричала от страха. Она направила палочку прямо в этот зазор.       — ЭКСПЕЛЛИАРМУС! — её голос, окрепший от отчаяния, громом отразился от кафельных стен уборной.       Алая вспышка на мгновение ослепила всех. Гаспара отшвырнуло назад, он врезался в Адриенн, и они оба повалились на пол, сбивая остальных, как кегли. Наступила секундная, звенящая пауза — толпа не ожидала, что «тихоня Люмьер» способна на открытый отпор.       — Бежим! Сейчас! — Адель рванула засов, подхватила дезориентированную Шарлотту, которая едва держалась в её мантии, и они выскочили из кабинки.       Они неслись по коридору, мимо застывших в изумлении портретов. Шарлотта не чувствовала ног, она видела только спину Адель и её развевающиеся волосы. Сзади уже слышались крики — Гаспар поднялся, и ярость толпы вспыхнула с новой силой.       Девочки ворвались в другую уборную, на другом этаже, в старом крыле замка, где почти никогда не бывало студентов. Адель с силой захлопнула дубовую дверь и наложила запирающее заклинание. Тишина здесь была другой — тяжёлой, звенящей. Но спасительной.       Шарлотта сползла по стене, кутаясь в мантию Адель. Её била крупная дрожь.       — Ты… ты применила магию против них… — прошептала она, глядя на подругу, которая тяжело дышала, прислонившись к двери.       Адель опустила палочку. Её рука тряслась, а на бледном лице проступал багровый след от удара Адриенн. Она посмотрела на Шарлотту — на эту тринадцатилетнюю девочку, которую только что пытались уничтожить физически и морально, — и в её взгляде была такая невыносимая боль, что Шарлотте захотелось закричать.       — Они не люди, Чарли, — тихо сказала Адель, и слёзы наконец брызнули из её глаз. — Они просто звери. Но я тебя не отдам. Слышишь? Никогда.       Шарлотта подняла на Адель глаза — огромные, опухшие от слёз, полные детского, незащищённого непонимания.       — Адель… — прошептала она, и её голос дрогнул. — Почему? Почему ты это сделала? Почему ты не осталась в стороне… как Софи? Почему ты не промолчала? Тебя ведь тоже могли… тебя ведь ударили. Ты могла просто уйти, и никто бы тебя не винил.       Адель замерла. Она прижимала к разбитому затылку мокрый платок, и её пальцы слегка дрожали. Она медленно опустилась на пол рядом с Шарлоттой, прислонившись спиной к холодному кафелю. Её взгляд стал далеким, словно она видела не серые стены Шармбатона, а что-то совсем другое.       — Потому что я знаю, каково это, Чарли, — тихо произнесла Адель. Её голос звучал глухо, лишенный привычной мягкости. — До того, как попасть в Этонсель, я училась на факультете Веритэ.       Шарлотта затаила дыхание. Веритэ славился своей прямолинейностью, но Адель никогда не рассказывала о своём прошлом там.       — Там меня тоже задирали, — Адель горько усмехнулась, и эта улыбка была взрослой и болезненной.       — В смысле?..       — В прямом. Не так открыто, может быть, без ножниц… Но они уничтожали меня каждый день. Смешки за спиной, испорченные учебники, разговоры, которые замолкали, стоило мне войти в комнату. Я была для них недостаточно правильной и слишком тихой. Я сбежала оттуда в Этонсель, надеясь, что здесь, среди искусства и красоты, люди будут другими. Добрее. Человечнее.       Адель повернулась к Шарлотте, и в полумраке уборной её глаза блеснули от новых слёз.       — Когда я увидела, что они начали делать с тобой… это их «движение», взгляды Лейлы… я поняла, что это возвращается. Те же звери, просто в другой шкуре. И я пообещала себе, Чарли: я больше никогда не промолчу. Молчание — это соучастие. Если бы я просто стояла и смотрела, как Силенс, я бы стала такой же, как они.       Адель протянула руку и осторожно коснулась плеча Шарлотты.       — Я не могла позволить им забрать твой свет. Потому что мой когда-то почти потушили. Мы не дадим им победить, слышишь? Даже если вся школа будет против нас.       