Мемуары аристократки

      Шарлотта буквально сорвалась с места, почти бегом направляясь к административному крылу. Адель едва поспевала за ней, что-то лепеча вслед, но Шарлотта её не слышала. В её голове уже звучал торжественный марш возмездия.       Внутреннее злорадство затапливало её, как раскалённая лава. Она представляла лица мадам Максим и Монтень, когда они попытаются предъявить претензии человеку, который не знает слова «компромисс». Она уже видела в своих мыслях, как побледнеют родители Одри и Адриенн, когда Джеральд Эйвери просто посмотрит в их сторону.       «Ну всё, гнилые твари, — пронеслось у неё в голове с нескрываемым торжеством. — Сейчас вам всем устроят взбучку. Узнаете, что бывает, когда трогают меня».       Она подлетела к массивным дверям кабинета директора. Двое старост из Метриза (интересно, что они здесь делали?), стоявшие рядом, при её приближении синхронно отступили в стороны. Они уже видели, на что способна эта девчонка, а теперь, зная, кто сидит внутри, они, кажется, боялись даже дышать в её сторону.       Шарлотта не стала стучать. Она толкнула тяжёлые створки обеими руками, врываясь в кабинет как вихрь.       В центре комнаты, возвышаясь над изящной мебелью, стоял он. Джеральд, мать его, Эйвери. Безупречный костюм, прямая осанка и тот самый взгляд, от которого замерзает кровь в жилах. Вокруг него атмосфера была настолько наэлектризована, что мадам Максим, казалось, стала меньше ростом, а мадам Бодуэн и вовсе забилась в угол, нервно комкая платок.       Шарлотта остановилась, тяжело дыша, с дикой гривой волос и разбитым лицом, и на её губах расцвела самая искренняя, торжествующая улыбка в её жизни.       — Папенька! — выдохнула она, и в этом возгласе было всё: и гордость, и жажда мести, и абсолютная уверенность в том, что сейчас начнется настоящая расправа.       Она влетела в его объятия, как подбитая птица, наконец-то нашедшая своё единственное надёжное укрытие. Весь тот холодный образ, который она выстраивала последние часы, вся эта напускная жесткость на мгновение дали трещину, пропуская наружу чистую, детскую радость. Она уткнулась лицом в дорогую ткань его пиджака, впитывая знакомый аромат — смесь табака, дорогого одеколона и едва уловимой стальной прохлады.       Джеральд не отстранился. Напротив, он крепко прижал свою дочь к себе, и его руки, сильные и надёжные, сомкнулись вокруг её хрупких плеч, словно выстраивая невидимую крепость, сквозь которую не прорвётся ни одно оскорбление, ни один косой взгляд Шармбатона.       — Чарли, доченька, — его голос, обычно ледяной и отстранённый, сейчас зазвучал с той редкой, глубокой нежностью, которую он берёг только для неё одной.       Он коснулся губами её виска, игнорируя растрёпанные, колючие пряди волос.       — Папа рядом. Я здесь, — негромко произнёс он, но в тишине кабинета его слова прозвучали как смертный приговор для всех присутствующих. — Больше никто не обидит тебя.       Шарлотта зажмурилась, чувствуя, как внутри неё окончательно утихает дрожь. Она слышала, как за спиной отца судорожно сглотнула мадам Монтень. Чувствовала, как мадам Максим переступила с ноги на ногу, не зная, как прервать этот момент семейного единения. Лотти стояла, прижавшись к плечу отца, и чувствовала, как его спокойствие передается ей. Она ожидала ледяного гнева, криков или угроз, но Джеральд Эйвери был слишком породист для того, чтобы опускаться до базарной ругани. Вместо этого он совершил маневр, который ударил по самолюбию руководства Шармбатона сильнее любого проклятия.       Он перестал говорить на английском.       Джеральд плавно, почти незаметно перешёл на французский. Его речь была безупречно правильной, аристократичной, но в ней отчётливо прозвучал жёсткий, сухой английский акцент. Раньше, дома, Шарлотта никогда его не замечала — привыкла к нему. Но здесь, в стенах французской академии, этот акцент резал слух, как лезвие бритвы по шёлку. Он звучал чужеродно, властно и… опасно.       — Замечательно… — начал он, и его голос заполнил каждый уголок кабинета мадам Максим.       «Сейчас вам покажут, где раки зимуют!» — Шарлотта ухмыльнулась, замерев на месте и вслушиваясь в каждое слово.       — Это просто замечательно, — продолжил Джеральд, и в его глазах вспыхнул тот самый холодный огонь, который Чарли видела в зеркале час назад, в собственном отражении. — Мало того, что мою дочь раздели на глазах у всех, а её жабу убили назло и напоказ ей… — Он сделал паузу, и его рука на плече Шарлотты чуть сжалась. — Её ещё и посмели ударить.       Он произнёс это так тихо, что мадам Монтень пришлось податься вперёд, чтобы расслышать. Но в этой тишине было больше угрозы, чем в громе.       — Вы называете это «элитным воспитанием»? — Джеральд обвёл взглядом кабинет, задерживаясь на каждой детали интерьера, словно оценивая стоимость ущерба. — Вы позволили кучке закомплексованных девиц превратить жизнь моей дочери в бойню, а теперь приглашаете меня обсудить её «неподобающее поведение»?       Чарли чувствовала дикое, почти животное торжество. Отец не кричал о справедливости — он констатировал факты, которые превращали репутацию Шармбатона в пыль. Она злорадствовала, видя, как мадам Бодуэн прячет руки в складках мантии, осознавая, что их попытки замять дело провалились в ту же секунду, как Джеральд переступил порог.       — Я хочу услышать, — Джеральд снова перевел взгляд на Максим, и его акцент стал ещё более подчеркнутым, — как именно вы собираетесь компенсировать каждый синяк на лице Шарлотты. И поверьте, мой список компенсаций вам очень не понравится.       Мадам Максим, до этого момента хранившая тяжёлое, почти оцепенелое молчание, наконец расправила плечи. Она была женщиной не робкого десятка и привыкла держать в узде сотни учеников, поэтому, несмотря на подавляющую ауру Джеральда, она заставила себя встретиться с ним взглядом.       — Месье Эйвери, мы глубоко сожалеем о случившемся инциденте с… питомцем и недопустимым поведением однокурсниц, — начала она, тщательно подбирая слова. — Но методы Вашей дочери… Мы воспитываем здесь леди. Шарлотта могла и должна была рассказать взрослым о произошедшем, обратиться к мадам Монтень или ко мне лично. Вместо этого она предпочла самосуд. Она полезла в драки, фактически спускаясь на один с ними уровень. Мы не можем поощрять насилие, даже если оно кажется справедливым.       Джеральд даже не моргнул. Услышав фразу про «один уровень», он издал короткий сухой смешок, в котором не было ни капли веселья — только презрение. Он медленно перевёл взгляд на мадам Максим.       — На один уровень? — переспросил он, и в этом вопросе сквозило такое высокомерие, что воздух в кабинете, казалось, похолодел на несколько градусов. — Вы мою дочь с вашими детьми, у которых развит только стадный инстинкт, не сравнивайте.       Он чуть сильнее прижал Шарлотту к своему боку, словно отгораживая её от самих слов директрисы.       — Моя дочь столкнулась с шакалами в обличии детей, — продолжил Джеральд, чеканя каждое слово. — И пока ваши взрослые закрывали глаза на то, как её травят и унижают, она сделала единственное, что подобает человеку с её фамилией: она дала сдачи. Если вы считаете, что умение постоять за себя и свою честь — это «низкий уровень», то мне искренне жаль вашу школу.       Шарлотта смотрела на мадам Максим и видела, как та поджимает губы. Злорадство внутри Чарли достигло пика. Ей хотелось рассмеяться им всем в лицо. Слова отца о «стадном инстинкте» попали точно в цель — он выставил Лейлу, Одри и всю их свиту не просто обидчицами, а безликой массой, недостойной даже стоять рядом с Шарлоттой.       — Рассказать взрослым? — Джеральд насмешливо приподнял бровь. — Чтобы вы провели воспитательную беседу, которая закончилась бы очередным смешком в коридоре, если, упаси Мерлин, не хуже? Нет, мадам. В нашей семье не принято жаловаться. Эйвери решают проблемы. И моя дочь решила её так, что ваши подопечные запомнят это до конца своих дней.       Джеральд на мгновение замолчал. Он медленно достал из внутреннего кармана пиджака сложенный вчетверо лист пергамента. Это было то самое письмо, которое Шарлотта писала в порыве отчаяния после того, как её унизили в гостиной.       — Меня вытянули с работы, — произнёс Джеральд, и его голос стал опасно тихим. — Я получил Ваше официальное извещение, мадам Максим, уже после того, как прочёл это.       Он развернул письмо и поднёс его ближе к свету, так, чтобы стали видны неровные края и покоробленная бумага.       — На письме Шарлотты остались разводы от слёз, — он перевёл взгляд с пергамента прямо на мадам Максим, и его глаза сузились. — Вы понимаете, что должно было произойти с девочкой её возраста, чтобы она так умоляла забрать её отсюда?       Шарлотта почувствовала, как горло снова перехватило, но на этот раз не от страха, а от осознания того, что отец увидел. Он заметил каждую высохшую каплю, он прочувствовал её боль сквозь чернила. Тот факт, что такой «крутой» и занятой человек, перед которым трепещут чиновники министерства, бросил всё ради её слёз, наполнял её неистовым восторгом и благодарностью.       — Моя девочка не из тех, кто плачет по пустякам, — отрезал Джеральд, сворачивая письмо с такой аккуратностью, будто это была бесценная реликвия. — И если она просит защиты у отца, значит, ваша школа не просто не справилась со своими обязанностями. Она попросту превратилась в место, которое ломает детей.       Он сделал шаг вперёд, вторгаясь в личное пространство мадам Максим.       — Вы говорили о том, что Шарлотта должна была рассказать взрослым? Так вот… Она написала единственному взрослому, который способен решить её проблему. И я здесь.       Мадам Максим, чувствуя, как почва уходит у неё из-под ног, попыталась вцепиться в последнюю соломинку педагогической логики. Она сложила руки на груди, стараясь вернуть себе вид беспристрастного арбитра.       — Месье Эйвери, мы не можем игнорировать контекст, — её голос прозвучал с натянутой строгостью. — В педагогике важно узнать причину поведения детей. Почему девочки из Этонселя пошли на такой поступок? Возможно, между ними и Шарлоттой были затяжные конфликты, о которых нам не сообщали…       Джеральд не дал ей закончить. Его лицо превратилось в неподвижную маску ледяного презрения, а в глазах полыхнула такая ярость, что мадам Монтень инстинктивно отступила на шаг назад.       — Причину травли? — переспросил он, и в этом вопросе послышался опасный, вибрирующий рокот. — Вы хотите сказать, что моя дочь сама виновата в этом? Что она спровоцировала их зарезать её любимого питомца и раздеть её перед толпой?       Шарлотта почувствовала, как рука отца на её плече напряглась. Злорадство внутри неё вспыхнуло с новой силой. Она видела, как Максим совершила роковую ошибку, попытавшись переложить ответственность на жертву перед лицом человека, который съедал таких заступников на завтрак в Визенгамоте.       — Хорошо, — Джеральд усмехнулся. — Раз вы хотите разбираться, давайте сделаем это по моим правилам. Вызывайте родителей детей, которые участвовали в массовой травле. Абсолютно всех.       Он обвёл кабинет властным жестом, словно уже превратил его в зал судебных заседаний.       — Даже тех, кто просто видел, но молчал. Вы думаете, я не знаю, как это работает? — Джеральд прищурился, глядя Максим прямо в глаза. — Уверяю вас, я прекрасно осведомлен о системе травли. Это стая, мадам. Стая, которой вы позволили охотиться в своих коридорах. И если вы хотите говорить о причинах, мы будем обсуждать их в присутствии моём и родителей детей. Пускай знают, кого воспитали.       Шарлотта чуть не вскрикнула от восторга. Представить Лейлу и Одри, чьи родители будут бледнеть под перекрестным допросом её отца, было лучшим подарком, который она могла вообразить!       — Вызовите их, — повторил Джеральд, и в его голосе прозвучал приговор. — Посмотрим, как их стадный инстинкт сработает, когда им придётся отвечать передо мной за каждое слово, сказанное моей дочери. Или вы решите этот вопрос здесь и сейчас, исключив зачинщиц, или завтра о методах воспитания в Шармбатоне будет гудеть вся магическая Европа.       Мадам Максим вспыхнула. Оскорбление её профессиональной этики и прямой вызов её авторитету заставили её голос зазвучать с громоподобной силой, которая обычно заставляла умолкать всю обеденную залу Шармбатона. Она выпрямилась во весь свой внушительный рост, возвышаясь над столом.       — Месье Эйвери! — отрезала она, и её французский стал резким, как щелчок бича. — Прекратите этот тон! Вы находитесь в старейшей академии магии, а не в зале заседаний вашего министерства. Не смейте считать, что здесь все будут у вас на побегушках! Мы действуем согласно уставу школы, а не по вашим прихотям, каков бы ни был ваш статус в Британии!       Шарлотта почувствовала, как воздух в кабинете наэлектризовался. На мгновение ей стало страшно, что Максим сможет переспорить отца, но Джеральд лишь слегка наклонил голову, и на его губах заиграла та самая ледяная, предвещающая бурю усмешка. Он не повысил голоса, но его спокойствие в ответ на крик директрисы было куда более пугающим.       — Это я ещё без жены пришёл, — произнёс он, и в его голосе проскользнула зловещая, почти вкрадчивая нотка. — Вы считаете меня сложным собеседником, мадам?       Он сделал небольшую паузу, давая смыслу своих слов осесть в тишине кабинета. Шарлотта невольно затаила дыхание. Она прекрасно помнила тот случай с Лакруа и реакцию Эллин.       — Хотите, чтобы я вызвал её сюда? — Джеральд прищурился, глядя Максим прямо в глаза. — Поверьте мне на слово: она живого места от этой школы не оставит, когда узнает, что с её дочерью сделали. Если вы думаете, что я давлю на вас юридически, то моя жена просто сравняет этот замок с землей — морально и буквально. Она не станет обсуждать уставы, когда увидит синяки на лице Шарлотты.       Мадам Монтень, стоявшая чуть поодаль, побледнела ещё сильнее. Упоминание матери Шарлотты в таком контексте прозвучало как обещание апокалипсиса.       Шарлотта стояла рядом с отцом, и внутри неё всё пело от мрачного триумфа. Она представляла, как мама врывается в эти коридоры, и от её ярости лопаются зеркала в гостиной Этонселя. Злорадство Чарли было безграничным.       — Так что давайте вернёмся к конструктивному диалогу, — добавил Джеральд, поправляя манжету пиджака с безупречным изяществом. — Либо мы решаем вопрос с исключением тех, кто это заварил, прямо сейчас… Либо я вызываю супругу с помощью патронуса. Выбор за вами.       Мадам Максим, тяжело вздохнув, поняла, что в этой шахматной партии ей поставили мат. Она молча пододвинула к себе стопку пергамента и взяла перо, чтобы составить официальные вызовы.       — Родители прибудут, скорее всего, лишь к вечеру, месье Эйвери, — сухо бросила она, не поднимая глаз. — Нам потребуется время, чтобы доставить письма совами.       — Я подожду, — коротко отрезал Джеральд. Он не собирался покидать этот замок, пока не увидит страх в глазах каждой семьи, причастной к травле его дочери. — У меня в запасе достаточно времени, не волнуйтесь.       Он медленно повернулся, и его ледяной, сканирующий взгляд сфокусировался на мадам Монтень. Та всё это время старалась казаться частью интерьера, но под прицелом глаз Эйвери она словно стала меньше ростом. Джеральд сделал медленный шаг в её сторону.       — А теперь Вы, мадам Монтень, — произнёс он, и в его голосе послышался опасный рокот. — Декан факультета, который должен быть вторым домом для моей дочери.       Шарлотта почувствовала, как внутри всё замерло от предвкушения.       — Расскажите мне, — Джеральд прищурился, — Вы ведь знали, что происходит в гостиной Этонселя? Вы ведь видели, как меняется Шарлотта? Как она закрывается в себе?       Монтень судорожно сглотнула, пытаясь найти слова.       — Месье… Я старалась поддерживать дисциплину, но в таком возрасте дети часто скрывают свои конфликты…       — Скрывают? — Джеральд перебил её резко, как ударом кнута. — Мою дочь раздели при всех! Ей убили питомца и оставили его труп на полу! Вы хотите сказать, что Вы — декан — не заметили этого? Почему Вы не вмешались? Какого хрена Вы закрыли на это глаза?       Слово «хрен» из уст безупречного британского адвоката прозвучало как взрыв. Шарлотта едва сдержала торжествующий возглас. Она видела, как у Монтень задрожали руки. Отец буквально препарировал её профессиональную пригодность.       — Ваша работа — защищать тех, кто вверен вашему попечению, — продолжал Джеральд, нависая над ней. — Но Вы предпочли удобное молчание. Вы позволили серым кардиналам факультета устанавливать свои звериные законы. Вы соучастница, мадам. Потому что ваше бездействие — это такое же насилие, как и удары тех девиц.       Шарлотта смотрела на свою деканшу и чувствовала небывалое облегчение. То, что она не могла высказать сама, сейчас стальными фактами вбивал в голову Монтень её отец.       — Позор Шармбатону! — с этими словами Джеральд мягко, но властно взял Шарлотту за руку и вывел её из душного кабинета директора.       Почти сразу нашёл небольшую резную скамью в нише и сел, увлекая дочь за собой.       Как только они остались одни, лицо Джеральда смягчилось. Он крепко прижал Шарлотту к себе, позволяя ей спрятаться в складках своего дорогого пиджака.       — Расскажи мне всё, Чарли, — негромко попросил он, и в его голосе была только бесконечная поддержка. — Без прикрас. Что произошло на самом деле? Почему это зашло так далеко?       Шарлотту прорвало. Слова полились сбивчивым потоком, прерываясь судорожными вздохами.       — Это всё из-за Лейлы, папа… — шептала она, вцепившись в его ладонь. — Она… она сказала, что я ей нравлюсь. Но я отказала ей, я не могла иначе! И эта… эта лесбиянка просто обезумела. Она настроила против меня весь класс, всех до единого.       Джеральд слушал молча, его челюсти плотно сжались, а взгляд стал колючим. Шарлотта продолжала, захлебываясь от негодования и старой боли:       — В гостиной… Они набросились на меня толпой. Они сорвали с меня одежду, папа! На глазах у всех! Они смеялись и называли меня шлюхой, хотя я ничего не сделала! Если бы не Адель… Она прибежала и буквально вырвала меня из их рук. Она поступила героически, ей тоже досталось, её тоже били…       Шарлотта зажмурилась, вспоминая тот позорный бег по коридорам.       — Мы бежали ото всех и прятались в туалете, но они нас нашли. Адель применила к ним заклинание, и мы снова убежали, пока всё не стихло. А когда мы вернулись в комнату, думая, что кошмар закончился… — голос Чарли дрогнул. — Там была Жаклин. Она лежала мёртвая, прямо на виду!.. Они убили её просто для того, чтобы добить меня. Чтобы я знала, что у меня никого не осталось…       Джеральд слушал этот кошмарный отчёт о садизме и трусости, и его рука на плече дочери подрагивала от сдерживаемого гнева. Он прижал её к себе ещё ближе, укрывая от всего мира, и начал тихо шептать ей на ухо, почти баюкая:       — Тише, доченька, тише… Папа здесь, рядом с тобой. Больше ни одна тварь не посмеет коснуться тебя даже словом. Всё будет хорошо, слышишь? Мы их уничтожим.       Он коснулся поцелуем её макушки, чувствуя, как она дрожит.       — Не смей обращать на них внимания, Чарли. Они — ничто. Пыль под твоими ногами. Они окрысились на тебя, потому что ты лучше, чище и сильнее каждой из них. Ты — Эйвери, а они — просто стадо испуганных девчонок, которые скоро узнают, что за каждым преступлением следует наказание.       Джеральд слегка отстранился, вглядываясь в лицо дочери с той странной, полузабытой теплотой, которую он позволял себе только дома, в Эйвери-мэноре.       — Я всегда говорю только истину, Чарли. Ты это знаешь. — Он едва заметно улыбнулся, приподняв бровь в немом вопросе. — А помнишь, где ещё скрыта истина?       Шарлотта шмыгнула носом, и, несмотря на ссадины, на её губах промелькнула слабая тень улыбки. Она слишком часто слышала эту фразу от него в его кабинете.       — В вине? — ответила она.       — Правильно! In vino veritas, — кивнул Джеральд, довольный, что она не забыла его любимый афоризм. Но затем его взгляд снова сфокусировался на её лице, на опухшей губе и синяках. — А теперь скажи мне… почему ты в таком виде? Почему ты вся побитая?       Шарлотта выпрямилась, и в её глазах вспыхнул огонёк, который не имел ничего общего с жалостью к себе. Напротив, в её голосе зазвучала чистая, ничем не прикрытая гордость.       — Я не просто стояла и плакала, папа. Я разбила Лейле нос! Прямо там, при всех. Я избила Адриенн так, что она не могла подняться. А Одри… Я душила её!.. Я чувствовала её пульс под пальцами.       