Мемуары аристократки

      Утро в Этонселе не принесло облегчения. Оно просто наступило, бесцветное и холодное, просачиваясь сквозь высокие окна спальни серым киселем. Шарлотта лежала на спине, вытянувшись в струну, и неподвижно смотрела в потолок.       Она не плакала. Источник слёз, казавшийся вчера бесконечным, выгорел дотла, оставив после себя лишь ровный слой серого пепла. Внутри неё воцарилась странная, пугающая пустота. Это не было забытьëм или обмороком — напротив, её чувства обострились до предела, но они больше не причиняли боли. Она слышала, как за дверью суетятся другие ученицы, как хлопают двери, но всё это происходило в другой реальности.       Ледяное спокойствие.       Оно окутало её, как вторая кожа, более прочная, чем сорванная вчера рубашка.       Шарлотта рассматривала лепнину на потолке, изучая каждый изгиб гипсовых ангелов, и думала о том, что больше не хочет шевелиться. Усталость была не в мышцах — она пропитала кости. Каждый вдох казался бессмысленным усилием. Зачем вставать? Чтобы снова стать мишенью? Чтобы увидеть торжествующий блеск в глазах Лейлы или ледяное безразличие Софи?       — Чарли? — тихий, надтреснутый голос Адель донёсся откуда-то сбоку. — Пора вставать. Скоро первый колокол на Историю Магии.       Шарлотта даже не повернула головы. Её взгляд оставался прикованным к одной и той же трещине в потолке.       — Я не пойду, — произнесла она. Голос звучал ровно, безжизненно, как скрип старого флюгера на ветру. В нём не было ни обиды, ни жалобы. Просто констатация факта.       — Но мадам Бодуэн… или Силенс… они придут за тобой, — Адель подошла ближе, её шаги по паркету звучали слишком громко в этой мёртвой тишине. — Шарлотта, пожалуйста. Если ты останешься здесь, они подумают, что победили. Что ты сломалась.       Шарлотта медленно перевела взгляд на подругу. Адель выглядела ужасно: бледная, с тёмными кругами под глазами и наспех наложенной повязкой на затылке. Но в глазах Шарлотты не отразилось ни сочувствия, ни тревоги. Только холодная, прозрачная дистанция.       — Пусть думают, что хотят, — ответила Шарлотта. — Мне всё равно. Я больше не играю в эту игру.       Она снова уставилась в потолок. В её голове пульсировала только одна мысль, ритмичная и чёткая: Лолита уже далеко. Письмо в пути. Джеральд Эйвери не прощает тех, кто трогает его дочь. И пока отец не пересечёт порог Шармбатона, для этого мира Шарлотты Эйвери не существует. Она просто оболочка, ожидающая возмездия.       — Иди, Адель, — добавила она, и в этом коротком распоряжении послышалась сталь, которой никогда раньше не было у тринадцатилетней девочки. — Не позволяй им наказать и тебя. А я останусь здесь.       Адель стояла у двери, неловко переминаясь с ноги на ногу. Вид Шарлотты — неподвижной, пустой, с остекленевшим взглядом — пугал её больше, чем вчерашняя ярость толпы.       — Я не могу просто оставить это так, Шарлотта, — тихо, но твёрдо произнесла Адель, поправляя сползающую повязку на затылке. — Я иду к нашему декану. Я расскажу всё. Про гостиную, про ножницы, про Жаклин… Про Софи. Она должна знать, что здесь творят «золотые детки» Этонселя.       Она приоткрыла дверь, и в спальню ворвался шум проснувшегося коридора — чьи-то смешки, топот ног, обрывки французской речи.       — Я добьюсь, чтобы их наказали, — добавила Адель и вышла, тихо прикрыв за собой дверь.       И в этот момент в голове Шарлотты что-то щёлкнуло.       Это не было озарением или приливом надежды. Это был сухой, механический звук ломающейся преграды. Ледяное спокойствие, которое до этого момента было её защитным коконом, вдруг превратилось в острую, как бритва, ясность.       Декан.       Наказание.       Справедливость.       Эти слова казались ей теперь нелепыми, почти детскими. Шарлотта медленно перевела взгляд с потолка на свои руки, лежащие поверх одеяла. Она вспомнила молчание Софи Силенс. Вспомнила, как декан наверняка будет кивать, выражать «глубокую озабоченность» и в итоге замять скандал, чтобы не портить репутацию лучшего факультета Шармбатона.       «Не позволю», — эхом отозвалось в её сознании.       Эйвери не позволит Адель подставиться под новый удар ради призрачного шанса на «правосудие» учителей. Она не позволит им превратить вчерашний кошмар в очередную скучную объяснительную записку. И главное — она не позволит им думать, что её судьба всё ещё находится в руках администрации школы.       Шарлотта резко, рывком села на кровати. В глазах на мгновение потемнело, но она даже не поморщилась. Усталость никуда не делась, но теперь её подпитывала холодная, расчетливая ярость.       Она встала, её босые ноги коснулись пола рядом с тем местом, где вчера лежала Жаклин. Ковёр был чист — кто-то из эльфов уже прибрал следы ночного ужаса, — но Шарлотта видела это пятно так чётко, словно оно было выжжено в самой реальности.       Она подошла к зеркалу. Из него на неё смотрела незнакомка: бледная, с лихорадочным блеском в глазах, в помятой ночной сорочке.       — Нет, Адель, — прошептала она своему отражению. — Ты не пойдёшь жаловаться, и мы больше не просим защиты. Мы ждём расплаты.       Шарлотта начала одеваться. Медленно, пуговица за пуговицей, она облачалась в запасную форму, словно надевала доспехи перед битвой, которую никто, кроме неё, ещё не видел.       Шарлотта застегнула последнюю пуговицу на воротничке. Пальцы больше не дрожали. Они были холодными и послушными, как у хирурга или палача. Каждое движение было выверено, наполнено этой новой, пугающей плотностью. Внутри неё, на месте выжженного пепла, выкристаллизовывались три истины, твёрдые и острые, как обломки обсидиана:       Никто не поможет.       Ни декан с его правилами, ни мадам Понти с её настойками, ни даже далекий отец, который ещё только получит письмо. Здесь, в этих стенах, она была одна против всех. И рассчитывать на спасение извне — значит добровольно подставить шею под нож.       Жалость — это слабость.       Если она позволит себе хоть каплю жалости к Адель, к себе или, упаси бог, к тем, кто за дверью, — она проиграет. Жалость делает кости мягкими, а взгляд — затуманенным. Ей нужно было видеть мир четко.       Молчание — это согласие.       Софи Силенс своим молчанием благословила её унижение. Шарлотта больше не будет молчать. Но её голос не будет криком о помощи. Он станет приговором.       Эйвери посмотрела в зеркало последний раз. Глаза тринадцатилетней девочки исчезли. На их месте была бездонная, ледяная глубина. Вчера её пытались сломать, сорвать с неё одежду, имя и достоинство. Они думали, что под этим слоем скрывается испуганная «английская роза».       Но они ошиблись.       Под обломками её детства проснулось нечто иное.       «Если они хотят монстра — они его получат», — эта мысль прозвучала в её голове не как угроза, а как свершившийся факт.       Она вышла из спальни, и её шаги по каменным плитам коридора Этонселя звучали по-новому — тяжело, размеренно, властно. Шарлотта увидела впереди фигуру Адель, которая уже почти дошла до поворота к кабинету декана, который находился чуть ближе к спальням, чем гостиная факультета.       — Адель, стой, — негромко позвала Шарлотта.       В её голосе было столько холода, что Адель вздрогнула и резко обернулась. Она увидела Шарлотту — безупречно одетую, с прямой спиной и лицом, которое казалось высеченным из мрамора.       — Чарли? Ты… Ты идёшь со мной? — с надеждой спросила Адель.       — Нет, — Шарлотта подошла к ней вплотную. Она была на полголовы выше подруги, и сейчас эта разница в росте казалась непреодолимой пропастью. — Мы никуда не идём. Мы не будем жаловаться, мы не будем просить, и мы не позволим им сделать из нас жертв, которые ищут защиты у учителей.       — Но они убили Жаклин! Они сделали с тобой… — Адель запнулась, не в силах произнести это вслух.       — Именно поэтому, — отрезала Шарлотта. — С этого момента правила игры меняются. Больше никаких слёз и оправданий.       Затем Шарлотта вошла в общую гостиную Этонселя ровно в тот момент, когда там было больше всего людей перед началом занятий. Гул голосов оборвался мгновенно, словно кто-то перерезал невидимую струну.       В воздухе повисло густое, липкое ожидание.       Они ждали слёз.       Ждали, что она войдёт, пряча лицо в ладонях, или проскользнëт тенью вдоль стены, кутаясь в мантию и вздрагивая от каждого смешка. Жасмин уже приготовила едкое замечание про «английскую свинью», а Гаспар вальяжно развалился в кресле, ожидая увидеть зрелище окончательного слома. Они хотели доесть остатки её гордости, как стервятники.       Но Шарлотта Эйвери не шла — она шествовала.       