Шарлотта прижалась к Адель, чувствуя, как внутри, под слоями ужаса и стыда, начинает теплиться крошечная искра благодарности. Она была не одна. В этом замке, пропитанном ядом Лейлы и молчанием Софи, у неё был свой луч света, который уже однажды прошёл через этот ад и выжил.       Адель придвинулась ближе, игнорируя пульсирующую боль в затылке. Она взяла холодные, дрожащие ладони Шарлотты в свои и посмотрела ей прямо в глаза — серьёзно, без тени той привычной мягкости, которой её знали в классе.       — Послушай меня, Чарли, — её голос окреп, в нём зазвучал металл, которого Шарлотта никогда раньше не слышала. — Даже если бы со мной на Веритэ этого не случилось… даже если бы я никогда в жизни не знала, что такое косой взгляд или шёпот за спиной… всё равно нельзя было молчать. Ни за что! И никогда!       Адель сжала её пальцы, пытаясь передать свою внезапную решимость.       — Когда ты молчишь, ты даёшь им разрешение. Ты становишься их невидимым союзником. Ты позволяешь Жасмин, Гаспару и Лейле думать, что они имеют право распоряжаться твоей жизнью, телом и именем. Молчание — это яд, который убивает быстрее, чем любые остальные.       Шарлотта всхлипнула, пытаясь осознать, как её тихая подруга превратилась в этого воина в окровавленной рубашке.       — Надо рассказать взрослым, Чарли, — продолжала Адель, чеканя каждое слово. — Надо писать родителям. Надо идти к мадам Бодуэн, к директору, к кому угодно. Нужно кричать об этом на каждом углу, пока они не услышат. Дать отпор — это не всегда значит махать палочкой, как я минуту назад. Дать отпор — это отказаться быть частью их игры и сорвать с этой подлости маску шутки.       Она обвела рукой пространство старой, пыльной уборной, которая на время стала их крепостью.       — Они хотят, чтобы мы забились в угол и тихо подохли от стыда. Но стыд — не наш, Чарли. Стыд принадлежит им. И если мы промолчим сейчас, мы позволим им сожрать нас. Больше никакого молчания. Слышишь? Никогда.       Шарлотта медленно кивнула. Слова Адель резонировали в ней, пробиваясь сквозь пелену паники. Впервые за этот вечер она почувствовала не только страх, но и крошечную, едва уловимую искру ярости — той самой, которая дает силы встать, когда тебя раздавили.

***

      Время тянулось как липкая смола. Окна замка потемнели, окрасившись в густой чернильный цвет ночи, и только тогда Адель решилась выглянуть наружу.       — Пора, — прошептала она. — Сейчас все должны быть на ужине, а пока мы проскочим.       Они крались по тёмным переходам Этонселя, как тени, прижимаясь к стенам. Шарлотта вздрагивала от каждого скрипа половиц, чувствуя себя загнанным зверьком, который чует хищника за каждым углом. Но когда они наконец добрались до порога своей спальни, воздух в коридоре показался им неестественно тяжелым, застывшим, пропитанным едким металлическим запахом.       Адель толкнула дверь. Она открылась с тихим, жалобным стоном. Чарли замерла на пороге, и мир вокруг неё мгновенно утратил краски, превратившись в холодный, звенящий вакуум.       На выцветшем ковре, прямо в центре солнечного пятна, лежала Жаклин — её верная Жаклин, которая ещё утром доверчиво тёрлась влажным боком о стекло террариума, ожидая завтрака. Но теперь перед девочкой было не живое существо, а чья-то кощунственная анатомическая инсталляция: маленькое тело жабы было распахнуто, словно старая книга с вырванными страницами. Шарлотта видела, как серо-зелёная, покрытая знакомыми бородавочками кожа была безжалостно разрезана по медиальной линии и разведена в стороны, обнажая влажный блеск внутренних органов, которые никогда не должны были видеть дневного света.       