Джеральд на мгновение замер. Его брови взлетели вверх, а в глазах отразилось искреннее изумление, смешанное с холодным шоком. Он ожидал, что его дочь защищалась, но такой масштаб первобытной ярости заставил даже его — человека, видевшего худшие стороны человеческой натуры в Визенгамоте, пересекающие границы морали — встать в ступор.       — Шарлотта… — он тяжело вздохнул, и его лицо снова стало суровым. — Послушай меня. По заслугам здесь получила только Лейла. Она зачинщица, она перешла черту. Но избивать каждого, кто косо на тебя посмотрел? Нельзя биться с каждым встречным. Насилием ты не решишь проблему, ты только плодишь новых врагов.       — По-другому эти мрази не поймут! — огрызнулась Шарлотта, вскакивая со скамьи. Её трясло от остаточного адреналина. — В этой школе понимают только силу и насилие! Если бы я не сделала этого, они бы добили меня сегодня вечером!       Джеральд резко встал вслед за ней. Его спокойствие дало трещину.       — Ты ведёшь себя… Ты сейчас просто копия своего деда! — вырвалось у него в запале.       Воздух между ними словно заледенел. Джеральд тут же осëкся, осознав, что сравнение с его собственным отцом было самым жестоким ударом, который он мог нанести Шарлотте. Он замолчал, прикрыв глаза рукой, и через секунду уже тише произнёс:       — Извини. Я не должен был этого говорить. Это были просто эмоции.       Шарлотта застыла, её лицо исказилось от обиды. Она надулась, скрестив руки на груди, и в её взгляде появилось нескрываемое отвращение.       — Похожа на него? — прошипела она. — На того, кто бабушку доводил до нервных срывов? На этого тирана? Ты серьёзно, папа? Я его даже не застала при жизни!       — Я был на эмоциях, Чарли, — повторил он, пытаясь коснуться её плеча, но она дернулась в сторону.       — Твои же слова, папа! — бросила она ему в лицо, злорадствуя от того, что ловит великого адвоката на его собственной логике. — Ты сам говорил: слова не появляются из ниоткуда. Если человек что-то сказал, значит, он как минимум думал об этом дважды. Значит, ты сидел в своем Визенгамоте и думал: «Моя дочь превращается в такого же монстра, как мой отец»? Так, да?       Джеральд посмотрел на неё, и на его лице отразилось редкое чувство — он не знал, что ответить. Его маленькая женская копия и собственная школа дебатов обернулись против него. Он тяжело опустился обратно на скамью, потирая переносицу.       — Ты права, Чарли. Слова не рождаются в пустоте, — тихо произнёс он, не глядя на неё. — Я действительно об этом думал. Но не потому, что считаю тебя монстром. А потому, что я до смерти боюсь, что ты станешь такой же, как я.       Шарлотта замерла, её гнев на мгновение притупился перед этой внезапной честностью. Она знала, что дед Фрэнсис был тираном, хоть и умер до её рождения, и знала, как тяжело бабушке Джейн дались годы жизни с ним. Но отец редко говорил о себе в таком ключе. Он вообще о себе ничего плохого не говорил и выставлял себя счастливым отцом.       — Я ведь сам был таким, — Джеральд поднял на неё взгляд. — Кидался на каждого, кто задевал мою гордость. Я считал, что кулаки — это единственный универсальный язык, который понимают все. Я был ослеплён этим насилием, Чарли.       Он невесело усмехнулся, вспоминая то, о чём в семье Эйвери предпочитали молчать за праздничными обедами — жестокая борьба между родными братьями за наследство…       — Даже на собственной свадьбе с твоей матерью… Я умудрился всё испортить. Я приревновал Эллин к собственному брату, к твоему дяде Эшли. Представляешь? Прямо на торжестве, в присутствии всех гостей, я ввязался в драку с младшим братом. Из-за собственной неконтролируемой вспыльчивости.       Шарлотта смотрела на него с круглыми глазами. Она видела фотографии с той свадьбы: мама в ослепительном белом платье, папа — само воплощение спокойствия и стати. Она и представить не могла, что за этим фасадом скрывались разбитые костяшки и семейный скандал.       Впрочем, какая свадьба может быть без драки?       — Я не хочу, чтобы ты стала такой же, — Джеральд снова взял её за руку, на этот раз его хватка была почти умоляющей. — Насилие — это самый лёгкий путь, но он ведёт в тупик. Он выжигает всё вокруг. Посмотри на бабушку Джейн. Ты ведь знаешь, как Фрэнсис доводил её. Его ярость не знала границ. Я потратил годы, чтобы научиться думать, прежде чем делать. И я хочу, чтобы ты была выше этого стада не потому, что ты сильнее их бьёшь, а потому что ты недосягаема для их низости.       Шарлотта молчала, переваривая услышанное. Злорадство от того, что она уделала тех девчонок, всё ещё тлело внутри, но слова отца о свадьбе и дедушке заставили её поёжиться. Быть похожей на Фрэнсиса, который превратил жизнь бабушки в кошмар, ей совсем не хотелось.       — Значит, ты боишься не за них? — тихо спросила она. — Ты боишься за меня?       — Только за тебя, — выдохнул Джеральд, притягивая её к себе и целуя в макушку. — Те мрази в лазарете заживут. А вот шрамы на твоей душе останутся навсегда, если ты позволишь ненависти поглотить тебя.       Шарлотта шмыгнула носом, чувствуя, как внутри неё борется желание быть правильной дочерью и жажда справедливости, которая всё ещё жгла грудь. Она чуть отстранилась от отца, глядя на свои покрасневшие ладони.       — Хорошо, папа… — тихо произнесла она, опуская глаза. — Наверное, я больше не буду никого бить. Наверное.       Джеральд только тяжело вздохнул, понимая, что это «наверное» стоит больше, чем любые клятвы, но Шарлотта вдруг вскинула голову.       — Но ты должен понять: Адриенн и Одри — они не просто стояли рядом. Они виноваты не меньше Лейлы!       Джеральд нахмурился, приготовившись слушать. Он видел, как его дочь снова закипает, вспоминая детали того вечера.       — Это Одри предложила убить Жаклин, — голос Шарлотты дрогнул от ненависти. — Она назвала это эстетичным прощанием. Представляешь? Она считала, что смерть моей жабы — это какая-то красивая сцена из её дурацких романов. Для неё это было просто шоу!..       Шарлотта сжала кулаки, представляя в своей голове издевательский тон француженки, которая продумывала план по убийству беззащитного животного.       — А Адриенн… Она таскала меня за волосы по всей гостиной. Она злилась, что не может меня поднять или сдвинуть с места, и поэтому просто называла меня жирной. Она орала это прямо мне в ухо, пока остальные смеялись.       Джеральд лишь слушал, и каждая деталь, рассказанная Шарлоттой, ложилась в его голове как аргумент против родителей учеников Этонселя.       — Эстетичное прощание, значит? — повторил он, и его голос стал холодным, как лед в бокале виски. — И оскорбления на почве внешности… Понимаю.       В смысле понимает? Его же всегда считали главным красавцем школы! Или нет?..       Он снова притянул к себе Шарлотту ближе.       — Послушай меня внимательно, Чарли. То, что ты мне сейчас рассказала, — это не просто детские обиды. Это психологическое насилие и жестокое обращение с животными. В магической Британии за такое требуют огромной моральной компенсации в размере… м-м-м, допустим, около ста галлеонов.       Джеральд коснулся её подбородка, заставляя посмотреть ему в глаза.       — Ты обещала мне не бить их? Хорошо. Оставь это мне. Вечером, когда приедут их родители — эти гордые французские аристократы, — я сделаю так, что они сами захотят провалиться сквозь землю. Уничтожу их репутацию этим «эстетичным прощанием», заставлю их выплатить такую компенсацию, что Одри до конца жизни будет вздрагивать при слове «эстетика».       Шарлотта немного отстранилась и, чуть наклонив голову, внимательно посмотрела на отца.       — Папа, — негромко спросила она, — ты… ты вообще ничего во мне не замечаешь? Ну, нового?       Джеральд нахмурился. Поджал губы, и его брови поползли вверх, когда он наконец осознал, что именно изменилось в её облике, помимо ссадин.       — Ты волосы зачем выпрямила? — в его голосе прозвучало искреннее недоумение. — Дурочка, что ли, Чарли? Я даже не сразу заметил, забегался с этими учителями! Все господа, все чистокровные волшебники мечтают о таких густых кудрях, как у тебя. Это же признак породы, а ты…       — Сама решу! — перебила его Шарлотта, упрямо вскинув подбородок. В этот момент она была дочерью своего отца на все сто процентов. — Захотела и выпрямила! Буду так ходить, мне нравится. Это мой стиль, и в Шармбатоне так… В общем, мне так лучше.       