Её шаги по мрамору звучали четко, размеренно, без единого колебания. Прямая спина, развёрнутые плечи, безупречно затянутый галстук. Но страшнее всего было её лицо. На нём не осталось ни тени вчерашнего ужаса, ни красных пятен от слёз. Оно было пугающе чистым и неподвижным, как маска античной трагедии.       Она не отвела глаз. Напротив, её прямой взгляд медленно, почти лениво скользил по лицам однокурсников. Это был взгляд хищника, который изучает добычу, прежде чем нанести удар. В нём не было вызова — в нём было абсолютное, ледяное спокойствие.       Когда она поравнялась с группой Адриенн Брюйан, та непроизвольно отступила на шаг. От Шарлотты веяло таким холодом, что даже тяжёлый запах Адриенн, казалось, замёрз в воздухе.       — Что, Эйвери, язык проглотила? — попытался крикнуть кто-то из глубины зала, но голос прозвучал жалко и неуверенно.       Шарлотта остановилась. Она медленно повернула голову на звук. В её глазах не было гнева. В них было отсутствие страха — та самая пустота, которая пугает гораздо сильнее, чем любая ярость. Она смотрела на них так, словно они были не живыми людьми, а досадными пятнами на обоях, которые скоро сотрут.       Она подошла к столу, где сидела Лейла. Та замерла с чашкой чая в руках, и Шарлотта заметила, как на розовой ленте в волосах Лейлы дрожит блик от камина.       Шарлотта не стала кричать. Она не стала спрашивать «За что?». Она просто смотрела сверху вниз, и в этой тишине ученики Этонселя вдруг почувствовали, как их вчерашнее триумфальное величие рассыпается в прах. Они ждали жертву, которую можно презирать.       Но перед ними стояло нечто, что они сами создали своими руками.       Монстр, которому больше не было больно.       Гул в гостиной, который на мгновение затих, внезапно взорвался резким, грязным выкриком.       — Шлюха! — голос однокурсника сорвался на высокой ноте.       Это был Дамьен Трембле. Тот самый пухлый мальчик в очках, с которым Шарлотта ещё неделю назад обменивалась шутками о пресном пудинге в столовой и спорила о французских глаголах. Сейчас его лицо было багровым от неестественного возбуждения. Он хотел выслужиться перед Лейлой, хотел почувствовать себя частью «сильных», втаптывая в грязь ту, с кем ещё недавно дружил.       Шарлотта замерла. Она не вздрогнула, не опустила голову и не ускорила шаг.       Девочка медленно, с почти механической грацией развернулась на каблуках. Её взгляд, пустой и прозрачный, сфокусировался прямо на Дамьене. Мальчик застыл, его торжествующая ухмылка начала медленно сползать, превращаясь в нелепую гримасу.       Шарлотта сделала один шаг в его сторону. Затем второй. Между ними повисла тяжёлая, душная тишина.       — Повтори, — произнесла она.       Голос не дрожал. В нём не было ни обиды, ни слёз, ни даже гнева. Это был голос человека, который отдаёт приказ подчиненному. Ровный, ледяной, режущий тишину, как скальпель.       Дамьен сглотнул. Он оглянулся на смеющуюся толпу, ища поддержки, но те, кто только что подзуживал его, вдруг притихли, завороженные этой переменой в «английской розе».       — Ну… Я сказал… — промямлил он, пытаясь вернуть себе прежний запал, но его голос прозвучал жалко.       — Громче, Дамьен, — Шарлотта подошла к нему вплотную. Она не угрожала палочкой, не замахивалась. Она просто стояла перед ним, глядя сверху вниз на его испарину на лбу. — Ты ведь так хотел, чтобы тебя услышали. Встань на стул. Прокричи это на всю гостиную. Давай.       Дамьен окончательно потерялся. Его лицо из багрового стало мертвенно-бледным. Он ожидал, что она убежит в слезах, давая ему повод посмеяться вслед. Но эта непоколебимая, застывшая фигура перед ним лишила его всех слов. Он вдруг остро почувствовал, какой он маленький, глупый и ничтожный в своем желании понравиться Лейле.       Шарлотта подождала ещё несколько секунд. Тишина стала невыносимой. Слышно было, как потрескивают дрова в камине.       — Ты даже оскорбить меня достойно не можешь, Трембле, — тихо, почти с жалостью произнесла она. — Ты просто жалкий шум.       Она отвернулась от него так же спокойно, как отворачиваются от назойливого насекомого, и продолжила свой путь. Дамьен остался стоять посреди гостиной, раздавленный не силой, а её абсолютным, ледяным превосходством.       Лейла вскочила с места, преграждая Шарлотте путь к выходу. Её лицо, обычно кукольно-безупречное, теперь исказилось в хищном оскале. Она не могла допустить, чтобы Чарли ушла с высоко поднятой головой.       — Куда это мы собрались, Эйвери? — Лейла сделала шаг вперёд, сокращая дистанцию до опасного предела. — Неужели в лазарет? Хочешь навестить свою подружку? Ах, я и забыла… Жаклин теперь не нужны лекарства. Ей теперь вообще ничего не нужно. Скажи, Чарли, каково это — осознавать, что из-за твоего упрямства расплачиваются те, кто тебе дорог? Сначала твоя одежда, потом твоя гордость, а теперь… Твоя мерзкая жаба. Кто следующий? Адель?       В этот момент ледяное спокойствие Шарлотты дало трещину. Но из этой трещины вырвался не плач, а чистая, концентрированная ненависть.       Шарлотта никогда в жизни не поднимала руку на человека первой. Лишь в качестве самообороны, как это было с Элизой Вендеттой. В её мире конфликты решались холодными вежливыми словами. Но сейчас в её мозгу вспыхнули кадры из прошлого — сцена из Хогвартса на первом курсе. Она видела, как Хана Ямамото, не раздумывая, вцепилась в Ситару Кхатри. Она помнила тот резкий выпад Ханы, то, как она перенесла вес тела и с какой силой обрушила удар, не давая противнице опомниться. И помнила, как на втором курсе с Марлин дрались на глазах у однокурсников, чтобы отвести от себя подозрения.       Шарлотта не стала ждать конца фразы Лейлы.       Она ударила первой.       Это был не неуклюжий девичий замах. Это был сухой, резкий выпад, рождённый из месяцев наблюдения за чужими драками и накопленной за ночь ярости. Кулак Шарлотты с глухим, костяным звуком врезался прямо в скулу Лейлы. Голова Венин дëрнулась в сторону, розовая лента выскользнула из волос и жалкой змейкой упала на пол. В гостиной воцарилась такая тишина, что было слышно, как тяжело и ритмично бьётся сердце Шарлотты.       Лейла пошатнулась, её глаза расширились от абсолютного, непередаваемого шока. Она схватилась за лицо, не веря, что «эта кукла» посмела коснуться её кожи.       — Ты… ты… — прошипела Лейла, но закончить не успела.       Шарлотта, вспомнив, как Хана навалилась на Ситару, сократила дистанцию. Она схватила Лейлу за воротник её безупречного жакета и с силой рванула на себя.       — Никогда, — голос Шарлотты был тихим, как шелест змеи в траве. — Больше. Не смей. Произносить. Её. Имя.       Лейла попыталась вцепиться Шарлотте в волосы, но Чарли, ведомая холодным инстинктом, перехватила её руку и с силой толкнула противницу на кофейный столик. Посуда с грохотом полетела на пол, осколки фарфора разлетелись во все стороны, пачкая светлый ковёр пролитым чаем.       Шарлотта стояла над Лейлой, тяжело и размеренно вдыхая запах пролитого чая и дорогого парфюма, который теперь казался ей тошнотворным. Она смотрела на свою руку — костяшки горели, кожа на них лопнула, окрасив белую манжету первой каплей крови. Внутри неё больше не было пустоты. Там клокотал раскалённый свинец.       Монстр родился. И он только что попробовал кровь.       Решив, что точка поставлена, Шарлотта медленно развернулась. Она не собиралась бежать. Она хотела уйти с достоинством победителя, оставив Лейлу собирать осколки своего авторитета вместе с фарфором.       Но Лейла не умела проигрывать красиво.       Сзади послышался резкий, судорожный вдох и шарканье подошв по ковру. Шарлотта не успела даже обернуться, когда тяжёлый, подлый удар обрушился ей между лопаток. Лейла набросилась со спины, вцепившись ногтями в плечи Шарлотты и с силой толкая её вперёд.       Чарли едва не влетела лицом в каминную полку. Удар в спину отозвался резкой болью в позвоночнике, и эта подлость — этот трусливый выпад в затылок — окончательно сорвал предохранители.       — Тварь! — завизжала Лейла, хватая Шарлотту за волосы и пытаясь повалить её на пол. — Ты думаешь, тебе это сойдёт с рук?! Ты никто! Английская шлюха!       Шарлотта резко запрокинула голову назад, с силой ударив затылком в лицо Лейлы. Послышался влажный хруст — кажется, она попала прямо в нос. Хватка на волосах ослабла. Пользуясь секундным замешательством, Шарлотта резко развернулась на одной пятке, перехватывая запястье Лейлы.       Теперь она не просто защищалась. Она нападала.       