Крошечное трёхкамерное сердце, ещё недавно бившееся под пальцами девочки ритмичным, едва уловимым пульсом, теперь застыло тёмным неподвижным узлом в окружении спавшихся розовых лёгких, похожих на лопнувшие пузырьки пены. Массивная трёхлопастная печень, отливающая тяжёлым бордовым глянцем, прикрывала собой изгиб пустого желудка и тонкие, запутанные петли кишечника, которые удерживались прозрачной, едва заметной брыжейкой.       Самым невыносимым для Шарлотты были лапы: те самые мощные задние конечности, благодаря которым Жаклин совершала свои грациозные прыжки, теперь лежали отдельно, демонстрируя белизну обнажённых бедренных костей и пучки мышечных волокон, похожих на сырые нити. В воздухе комнаты, где ещё вчера пахло уютом и старыми книгами, теперь стоял резкий, едкий запах формалина, который смешивался с едва уловимым, родным ароматом болотной тины, исходящим от останков её любимицы.       Секунда.       Две.       Три.       Её тело задеревенело. Мышцы свело судорогой такой силы, что она не могла даже пошевелить пальцем, чтобы прикрыть рот. Чарли замерла, превратившись в соляной столп, в живое воплощение паралича. Глаза расширились до предела, впитывая каждую деталь: розовую ленту, небрежно брошенную на ковер, и те самые ножницы, которые ещё час назад кромсали её одежду в гостиной, а теперь лежали здесь, холодные и хищные.       А потом плотина прорвалась.       Из самой глубины её существа, из самого нутра, где в тринадцать лет ещё живёт вера в справедливость, вырвался крик. Это не был крик девочки — это был истошный, животный вопль раненого существа, у которого отняли последнюю кроху тепла. Он был настолько громким и высоким, что, казалось, стёкла в спальне должны были треснуть.       Шарлотта рухнула на колени прямо там, где стояла. Ноги просто отказали, превратившись в вату.       — Нет! Нет! Нет! — захлёбываясь, выла она, вцепляясь ногтями в собственные плечи, скрытые под мантией Адель.       Паника накрыла её, как ледяное цунами. Воздух в комнате внезапно превратился в раскалённый свинец — он не проходил в лёгкие, застревал в горле, заставляя её хрипеть и содрогаться. Её начало трясти мелкой, конвульсивной дрожью. Рот открывался в беззвучном спазме, с губ стекала солёная пена вперемешку со слезами.       Это был животный ужас.       Тот самый, когда разум отключается, оставляя лишь осознание: тебя преследуют, тебя уничтожают, тебе некуда бежать. Ей казалось, что Жаклин — это она сама. Что это её, Шарлотту, сейчас распотрошили и бросили на потеху классу.       Она начала пятиться на четвереньках, раздирая ладони о жёсткий ворс ковра, не сводя безумных глаз с розовой ленты.       — Они были здесь!.. Они зашли сюда!.. Они трогали её… — шептала она между приступами удушья. — СУКИ! Пожалуйста… пожалуйста, скажи, что это неправда! — Она забилась головой о дверной косяк, пытаясь физической болью перебить этот невыносимый кошмар в груди.       Шарлотту тошнило от запаха комнаты, от осознания того, с какой методичной жестокостью была оставлена «подпись» в виде ленты и ножниц. Она плакала так сильно, что слёзы заливали глаза, превращая комнату в расплывчатое кровавое пятно. Это был момент окончательного слома — когда тринадцатилетняя девочка понимает, что монстры не прячутся под кроватью. Они ходят с ней на уроки, вплетают ленты в волосы и смеются в лицо, пока ты умираешь.       Но вдруг…       В открытое окно спальни вдруг ворвался резкий порыв холодного ночного воздуха. Послышался шум мощных крыльев, стремительный свист, и в комнату, подобно маленькому белому призраку, влетела…       Лолита.       Она приземлилась не на жëрдочку, а прямо на плечо Шарлотты, которая в этот момент билась в истерике на полу. Громкое, встревоженное уханье совы прорезало пелену паники.       