Вспоминая, как Марла на втором курсе использовала вес противника, Шарлотта рванула Лейлу на себя и одновременно выставила подножку. Лейла рухнула, потянув Шарлотту за собой. Они покатились по ковру, сминая дорогую ткань и пачкаясь в лужах разлитого чая.       Шарлотта оказалась сверху. Она вцепилась в лацканы жакета Лейлы, прижимая её лопатками к полу. Весь её аристократизм, всё воспитание Эйвери испарилось, оставив лишь инстинкты.       — Не смей… трогать… меня!.. — каждое слово сопровождалось резким толчком.       Лейла попыталась ударить её коленом в живот, но Шарлотта вовремя сместилась, навалившись всем весом на грудную клетку противницы. Она видела прямо перед собой перекошенное лицо Лейлы, видела, как из её носа течёт кровь, пачкая безупречный воротничок.       Шарлотта замахнулась снова, её кулак был готов обрушиться на это лицо, которое ещё вчера казалось ей воплощением власти. Она чувствовала под пальцами биение чужого пульса — частое, испуганное. В этот момент она была готова уничтожить Лейлу, стереть её из реальности Этонселя навсегда.       Гостиная замерла. Десятки глаз следили за тем, как «английская шлюха» методично и яростно вминает в пол свою мучительницу. Никто не решался подойти. Никто не решался остановить это безумие.       Все снова молчали.       Это гнусное…       Молчание.       Соучастие.       Шарлотта не слышала криков вокруг. В её ушах стоял лишь гул собственной крови, ритмичный и тяжелый. Когда Лейла попыталась снова вцепиться ей в лицо, Чарли перехватила её руки и, подавшись вперед всем весом, с неистовой силой вплела пальцы в идеальные каштановые пряди противницы.       Раздался резкий, сухой треск рвущихся волос и пронзительный визг Лейлы. Шарлотта дëрнула на себя, вырывая целые клочья вместе с корнями. Розовая лента, символ власти Лейлы в Этонселе, окончательно смешалась с грязью и пролитым чаем под их телами. В этот момент Шарлотта не чувствовала боли от ссадин или ударов — только первобытное, очищающее удовлетворение от каждого движения.       — ХВАТИТ! ПРЕКРАТИТЕ НЕМЕДЛЕННО! — этот голос, подобно ледяному душу, разрезал душную атмосферу гостиной.       Тяжёлые дубовые двери распахнулись. В проёме застыла мадам Монтень, декан факультета, чьё лицо обычно напоминало застывшую маску благопристойности. Сейчас её глаза расширились от шока: посреди изысканной гостиной, среди осколков фарфора и луж чая, две лучшие ученицы катались по полу, как уличные девки.       Рядом с ней, застыв как мраморное изваяние, стояла Софи Силенс. Её взгляд был прикован к Шарлотте — растрёпанной, со сбитыми в кровь костяшками и клочьями чужих волос в кулаке.       Эйвери медленно поднялась. Она не спешила оправдываться или поправлять одежду. Девочка лишь встала, тяжело дыша, и с вызовом отшвырнула в сторону золотистые пряди, которые ещё секунду назад принадлежали Лейле. Её взгляд переместился на Софи. Та по-прежнему хранила своё знаменитое молчание, но теперь в нём не было величия — только трусость. Шарлотта почувствовала, как внутри закипает ядовитая, колкая насмешка. Все правила приличия, всё уважение к старшим сгорело в ту ночь в уборной.       — Что, жирная свинья? — Шарлотта выплюнула это слово прямо в лицо Софи, игнорируя присутствие декана. Её голос, охрипший от крика и драки, прорезал тишину гостиной, как бритва. — Наконец-то догадалась не молчать? Решила, что пора позвать взрослых, когда твоя любимая кукла начала терять позиции?       В гостиной воцарилась мёртвая, звенящая тишина. Никто в истории Этонселя не смел так разговаривать со старостой, а уж тем более в присутствии мадам Монтень.       Софи побледнела так сильно, что её кожа стала почти прозрачной. Её губы дрогнули, но она не нашла слов. Весь её авторитет, вся её мнимая мудрость разбились об этот один короткий, презрительный вопрос.       — Мадемуазель Эйвери! — вскрикнула мадам Монтень, обретая дар речи. — Как Вы смеете?! Немедленно в мой кабинет! Обе!       Шарлотта даже не взглянула на декана. Она вытерла тыльной стороной ладони кровь с губы и посмотрела на Лейлу, которая всё ещё рыдала на полу, пытаясь прикрыть ладонями проплешины на голове.       — Я иду в Ваш кабинет, мадам, только потому, что мне терять нечего. Да хоть исключите! Только отвалите от меня уже.       Эйвери чеканила шаги по коридору, не глядя по сторонам. Следом, всхлипывая и прижимая платок к разбитому носу, семенила Лейла, которую придерживала за плечо Софи. Замыкала это шествие мадам Монтень. Её каблуки стучали по камню с яростной дробью, а голос, обычно певучий и наставнический, превратился в дребезжащий поток негодования.       — Это неслыханно! Это вопиющее нарушение всех канонов Шармбатона! — мадам Монтень почти задыхалась от возмущения, едва поспевая за размашистым шагом Шарлотты. — Вы, мадемуазель Эйвери, наследница статного рода, ведёте себя как портовая девка! В стенах нашей школы дисциплина и изящество — это закон. А то, что я увидела в гостиной… Эта бойня на коврах… Это недопустимо!       Чарли даже не обернулась. Она смотрела прямо перед собой, в пустоту длинного коридора. Слова декана про «изящество» казались ей сейчас бессмысленным набором звуков, шелухой, за которой скрывалось гнилое нутро.       — Вы будете исключены! Обе! — продолжала неистовствовать Монтень, заходя в свой кабинет и с грохотом распахивая тяжелые створки. — Я не потерплю такого пятна на репутации Этонселя! Посмотрите на себя! Вы обе выглядите как… как…       — Как люди, мадам, — сухо перебила её Шарлотта, останавливаясь посреди кабинета.       Она не стала садиться в предложенное кресло. Лотти стояла, скрестив руки на груди, чувствуя, как засыхающая кровь на костяшках стягивает кожу. В кабинете пахло старой бумагой и сушёной лавандой — запахи «порядка», который на самом деле ничего не защищал.       — Хватит читать мне нотации о манерах, — Шарлотта подняла взгляд на декана. В её глазах не было ни капли раскаяния, только усталость и ледяная ясность. — Где были ваши законы, когда в этой самой школе резали мою одежду на глазах у всех? Где было ваше изящество, когда убивали Жаклин?       Мадам Монтень замерла за своим массивным столом, тяжело дыша. Её кружевной воротничок подрагивал от возмущения. Она смотрела на Шарлотту так, словно та внезапно заговорила на языке демонов.       — О чём Вы несёте вздор, мадемуазель Эйвери?! — декан вскинула подбородок, её голос дрожал от истинного недоумения. — Какие порезы? Какое убивали? Жаклин… Это была досадная случайность, несчастный случай с домашним питомцем! Мне доложили, что она просто… не проснулась. А ваше поведение сегодня — это ничем не спровоцированная, дикая агрессия!       Она перевела взгляд на Лейлу, которая сидела в кресле, прижимая лёд к скуле и выглядя как невинная жертва уличного нападения. Интересно, когда она его успела достать? Наверняка верная подружка Силенс наколдовала.       — Посмотрите на бедную мадемуазель Венин! Она в шоке! Она всего лишь хотела выразить вам соболезнования утром, а Вы… Вы набросились на неё, как зверь! В стенах Шармбатона никогда не было места физической расправе. Мы — оплот культуры, Шарлотта. А вы принесли сюда грязь лондонских трущоб!       Шарлотта слушала это, и внутри неё что-то горько и сухо смеялось. Она поняла: Монтень действительно не знала. Или, что вероятнее, ей преподнесли «отфильтрованную» версию реальности, где Лейла — святая, а Шарлотта — неуравновешенная иностранка.       — Несчастный случай? — Шарлотта сделала шаг к столу, и мадам Монтень невольно отшатнулась. — Выразить соболезнования?       Чарли медленно повернула голову к Софи Силенс, которая стояла в тени у двери, стараясь слиться со стеной.       — Скажи ей, Софи, — голос Шарлотты был тихим, как шелест льда по стеклу. — Расскажи нашему декану, как ты не видела, что они сделали с моей одеждой. Расскажи, как ты не слышала, что они кричали мне в гостиной. Расскажи, как случайно Жаклин оказалась препарированной на моём ковре.       Мадам Монтень нахмурилась, переводя взгляд с одной ученицы на другую. В её глазах промелькнула тень сомнения, но статус-кво был для неё важнее правды.       — Мадемуазель Силенс? О чём она говорит? — строго спросила декан.       Софи опустила глаза, разглядывая носки своих туфель. Её молчание в этот раз было почти осязаемым, тяжёлым, как могильная плита. Она не подтвердила, но и не опровергла. Она просто… отсутствовала.       — Вот видите, мадам? — Шарлотта снова посмотрела на Монтень. — Ваша система «культуры» держится на том, что все просто закрывают глаза. Но я их открыла. И мне плевать, верите вы мне или нет.       Шарлотта выпрямилась, чувствуя, как пульсирует разбитая губа.       — Вы обвиняете меня в том, что я принесла сюда грязь? Нет. Грязь здесь была всегда. Я просто первая, кто отказался её отмывать и ударил в ответ.       Мадам Монтень тяжело опустилась в своё кресло, словно груз этого утра внезапно стал для неё неподъемным. Она прижала ладонь ко лбу, стараясь скрыть, как подрагивают её пальцы. Картина идеального, благородного Этонселя трещала по швам прямо у неё на глазах, и этот треск был невыносим.       — Хватит, — глухо произнесла декан. — Довольно этой площадной брани. Мадемуазель Эйвери, мадемуазель Венин… немедленно приведите себя в надлежащий вид. Ступайте в свои спальни, приведите форму в порядок и идите на занятия. Я не потерплю прогулов, даже сегодня.       Она подняла тяжёлый взгляд на девочек, и в нём впервые промелькнула не ярость, а глубокая, выжженная усталость.       — После окончания уроков вы обе, в сопровождении мадемуазель Силенс, явитесь в кабинет мадам Максим. Директор лично примет решение о вашем дальнейшем пребывании в Шармбатоне. Ступайте.       Лейла, пошатываясь и всхлипывая, поднялась, прикрывая лицо ладонью. Она поспешила к выходу, стараясь не смотреть в сторону Шарлотты. Софи безмолвной тенью последовала за ней, приоткрыв дверь.       Шарлотта не двинулась с места. Она стояла у стола, прямая, как клинок, и смотрела на мадам Монтень. В её взгляде не было ни капли страха перед кабинетом директора. Была лишь холодная, звенящая правда.       — Я пойду, мадам, — спокойно произнесла Шарлотта. Её голос был ровным, почти светским, но каждое слово падало в тишину кабинета, как тяжелый камень в воду. — Но прежде чем я уйду, я хочу напомнить вам об одной детали.       Она сделала паузу, и мадам Монтень невольно подняла голову.       — Тринадцатилетняя девочка не может быть шлюхой, — Шарлотта произнесла это слово так чисто и отстраненно, что оно прозвучало страшнее любого проклятия. — И мне искренне стыдно, что на Этонселе, факультете гуманитарных наук, где нас учат силе слова и истории цивилизации, ученики разбрасываются терминами, даже не зная их значения.       Лотти слегка склонила голову, имитируя идеальный реверанс, который теперь казался изощренным издевательством.       — Если это и есть ваша культура, мадам, то мне жаль, что я потратила на неё столько времени. Лучше бы я перевелась на Ардор сразу же. Медальон ошибся.       Она развернулась и вышла, аккуратно, почти бесшумно закрыв за собой дверь.       В кабинете воцарилась мёртвая тишина. Мадам Монтень осталась сидеть в полумраке, глядя на пустую дверь. Это был тотальный крах. Шарлотта не просто ударила Лейлу — она только что уничтожила саму суть их факультета, выставив их «просвещенность» дешёвым фасадом, за которым скрывались невежество и жестокость.       Чарли стояла посреди пустого коридора, и эхо её собственного дыхания казалось ей самой прекрасной музыкой. Мадам Монтень велела привести себя в порядок, но Шарлотта даже не прикоснулась к растрёпанным волосам. Напротив, она расправила плечи, чувствуя, как саднит разбитая губа и как пульсируют сбитые костяшки пальцев. Она не собиралась переодеваться. Она хотела, чтобы каждый встречный видел эти пятна крови на воротничке, эти синяки, которые уже начинали наливаться тяжёлой синевой. Это были не следы позора — это были её первые трофеи.       Внутри всё ещё бушевал адреналин. Это было ни с чем не сравнимое, почти пугающее блаженство.       В тот момент, когда её кулак встретился с лицом Лейлы, когда она чувствовала сопротивление чужого тела и слышала хруст рвущейся ткани, Шарлотта ощутила странный, дикий драйв. Это было первобытное чувство власти, которое не купишь за деньги и не выучишь по учебникам этикета. Чистая, концентрированная сила.       «Так вот что ты чувствуешь, Марла…» — пронеслось в её голове.       Она вдруг по-новому поняла Марлин Маккиннон. Раньше её тяга к физической силе, к грубому отпору казалась Шарлотте чем-то чуждым, почти плебейским. Но теперь, ощущая металлический вкус крови на языке, Чарли осознала: в этом было что-то изумительное. В этом была честность, которой не хватало изысканному Шармбатону. Удар был правдивее тысячи вежливых слов.       Она посмотрела на свои руки. Разодранная кожа на костяшках, тёмные капли, застывшие на манжетах… Это выглядело дико, неправильно для аристократки, но Шарлотта чувствовала себя живой как никогда. Боль в теле заглушала ту, другую боль, которая грызла её всю ночь. Физическая рана заживёт, но чувство того, как она ломает хребет чужому высокомерию, останется с ней навсегда.       — Восхитительно, — прошептала она, пробуя слово на вкус вместе с кровью.       Эйвери не пошла в спальню. Она направилась прямиком в Главный зал, чеканя шаг по каменным плитам. Ей было плевать на правила, на Монтень и на будущий разговор с мадам Максим. Она хотела, чтобы весь Этонсель видел её такой — непокорённой, окровавленной и абсолютно свободной от их мнимого совершенства.       Но перед этим Чарли вошла в уборную, ей захотелось помыть руки перед трапезой. Гулкое эхо её шагов по кафелю мгновенно заставило свиту Элоиз замолкнуть. У зеркал стояли трое — сама Элоиз, Жасмин и Одри. Они замерли, глядя на её разбитое лицо, на пятна крови на воротничке и на растрёпанные волосы, которые Шарлотта даже не потрудилась пригладить.       Лотти подошла к раковине. Она медленно, с каким-то пугающим изяществом открыла кран. Ледяная вода коснулась сбитых костяшек, обжигая содранную кожу, но она даже не поморщилась. Она просто наблюдала, как розовая струйка стекает в белый фаянс.       — Совсем с катушек слетела, — прошептала Одри, пятясь к двери. — Психопатка.       — Ненормальная шалава, — выплюнула Жасмин, вскинув подбородок. Она стояла ближе всех, уверенная в том, что присутствие свиты и священные стены школы защитят её от продолжения утреннего кошмара. — Думаешь, кулаками что-то докажешь? Ты просто подтвердила всё, что о тебе говорят.       Шарлотта медленно закрыла кран. В наступившей тишине звук капающей воды казался оглушительным. Она выпрямилась и не спеша повернулась к Жасмин.       На губах Шарлотты расцвела улыбка. Пустая, ледяная и нарочно безумная гримаса, от которой у Элоиз перехватило дыхание. Её глаза, лишённые тепла, сверкнули каким-то нездешним драйвом.       — Это я шалава? — спросила она неестественно высоким, почти детским, наигранным тоном, склонив голову набок.       В следующую секунду всё произошло быстрее, чем Жасмин успела моргнуть. Шарлотта не стала размениваться на слова или пощечины. Она резко, всем телом подавшись вперёд, с силой пнула Жасмин ногой прямо в живот.       Удар был точным и тяжёлым. Жасмин согнулась пополам, из её лёгких с хрипом вырвался весь воздух. Она отлетела назад, ударившись спиной о дверь кабинки, и сползла на пол, хватая ртом пустоту. А Шарлотта… Шарлотта даже не изменилась в лице. Она всё так же безумно улыбалась, глядя на корчащуюся у её ног девочку. Адреналин снова ударил в голову сладкой волной. Ей нравилось это чувство — видеть, как их спесь ломается под весом обычного физического удара.       — Кто-нибудь ещё хочет пополнить словарный запас? — ласково поинтересовалась Шарлотта, переводя взгляд на побледневшую Элоиз.       Та не ответила. Она выскочила из уборной так быстро, словно за ней гнались дементоры, увлекая за собой подруг. Шарлотта осталась в уборной одна. Она медленно подошла к зеркалу и опёрлась ладонями о холодный край раковины, и её отражение качнулось навстречу.       Эйвери смотрела на себя долго, не мигая. Гематома на скуле начала наливаться багровым, губа распухла, а на воротничке подсохли капли чужой и своей крови. Адреналиновый туман понемногу рассеивался, оставляя после себя горький осадок. Как бы она ни убеждала себя в том, что слова этих ничтожеств — лишь пустой звук, их ядовитое «шалава» и «шлюха» застряли где-то глубоко под кожей, как занозы. Они кололи изнутри, напоминая о том, что для этого мира она всё равно останется чужой, сломленной и… грязной.       Взгляд Шарлотты переместился выше, на её волосы.       Внезапно она почувствовала приступ острой, физической тошноты. Её собственные кудри, которые всегда считались гордостью и признаком аристократизма, сейчас вызывали у неё отвращение. Пышные, непослушные завитки выбились из прически, спутались с грязью и потом.       В её глазах они выглядели глупо. Знаете, так… по-детски. Уродливо.       