Эйвери вздрогнула, на секунду перестав дышать. Она почувствовала живое, знакомое тепло. Когти Лолиты осторожно, почти бережно впились в ткань мантии Адель, а мягкие перья коснулись мокрой от слёз щеки девочки. К лапке совы было плотно привязано письмо с тяжёлой сургучной печатью — ответ от Валькирий.       — Лолита… — этот всхлип был тихим, тонким, как хруст надломленной ветки. — Лолочка, ты жива!.. Моя девочка, ты вернулась!..       Шарлотта, забыв о своей наготе под мантией, о разодранных коленях и о толпе за дверью, судорожно схватила сову, прижимая её к себе. Это был единственный живой островок в океане смерти и предательства. Она зарылась лицом в густые, пахнущие ночным небом и волей перья, и новые рыдания — теперь уже не от чистого ужаса, а от болезненного облегчения — сотрясли её тело.       Чарли плакала навзрыд, раскачиваясь из стороны в сторону, прижимая Лолиту к груди так крепко, словно сова была её собственным сердцем, которое пытались вырвать. Лолита не улетала. Она лишь тихо пощëлкивала клювом, согревая хозяйку своим дыханием, и её янтарные глаза светились в полумраке комнаты, отражая весь тот кошмар, что творился на полу. Лотти сидела над телом бедной Жаклин, оплакивая верную жабу, которая стала первой жертвой этой войны, и одновременно молясь на живую Лолиту. Это было страшное, сюрреалистичное зрелище: тринадцатилетняя девочка в чужой мантии, голая под ней, баюкающая сову над трупом питомца, пока в её руке была зажата последняя надежда — письмо от тех, кто обещал защитить.       — Они её убили, Лолочка… Они её распотрошили… — шептала она в перья, и её голос был полон такой недетской, выжженной боли, что Адель, стоявшая рядом, закрыла лицо руками.       В этот момент в затуманенном от боли мозгу Шарлотты вспыхнула единственная, кристально чистая мысль. Она не стала вскрывать письмо от Валькирий — сейчас слова чужих людей казались слишком далёкими и бумажными по сравнению с холодом, исходящим от тела Жаклин.       Она посмотрела на Лолиту. Белоснежные перья совы, её живое тепло и преданный взгляд стали для Шарлотты спасательным кругом.       — Лолочка… Милая, тебе нельзя здесь оставаться, — прохрипела она, судорожно глотая слезы. — Они доберутся и до тебя. Они уже пробовали…       Это был инстинкт самосохранения, смешанный с последней надеждой на спасение. Шарлотта поняла: если она сейчас отправит Лолиту к отцу, она спасёт свою единственную живую подругу от рук Лейлы и одновременно подаст сигнал бедствия, который невозможно будет проигнорировать.       Дрожащими руками, едва попадая пальцами по пергаменту, она схватила обрубок карандаша, валявшийся на тумбочке. Она не писала длинных фраз. У неё не было сил на описания.       «Папенька, помоги. Они убили Жаклин. Они раздели меня перед всеми. Мне страшно. Забери меня отсюда. Пожалуйста».       Это был истошный крик о помощи раненого ребёнка. Шарлотта быстро привязала записку к лапке Лолиты, поверх письма Валькирий, даже не заботясь о том, что папа подумает о посторонних печатях.       — Лети, девочка. Лети в Англию, к папе. И не возвращайся сюда, слышишь? Не возвращайся, пока он не приедет за мной! — Шарлотта из последних сил подняла сову к распахнутому окну.       Лолита словно почувствовала всю тяжесть момента. Она не ухала, не противилась. Она легонько прикусила палец Шарлотты на прощание — её единственный способ сказать «я всё поняла» — и мощно оттолкнулась от подоконника. Белая тень мгновенно растворилась в ночной мгле над Пиренеями.       Шарлотта стояла у окна, кутаясь в мантию Адель, и смотрела вслед улетающей надежде. Теперь сова была в безопасности, в недосягаемости для жестокости детей.       А письмо…       Письмо уже было в пути.       Она медленно сползла по стене обратно к телу Жаклин. Теперь ей оставалось только одно — продержаться. Продержаться до того момента, пока Джеральд не ворвётся в ворота Шармбатона, чтобы разнести этот ад на куски.