Она вспомнила Лейлу с её идеальными каштановыми прядями. Вспомнила Софи, Одри, Элоиз — у всех них были гладкие, блестящие, по-французски безупречные прямые волосы. В этом замке прямота волос казалась синонимом порядка, чистоты и превосходства. А её кудряшки… Они выглядели как хаос. Как вечное напоминание о том, что она не вписывается в этот вылизанный мир «золотых деток».       Шарлотта запустила пальцы в волосы, с силой оттягивая пряди, пытаясь распрямить их, уничтожить этот природный изгиб. В зеркале на неё смотрел испуганный зверёк с дикими глазами, и эти кудри только подчёркивали её уязвимость. Ей хотелось содрать их с себя, смыть, уничтожить всё, что делало её похожей на прежнюю, мягкую Шарлотту Эйвери. Эта копна волос была последним оплотом её детской невинности, и сейчас она ненавидела её сильнее, чем саму Лейлу.       «Я выгляжу как жалкая овечка, которую привели на убой», — подумала она, и пальцы на голове сжались в кулаки, причиняя боль.       Шарлотта решительно наклонилась над фаянсовой чашей, чувствуя, как ледяная струя воды обрушивается на затылок, смывая остатки адреналинового пота и невидимую грязь чужих прикосновений. Вода затекала за воротник, обжигала кожу, но она только сильнее вжимала голову в раковину, пока кудри не превратились в тяжёлые тёмные змеи, облепившие лицо.       Выпрямившись, она тяжело дышала. Вода стекала по щекам, смешиваясь с кровью из разбитой губы, но взгляд Шарлотты был прикован к зеркалу. Эйвери видела перед собой не сломленную девочку, а чистый холст, который собиралась перекроить по своему усмотрению.       Память услужливо подкинула страницы из «Ведьмина досуга» — журнала, который она раньше листала ради забавы, не думая, что его советы станут для неё оружием против собственного отражения. Она сосредоточилась, вытягивая мокрую, упрямо вьющуюся прядь.       — Сиккум капиллум, — чётко произнесла она, направив палочку на волосы.       По уборной пронёсся поток тёплого, сухого воздуха. Шарлотта чувствовала, как влага мгновенно испаряется, оставляя после себя пушистое, непослушное облако. Но это было лишь началом. Ей не нужен был объëм.       Она снова сосредоточилась, представляя, как каждый изгиб, каждый мягкий завиток вытягивается в безупречную, острую линию.       — Ректус капиллум! — её голос прозвучал властно, почти угрожающе.       Магия отозвалась мгновенно. Шарлотта видела в отражении, как её волосы, словно под весом невидимых грузов, начали стремительно выпрямляться. Каштановые пряди вытягивались, теряя свою детскую мягкость, становясь тяжёлыми и гладкими. Кончики волос теперь кололи плечи, словно иглы.       Теперь её пряди были пушистыми и пористыми, топорщась сухой, жесткой соломой. Они облепили её лицо колючим, прямым ореолом. В этом не было изящества французских аристократок — в этом была дикость. Она выглядела так, словно сквозь неё только что пропустили электрический разряд или она вышла из эпицентра взрыва. Но главное — они были прямыми. Ни одного намека на прежнюю мягкость. Ни одного завитка, за который можно было бы зацепиться взглядом и вспомнить ту, прежнюю Шарлотту, которая верила в дружбу и правила.       Эта новая, сухая текстура волос подчёркивала её разбитую губу и багровеющий синяк на скуле. Она выглядела пугающе: пористая копна волос делала её голову визуально больше, а лицо — острее и злее. Чарли провела рукой по волосам — они ощущались под пальцами как сухой пергамент, шершавые и непокорные. Ей это нравилось. Это было физическое воплощение того, что произошло внутри неё: всё мягкое и живое высохло, оставив лишь прямую, жёсткую основу.       Эйвери вскинула подбородок. Теперь, когда её «детскость» была уничтожена заклинанием, она чувствовала себя защищённой. Пушистая, колючая броня из прямых волос — это было именно то, что нужно, чтобы войти в Главный зал.       Шарлотта толкнула дверь уборной. Направилась в Главный зал, где гул сотен голосов захлебнулся, как только её тень пересекла порог. Она шла между столами, и пушистая, сухая грива её выпрямленных волос встопорщилась, создавая вокруг головы колючий ореол. Разбитая губа, багровый синяк и этот дикий, пористый каскад волос вместо привычных локонов — она выглядела как выжившая в катастрофе. Села на своё место да начала завтракать. Спокойно, методично, не обращая внимания на то, что вилки соседей замерли в воздухе. Еда казалась безвкусной, как картон, но она заставляла себя глотать, накапливая силы.       Когда завтрак подошёл к концу и она поднялась, чтобы выйти, дорогу ей преградил Люсьен. Он выглядел непривычно растерянным, его взгляд бегал по её лицу, задерживаясь на жёстких, прямых прядях.       — Шарлотта… — он замялся, пытаясь подобрать слова, но в итоге выдал то, что вертелось на уме. — Тебе не идут прямые волосы. Ты выглядишь… странно.       Он сделал шаг ближе, понизив голос до доверительного шёпота, в котором сквозило запоздалое восхищение, смешанное с трусостью.       — Но я хотел сказать… Ты молодец. Ты сделала то, чего я не смог. Ты постояла за себя. Я видел, что ты сотворила с Лейлой. Это было… сильно.       Шарлотта медленно подняла на него взгляд. Она смотрела на Люсьена так, словно перед ней было не живое существо, а бессмысленное пятно на стене. Идиот. Набитый опилками, самовлюблённый идиот. Его признание её «силы» сейчас вызывало у неё только тошноту.       — Пошёл к чёрту, Люсьен, — выплюнула она.       — Что? Шарлотта, я же просто…       — Где ты был? — перебила она его, подавшись вперёд. Её пушистые прямые волосы мазнули его по щеке, как сухая трава. — Где ты был вчера вечером, когда меня раздевали перед всей гостиной? Когда они рвали мою одежду и смеялись? Где ты был, когда они убивали мою жабу?       Люсьен открыл рот, но не смог выдавить ни звука. Его «восхищение» её нынешней силой было дешёвым и запоздалым. Он любил её, когда она была удобной и красивой, и «уважал» теперь, когда она стала опасной. Но в промежутке, когда ей нужна была просто человеческая защита, его не существовало.       — Ты прятался в своей спальне или просто отводил глаза, чтобы не портить себе аппетит? — Шарлотта смерила его взглядом, полным такого ледяного презрения, что Люсьен невольно отступил. — Мне не нужно твоё одобрение моей причёски или моих кулаков. Ты — трус, Люсьен. И это не исправить никаким «уважением».       Она толкнула его плечом, проходя мимо. Её сухие прямые волосы взметнулись, задевая его лицо, и в этом жесте было больше окончательного разрыва, чем в любых словах. Она уходила прочь, оставляя его стоять посреди зала — лишнего, ничтожного и навсегда вычеркнутого из её жизни.       Выходя из Главного зала, за спиной Чарли оставался гул, который больше не был насмешливым. Это был шёпот страха, замешательства и неохотного, тяжёлого признания. Она шла мимо замёрзших фонтанов, и ученики всех факультетов расступались перед ней, словно она несла в руках обнажённое пламя. Шарлотта чувствовала эти взгляды, и теперь они распределились на три чётких лагеря:       Были те, кто начал бояться. Младшекурсники из Веритэ, которые всегда ценили истину и прямоту, теперь буквально вжимались в каменные арки, видя «истину» Шарлотты — её кулаки. Они видели её лицо — опухшее, в ссадинах, обрамленное дикой, сухой гривой прямых волос. Поняли, что эта девчонка больше не будет жаловаться. Она просто выбьет из тебя дух прямо здесь, на глазах у всех.       Находились те, кто уважал. Ученики с Ардора, ценившие страсть и решительность, провожали её долгими, оценивающими взглядами. Для них её преображение — пористые, пушистые прямые волосы и костяшки в крови — стало высшим проявлением внутренней силы. Она больше не пыталась быть «красивой». Она стала опасной. Дикой, ненасытной, с пристрастием к насилию.       И, само собой, ненавидели. Свита Лейлы и Элоиз с родного Этонселя. Для них Шарлотта стала личным оскорблением. Её бунт разрушил их уютную иерархию, где они были хищниками, а она — добычей. Теперь их ненависть стала чёрной и концентрированной. Но в этой ярости больше не было превосходства — только бессильная злоба тех, кто впервые встретил коса на камень.       Лотти шла по коридору, чувствуя, как волосы щекочут шею. Каждый шаг отдавался глухой болью в костяшках, но эта боль была правильной, она подпитывала её ярость.       У поворота к классу истории магии она увидела её. Адриенн.       Та стояла в окружении пары девчонок из Веритэ, что-то оживленно обсуждая и то и дело поглядывая в сторону гостиной Этонселя. Адриенн — заплывшая жиром сплетница, которая всегда была на подхвате у Лейлы, чей язык был острее её ума. Пугала всех своим размером, а на деле — дерьмо собачье.       Шарлотта остановилась в паре метров от них. Уголок её разбитой губы дëрнулся в хищной, асимметричной ухмылке.       — Адриенн, — голос Шарлотты прозвучал непривычно низко, скрежеща, как металл по камню.       Девочки из Веритэ вздрогнули и синхронно отступили на шаг, завороженно глядя на дикую пушистую гриву прямых волос Шарлотты и её окровавленный воротничок. Адриенн медленно обернулась. Её маленькие глазки расширились, когда она увидела перед собой эту «английскую психопатку», о которой уже гудел весь замок.       — О… Эйвери, — Адриенн попыталась вернуть себе привычный тон превосходства, но её голос предательски дрогнул. — Выглядишь… эффектно. Решила сменить имидж на «жертву дорожной аварии»?       Шарлотта не шелохнулась. Она продолжала ухмыляться, глядя прямо в сальные щёки Адриенн.       — Подойди сюда, жирная свинота, — бросила Шарлотта так буднично, словно просила передать соль за обедом. — Нам нужно поговорить. Наедине.       Адриенн побледнела. Она оглянулась на своих подруг, ища поддержки, но те старательно изучали узоры на гобеленах, не желая иметь ничего общего с тем гневом, который буквально исходил от Шарлотты физическими волнами.       — Я… Мне нужно на урок, мадам Монтень сказала… — начала было Адриенн, пятясь к стене.       — Плевать, что сказала Монтень, — Шарлотта сделала шаг вперёд, и её пористые волосы взметнулись, делая её фигуру ещё более угрожающей. — Ты ведь так любила рассуждать о моей жизни за моей спиной, Адриенн. Настало время сказать всё мне в лицо. Иди сюда. Сейчас же!       Шарлотта кивнула в сторону пустой ниши за статуей основателя факультета Ардор. В её взгляде было столько обещания физической расправы, что Адриенн, тяжело дыша и едва переставляя свои тумбообразные ноги, поплелась следом, понимая: бежать бесполезно. Эйвери сегодня не знала жалости.       Лотти стояла в тени ниши, преграждая Адриенн путь. Та прижалась спиной к холодному камню, и её тяжёлое, свистящее дыхание заполняло узкое пространство. Ещё вчера эта «туша» чувствовала себя хозяйкой положения, хватая Шарлотту за кудри и выкрикивая оскорбления про вес, но сегодня всё изменилось.       Чарли медленно сократила дистанцию. Её новые, сухие и прямые волосы коснулись лица Адриенн, словно колючая проволока.       — Что такое, Адриенн? — Шарлотта наклонила голову, и её разбитая губа растянулась в пугающем оскале. — Где твоя смелость? Вчера ты так ловко хватала меня за волосы. Тебе так не нравились мои кудряшки, помнишь?       Шарлотта резко выбросила руку вперёд, наматывая на кулак прядь волос Адриенн и впечатывая её голову в стену. Несильно, но достаточно, чтобы та пискнула от боли.       — Смотри на меня, жирная свинота, — прошипела Шарлотта прямо ей в ухо. — Ты называла меня жирной? Ты, которая едва пролезает в двери Этонселя? Ты думала, что если ты больше, то можешь таскать меня за волосы, как куклу?       Адриенн задрожала. Её щёки тряслись, а в глазках-щëлках застыл первобытный ужас. Она видела перед собой не ту хрупкую девочку, которую можно было безнаказанно травить. Перед ней стоял зверь, который сорвался с цепи.       — Шарлотта… Я не хотела… Это всё Лейла… — пролепетала она, пытаясь высвободиться.       — Лейла? — Шарлотта усилила хватку, заставляя Адриенн встать на цыпочки. — Лейла дала тебе команду, но руки-то были твои. И слова про «жирную» были твои. А теперь посмотри на мои волосы. Видишь? Я их выпрямила. Специально для тебя. Чтобы тебе было удобнее смотреть на то, во что ты меня превратила.       Шарлотта отпустила её так резко, что Адриенн едва не рухнула на колени.       — Попробуй ещё раз коснуться меня, Адриенн. Хоть пальцем. И я клянусь, я вырву тебе не клочок волос, как Лейле, а сниму с тебя скальп вместе с твоей пустой башкой. Ты поняла меня?       Адриенн судорожно закивала, не смея поднять глаз. Она выглядела жалко — огромная, неуклюжая гора плоти, раздавленная волей одной англичанки. Но Шарлотта не дала ей уйти. Как только Адриенн попыталась боком проскользнуть мимо, Чарли впечатала ладонь в стену прямо перед её носом.       — Стоять, — скомандовала она.       Адриенн замерла, тяжело дыша, её одутловатое лицо пошло красными пятнами. Она открыла рот, чтобы что-то возразить, но Шарлотта не собиралась слушать оправдания. Вспышка драйва, та самая, что вела её в гостиной, снова ударила в виски.       Шарлотта резко вскинула ногу и пнула Адриенн прямо по лицу. Тяжёлый ботинок врезался в мягкую щёку, голова «свиноты» мотнулась назад, ударившись о камень ниши. Адриенн взвизгнула, закрывая лицо руками, из носа потекла тонкая струйка крови, пачкая её безупречный воротник Этонселя.       — Это за жирную, — бросила Шарлотта, хватая Адриенн за грудки и притягивая к себе так близко, что их носы почти соприкоснулись. — А теперь слушай меня внимательно. Я не Монтень, я не буду читать тебе нотации. Я буду бить, пока ты не начнешь говорить мне правду.       Шарлотта встряхнула её так сильно, что у Адриенн клацнули зубы.       — Кто? — прошипела Шарлотта. — Кто решил убить мою Жаклин? Чья это была идея? И для чего вы это сделали? Чтобы поиздеваться? Или чтобы я окончательно сошла с ума?       Она видела, как в маленьких глазках Адриенн плещется животный, неконтролируемый ужас. Вчерашняя задира, которая таскала её за кудри, превратилась в жалкую кучу плоти.       — Я… Я не… Это не я! — заскулила Адриенн, размазывая кровь по лицу. — Это была не моя идея, клянусь!       — Чья?! — Шарлотта снова ударила её затылком о стену. — Имя, Адриенн. Живо. Иначе следующий пинок будет по зубам.       Шарлотта чувствовала, как под пальцами дрожит чужое тело, и это приносило ей мрачное, почти пугающее удовлетворение. Ей было плевать на правила школы. Ей нужны были ответы, и она была готова вытрясти их из этой «свиноты» любой ценой.       — Лейла… и Одри! — выпалила Адриенн, зажмурившись. — Они сказали, что ты слишком много о себе возомнила. Что эта жаба — единственное, что связывает тебя с домом, и если её не станет, ты сломаешься и сама уедешь из Шармбатона! Они хотели, чтобы ты выглядела истеричкой перед мадам Максим! Шарлотта замерла. Её пальцы на мантии Адриенн сжались ещё крепче. Значит, это был план. Хладнокровный расчет, чтобы выжить её из школы, используя смерть маленького существа.       — Кто именно это сделал? Кто взял нож? — голос Шарлотты стал ледяным.       Адриенн начала заходиться в истеричном, хриплом плаче. Её плечи тряслись, а жирные пальцы судорожно вцепились в собственную мантию. Она понимала, что только что нарушила омерту Этонселя, и теперь пути назад нет.       — Я… Я не могу… Они меня убьют… — всхлипывала она, размазывая кровь и слёзы по щекам.       Шарлотта смотрела на это зрелище с холодным отвращением. Резким, наотмашь движением она влепила Адриенн звонкую пощёчину. Звук удара эхом разнёсся по пустой нише.       — Заткнись, — отрезала Шарлотта. Её голос был ровным, без единой эмоции. — Приди в себя. Они тебя не тронут, потому что побоятся ко мне подойти. А вот я стою прямо перед тобой. Хочешь, придушу тебя? М?       Шарлотта снова схватила её за воротник, притягивая к своему лицу, которое в ореоле пушистых, сухих прямых волос казалось лицом мстительного призрака.       — Имя, Адриенн. Кто зашёл в мою спальню? Кто взял нож и сделал это с Жаклин? Кто препарировал её?       Адриенн икнула, её глаза бегали из стороны в сторону, ища спасения, но натыкались только на ледяную ярость англичанки.       — Одри… — выдохнула она наконец едва слышно. — Это была Одри. Лейла стояла на шухере в коридоре, а Одри зашла. Она сказала, что жабы — это мерзко, и что в Шармбатоне не место таким «деревенским» питомцам. Она сделала это… И смеялась, когда выходила. Сказала, что это «эстетичное прощание».       Шарлотта почувствовала, как внутри неё что-то окончательно закостенело. Одри. Тихая, манерная Одри, которая всегда держалась чуть в тени Лейлы, изображая из себя воплощение чистоты и приличия.       — Эстетичное прощание, — повторила Шарлотта, и её разбитая губа снова дернулась в страшной ухмылке. — Значит, Одри у нас любит искусство. Надо запомнить.       Она оттолкнула Адриенн. Та ударилась спиной о стену и сползла на пол, закрывая лицо руками и продолжая скулить. Шарлотта выпрямилась, поправила свою колючую гриву волос и посмотрела в сторону коридора, ведущего к классам.       Если Одри так ценит эстетику, Шарлотта устроит ей настоящий перформанс.       Эйвери шла по коридору, и каждый шаг по каменным плитам отзывался в её теле электрическим разрядом. Её ярость, долгое время копившаяся внутри тихим, удушливым комом, окончательно сменила агрегатное состояние. Она перелилась в чистую, неразбавленную агрессию, которая, в свою очередь, неизбежно переросла в насилие.       И это было не просто оправданно — это было необходимо.       В тот момент, когда её кулак встретился с лицом Лейлы, Шарлотта почувствовала нечто пугающе прекрасное. Физическая боль в сбитых костяшках и распухшей губе начала планомерно вытеснять ту, другую боль — моральную, которая грызла её изнутри с момента гибели Жаклин. Когда ты бьёшь, твоё сердце больше не обливается кровью от обиды; оно качает адреналин, заставляя мышцы напрягаться. Это было очаровательно.       Она смотрела на мир сквозь завесу своих новых, сухих и прямых волос, и этот мир больше не казался ей неприступной крепостью. Шармбатон с его «эстетикой» и «гуманизмом» оказался бумажным замком, который легко проткнуть кулаком.       Разве она не имела на это права?       Вчера её выставили на посмешище. Её раздевали под гогот толпы, лишая последнего права на приватность и достоинство. Её превратили в объект, в вещь, которую можно сломать. Но сегодня роли поменялись. Теперь она была тем, кто ломает.       Шарлотта чувствовала, как внутри неё умирает тринадцатилетняя девчонка, искавшая справедливости у учителей. На её месте рождалось нечто жесткое, пористое и прямое, как её новая причёска. Она хотела, чтобы каждая из них — Лейла, Одри, Адриенн — захлебнулась собственным страхом. Она хотела, чтобы они на вкус почувствовали, каково это — когда твоё тело тебе не принадлежит, когда тебя унижают и ты ничего не можешь с этим поделать.       Пусть почувствуют. Пусть знают, что у унижения есть цена. И сегодня Шарлотта Эйвери пришла собрать долги.       В каждом её движении, в этой хищной, уверенной поступи теперь сквозило что-то пугающе знакомое. Это не была просто ярость обиженного подростка — это просыпалась кровь. В ней проснулось нечто истинно эйверевское. Хотя… Скорее, отцовское.       Чарли всегда знала, что является почти зеркальным отражением своего отца, его полной женской копией: те же черты лица, тот же цвет глаз, те же кудрявые волосы. Но теперь сходство перестало быть только внешним. Оно проросло внутрь, пустило корни в её сознании.       Шарлотта почти физически чувствовала присутствие Джеральда за своей спиной. Он бы не стал взывать к совести, не стал бы искать защиты у мадам Максим или лить слёзы над мёртвой жабой. Нет, отец поступил бы именно так: он бы бил, бил и бил. Без тени сомнения, без малейшего колебания. Он бы превратил обидчиков в кровавое месиво и, что самое страшное и притягательное, он бы наслаждался этим процессом.       В груди Шарлотты, рядом с клокочущей агрессией, внезапно расцвела странная, тёмная гордость.       Она — его дочь. Дочь Джеральда Эйвери. В ней течёт та же ледяная решимость и та же способность переступать через чужую боль ради собственного триумфа. Это осознание пьянило сильнее, чем адреналин. Она больше не была «бедной девчонкой» в чужой стране; она была наследницей силы, которая не знает пощады. Наследницей рода Эйвери.       Разве это не было заложено в её ДНК? Ломать тех, кто посмел встать на пути. Унижать тех, кто пытался унизить её.       Она больше не боялась стать монстром. Напротив, она приняла это в себе. Если мир Шармбатона требовал от неё быть жертвой, она покажет им, что бывает, когда дочь Эйвери решает сама диктовать правила.

***

      В кабинете истории магии стоял привычный утренний гул: шелест пергамента, звонкий смех и обсуждение вчерашних сплетен. Одри сидела за своей партой и что-то записывала изящным пером. Она выглядела как само воплощение невинности Этонселя.       Шарлотта вошла бесшумно. Её новая пушистая грива прямых волос колыхалась при каждом шаге, создавая вокруг головы зловещий ореол. Разговоры начали стихать, как только её тень упала на порог, но Чарли не смотрела по сторонам. Её взгляд был прикован к затылку Одри. Подошла сзади и медленно, почти нежно, положила ладонь на плечо Одри. Та вздрогнула, почувствовав холод пальцев со сбитыми костяшками, и обернулась.       На лице Шарлотты расцвела та самая наигранная, «отцовская» улыбка. Это был оскал Джеральда Эйвери — вежливый, светский, но несущий в себе обещание неминуемой расправы. В глазах Чарли не было гнева, там была ледяная, расчётливая пустота.       — Здравствуй, Одри, — голос Шарлотты был мягким, обволакивающим, пугающе спокойным. — Нам нужно поговорить. По-дружески.       Одри побледнела так сильно, что её лицо слилось с цветом воротничка. Она попыталась что-то сказать, её губы беззвучно шевельнулись, но железная хватка Шарлотты на плече не оставила ей выбора. Пальцы Чарли впились в ткань мантии, чуть надавливая на ключицу — ровно столько, чтобы напомнить о силе, но не вызвать крик.       — Пойдём, дорогая. Здесь слишком шумно для серьёзных переговоров, — Шарлотта чуть склонила голову.       Под прицелом десятков потрясённых взглядов Шарлотта вывела Одри из кабинета. Она вела её так, как ведут на эшафот — с безупречной осанкой и той самой жуткой улыбкой, от которой у окружающих холодело внутри. В этот момент в ней не осталось ничего от запуганной ученицы. Она была дочерью своего отца, и она наслаждалась тем, как послушно и жалко семенит рядом с ней та, что вчера смеялась над её унижением.       Они вышли в пустой коридор, и как только дверь пустого класса захлопнулась, отрезая их от остального мира, маска «вежливой дочери Джеральда» треснула, обнажая под собой первобытный хаос.       — Я знаю, что ты сделала с Жаклин, Одри, — произнесла Шарлотта. — Я знаю про нож. Про эстетичное прощание. Про то, как ты смеялась.       Одри открыла было рот, чтобы выдать очередную ложь, но Шарлотта не дала ей издать ни звука. Одним резким, молниеносным движением она сократила дистанцию и схватила Одри за горло.       Пальцы Шарлотты, сбитые в кровь после драки в гостиной и столкновения с Адриенн, сомкнулись на тонкой шее француженки мёртвой хваткой. Одри впечаталась спиной в холодную каменную стену, её глаза расширились от шока и нахлынувшего ужаса. Она судорожно вцепилась в запястья Шарлотты, пытаясь разжать этот железный капкан, но ярость придала Чарли силы, которой у тринадцатилетней девочки быть не должно.       Это была не просто драка.       Это была казнь.       Шарлотта чувствовала под ладонью судорожные толчки чужого пульса, слышала сдавленный, сиплый хрип Одри, которая отчаянно пыталась глотнуть воздуха. В голове Чарли пульсировала только одна мысль: «Бей. Души. Уничтожай». Моральная боль, та самая невыносимая тяжесть от потери единственного друга — маленькой жабы — сейчас полностью трансформировалась в физическую мощь.       В этот момент Шарлотта окончательно перестала быть собой. В её глазах горел тот же холодный огонь, что и у её отца перед расправой. Она наслаждалась этим моментом. Наслаждалась тем, как «идеальная» Одри багровеет, как из её глаз текут неконтролируемые слёзы страха, как её аристократическая спесь рассыпается в прах под давлением обычных человеческих пальцев.       — Тебе было весело, когда ты резала её маленький животик и лапки? — прошипела Шарлотта, сдавливая горло ещё сильнее, игнорируя то, как ногти Одри царапают её кожу. — Тебе было красиво, Одри? Посмотри на меня. Сейчас это красиво?       Шарлотта видела, как сознание начинает медленно покидать Одри, как её сопротивление слабеет. Это было пьянящее чувство власти — право сильного, которое она отвоевала себе вчерашним унижением. Она была дочерью Эйвери, и сегодня она была богом в этом пустом классе.       Лотти ослабила хватку лишь тогда, когда дверь за её спиной с грохотом распахнулась. В проёме стояла Адель Люмьер. Её появление было как ушат ледяной воды — резкое, непрошеное, прерывающее тот тёмный транс, в котором Шарлотта упивалась своей властью.       Одри рухнула на колени, судорожно хватая ртом воздух и кашляя, прижимая ладони к багровым пятнам на шее. Она выглядела жалко, но Шарлотта даже не взглянула на нее. Весь её тяжёлый, отцовский взгляд теперь был направлен на единственного человека, которого она могла назвать подругой.       — Чарли, хватит! — голос Адель дрожал, но она решительно сделала шаг вперёд, разделяя их. — Остановись! Ты её сейчас просто убьёшь!       Шарлотта медленно разжала кулаки. Костяшки ныли, пульсируя в такт бешеному сердцу. Внутри всё ещё клокотало желание продолжить, дожать, раздавить эту аристократическую спесь до конца.       — Ты перебарщиваешь, — уже тише добавила Адель, глядя на окровавленные руки подруги и на то, каким чужим, почти безумным стал её взгляд. — Это уже не самооборона, Шарлотта. Это… Это что-то другое. Ты ведёшь себя как…       — Как кто? — перебила её Шарлотта. Голос был хриплым, сорванным от ярости. Она сделала шаг навстречу Адель, не скрывая своего раздражения. — Как тот, кто не хочет, чтобы его завтра снова раздевали в гостиной? Или как тот, у кого на глазах зарезали любимую жабу? Мне, может, подождать до того момента, когда они доберутся до Лолиты?       Адель отступила на полшага, поражённая холодом, исходящим от подруги. Она видела, что та прежняя Шарлотта, которая плакала по вечерам, исчезла.       — Я понимаю твою боль, правда, — Адель старалась говорить мягко, как усмиряют раненого зверя. — Но посмотри на неё. Она уже всё поняла. Если ты продолжишь, тебя исключат сегодня же. Ты этого хочешь? Чтобы они победили, выкинув тебя отсюда как преступницу?       Шарлотта перевела взгляд на скорчившуюся Одри. Наслаждение от насилия никуда не делось, оно просто притупилось под давлением логики Адель. Но право на эту жестокость всё ещё казалось ей неоспоримым.       Девочка медленно разжала пальцы, и Одри, всхлипнув, сползла по стенке на пол, судорожно хватаясь за горло. В воздухе еще висело эхо хрипов, но Чарли уже была не там. Она медленно повернула голову к Адель. Взгляд её был пронизывающим и яростным. В нём не было ни капли той детской признательности, с которой она обычно смотрела на подругу. Сейчас Адель казалась ей не спасительницей, а помехой. Преградой, которая встала между хищником и заслуженной добычей.       — Предательница, — негромко, но отчетливо произнесла Шарлотта.       Адель вздрогнула, как от удара.       — Шарлотта, я просто не хочу, чтобы ты стала одной из них!..       — Одной из них? — Шарлотта горько усмехнулась, и эта усмиренная ярость в её голосе пугала сильнее крика. — Они раздели меня на глазах у всех в гостиной. Они смеялись, когда убивали мою Жаклин. А ты… Ты пришла спасать её?       Шарлотта сделала шаг назад, увеличивая дистанцию не только физически, но и внутренне. Она окончательно осознала: в этой золотой клетке Шармбатона у неё нет и не может быть союзников. Даже те, кто называет себя друзьями, боятся её настоящую — ту, в которой проснулся нрав настоящих Эйвери.       — Ты хочешь, чтобы всё было правильно и красиво, Адель? Чтобы я была удобной жертвой, которая тихо плачет в углу? — Шарлотта брезгливо пнула ногой край мантии Одри, заставляя ту в ужасе отползти. — Нет! Пусть они почувствуют то же самое. Пусть задыхаются от страха так же, как я задыхалась от унижения.       Всё здесь — от изящной лепнины до испуганного лица Адель — вызывало тошноту.       — Шармбатон мне не нужен, — бросила она через плечо, уже направляясь к выходу. — Ваши правила, ваша мораль, ваши дурацкие уроки… Подавитесь ими! Идите все к чёрту! Мне никто из вас не нужен!       Она вышла, с грохотом захлопнув за собой дверь. Шарлотта не пошла на историю магии. Ей было плевать на пропуски, на мадам Монтень и на грядущий гнев мадам Максим. Она шла по коридору, чеканя шаг, и те, кто попадался ей навстречу, инстинктивно вжимались в стены. Эйвери вернулась в свою комнату — туда, где на ковре всё ещё виднелось тёмное пятно, напоминающее об убийстве Жаклин. Шарлотта заперла дверь на несколько заклинаний и рухнула на кровать, не снимая обуви. Это был её личный протест. Тихий бунт против системы, которая напоминала оковы и была гнилой.       Лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как внутри застывает холодный свинец. Теперь Чарли знала: ей никто не нужен. Вытянувшись в струну, Чарли смотрела в потолок, где тени от оконных рам сплетались в причудливые, ломаные узоры. Ей казалось, что стены комнаты медленно сжимаются.       — Ну же, папенька… — прошептала она в пустоту. Голос прозвучал надтреснуто, но в нём не было намёка на слёзы. — Скажи мне. Я достаточно похожа на твою дочь?       Она закрыла глаза, и перед внутренним взором всплыло лицо Джеральда — те же глаза, цвет волос, изгиб губ, которые теперь она видела в зеркале каждое утро. Она представила, как он стоит в углу этой проклятой спальни, сложив руки на груди, и наблюдает за ней.       — Знаю, что да, — горько усмехнулась Шарлотта, обращаясь к тени. — Ты ведь тоже так наверняка поступал. Не просил пощады и не ждал, пока учителя разберутся. Это ведь… взрослые. Они вообще странные по своей натуре. Любят играть в слепых, но когда дают отпор, внезапно зрение к ним возвращается. Ты просто брал то, что принадлежит тебе по праву силы. Ты бил, папа. Бил, пока они не начинали скулить, как Адриенн, или задыхаться, как Одри.       Она провела ладонью по покрывалу, чувствуя шероховатость ткани. Костяшки пальцев заныли, напоминая о каждом ударе, и эта боль приносила странное успокоение. Это была их общая боль. Их общий язык.       Насилие — международный язык, который понимал каждый человек.       — Адель думает, что я схожу с ума, — Шарлотта открыла глаза и посмотрела в сторону темного угла. — Она боится меня. Все они боятся. Они видят во мне тебя, папа. И знаешь что? Мне это нравится. Мне чертовски нравится видеть этот страх в их глазах. Пусть знают, с кем имеют дело…       Замолчала на мгновение, прислушиваясь к далёкому звонку, возвещавшему о начале очередного бесполезного урока. Весь этот Шармбатон с его этикетом, кружевами и фальшивыми улыбками теперь казался ей декорацией в дешёвом театре.       — Пусть приходят, — пробормотала она, чувствуя, как внутри разливается холодная, эйверевская уверенность. — Пусть исключат и поведут к мадам Максим. Я больше не буду оправдываться. Я — твоя кровь. Твоя женская копия. И если этот мир видит во мне монстра… Пусть это станет правдой.       Шарлотта перевернулась на бок и свернулась калачиком. Она знала, что за дверью её ждет расплата, но сейчас, в этом воображаемом диалоге с отцом, впервые за долгое время Чарли чувствовала себя на своём месте.

***

      Эйвери и не заметила, как погрузилась в царство Морфея. Сон был тяжёлым, без сновидений, словно она провалилась в вязкую чёрную смолу. Когда в дверь забарабанили, Лотти не сразу поняла, где находится. Громкий, настойчивый стук вырвал её из забытья, заставляя сердце подскочить к самому горлу.       — Шарлотта! Шарлотта, открой сейчас же! — голос Адель звучал на грани паники.       Чарли с трудом поднялась с кровати. Тело затекло, сбитые костяшки отозвались тупой болью, а во рту был неприятный привкус желчи. Она пошатнулась и остановилась перед зеркалом, висящим на дверце шкафа. В отражении на неё смотрело нечто дикое. Сухие пушистые прямые волосы стояли дыбом, превратившись в спутанное облако, лицо в пятнах засохшей крови и ссадинах выглядело болезненно бледным, а взгляд был мутным и тяжёлым.       «Ну и страхолюдина», — пронеслось в мыслях. Она едва узнавала в этом существе ту аккуратную девчонку, которая приехала сюда в начале года.       Шарлотта медленно подошла к двери и одним резким движением сняла заклятие. Дверь распахнулась, и Адель, собиравшаяся постучать снова, едва не ввалилась в комнату.       — Наконец-то! — выдохнула Адель. Она выглядела взвинченной, её глаза бегали. — Шарлотта, зачем ты поставила заклятия на дверь нашей общей спальни?       — Захотела.       — Ты хоть представляешь, что там творится? Мадам Максим и мадам Монтень ждут тебя в кабинете. Там скандал на всю школу, Одри и Адриенн в лазарете, а ты спишь!       Адель запнулась, внимательно вглядываясь в лицо подруги, и её голос стал тише, почти благоговейным.       — Там ещё твой отец, кажется… Я его одним глазом увидела в коридоре администрации. Это точно он. Вы так похожи, Шарлотта… Один в один. Его взгляд… Я чуть сквозь землю не провалилась, когда он на меня посмотрел. Так что это точно твой папа.       Внутри Шарлотты будто взорвался сверхновый заряд адреналина. Весь холод, всё ледяное отчуждение и горечь от «предательства» Адель в одно мгновение испарились, сменившись чистым, лихорадочным восторгом.       Папа.       Здесь.       В этом дурацком Шармбатоне.       Она больше не чувствовала себя загнанным зверем, которому некуда бежать. Напротив, она почувствовала себя принцессой, за спиной которой внезапно выросла тень огнедышащего дракона. Если Адель увидела его и едва не лишилась чувств от одного взгляда, значит, Джеральд Эйвери приехал в своем самом «лучшем» расположении духа. А это значило только одно: сейчас этот замок содрогнëтся.       Шарлотта даже не попыталась пригладить свои растрёпанные, колючие волосы или стереть пятна крови с лица. Наоборот — пусть видит. Пусть видит, что его дочь не сидела сложа руки, пока её втаптывали в грязь. Пусть видит, что она — его достойное продолжение.       — Папенька приехал!.. — прошептала она, и её глаза лихорадочно заблестели.