Джеральд тяжело вздохнул, оглядывая её пушистую, слегка растрëпанную после сна и драки «солому», которая теперь торчала в разные стороны.       — Послушай, доченька, — он постарался смягчить тон, но в голосе всё равно слышалась критическая нотка. — С кудрями тебе было в сто раз лучше, чем с этими пушистыми прямыми патлами. Если уж ты так вбила себе это в голову, то тебе нужно средство получше, чем просто заклинание.       Он задумчиво постучал пальцами по колену.       — Знаешь, у меня был один клиент… Очень предприимчивый человек. Он придумал зелье под названием «Простоблеск». Укрощает даже самую дикую гриву, делает волосы гладкими, как шёлк. Тебе это сейчас необходимо, если не хочешь выглядеть так, будто тебя ударило молнией.       Шарлотта на секунду замерла. Название показалось ей смутно знакомым. Она вспомнила коридоры Хогвартса, разговоры на переменах и одного вечно растрëпанного однокурсника.       — «Простоблеск»? — переспросила она. — Погоди… это же Флимонт Поттер его создал! Отец Джеймса Поттера, моего однокурсника! Его сын… впрочем, неважно.       Джеральд кивнул, его губы тронула лёгкая, едва заметная усмешка. В мире чистокровных семей всё было переплетено.       — Именно он. Старик Флимонт сколотил на этом целое состояние. Весьма неглупый человек.       Он ободряюще сжал её плечо.       — Как только мы окажемся дома, я куплю тебе целый ящик этого блеска. Если уж ты решила быть прямоволосой, то будь добра выглядеть как Эйвери, а не жертва удара молнии.       Шарлотта фыркнула, но в душе ей было приятно, что папа, несмотря на всю свою важность и дела Визенгамота, готов обсуждать её прическу и тратить время на поиски косметических зелий. Это маленькое проявление отцовской заботы действовало лучше любого успокоительного чая.       — Договорились, — буркнула она, потянувшись к чашке. — Но кудри я всё равно возвращать не буду. По крайней мере, пока я здесь. А теперь, Чарли… Запоминай всё, что я сейчас скажу.       Он присел на корточки перед ней.       — Когда придут родители этих девиц, то они будут кричать о том, что ты «дикое животное», душила, избивала их детей. И если ты выйдешь к ним с этой своей гордой ухмылкой, вся такая торжествующая, мы попросту проиграем моральную сторону дела.       Он взял её за руки, серьезно вглядываясь в её лицо.       — Сейчас ты не та, которая ломает носы. Сейчас ты маленькая, напуганная девочка, чью единственную подругу-жабу убили у неё на глазах. Ты — жертва. Загнанная овечка, понимаешь? Взгляд должен быть потухшим.       Шарлотта фыркнула, пытаясь сдержать смешок, но Джеральд оставался предельно серьезным.       — Я не шучу, Шарлотта. Нам нужно, чтобы они чувствовали себя подонками, а не пострадавшей стороной. Ну-ка, — он откинулся назад, оценивающе глядя на неё, — сейчас скажи что-то душераздирающее. Такое, чтобы я, твой отец, который видел в этой жизни всё, поверил тебе.       Шарлотта выпрямилась, попыталась состроить жалобную мину. Она шмыгнула носом и выдавила из себя тонким голоском:       — Папа… Мне было так страшно… Они забрали Жаклин… И я совсем одна…       Джеральд скривился, словно от зубной боли. Он сложил руки на груди и покачал головой.       — Не верю! — отрезал он, и его голос прозвучал как приговор. — Вообще не искренне. Ты звучишь так, будто читаешь по бумажке скучный отчёт в Министерстве. В твоих глазах всё ещё горит желание врезать Лейле кочергой. Убери это!       Шарлотта надулась, задетая за живое.       — Ну я же стараюсь!       — Мало стараешься! — Джеральд щёлкнул пальцами. — Представь, что у тебя отняли всё. Вспомни ту минуту в туалете с Адель, когда ты думала, что выхода нет. У тебя голос должен дрожать не от фальши, а от бессилия. Давай ещё раз, с самого начала. Сделай так, чтобы у меня сердце кровью облилось.       Шарлотта глубоко вздохнула, прикрыла глаза, стараясь подавить внутреннее злорадство и триумф. Она вспомнила холодную кафельную плитку и звук смеха за дверью. Когда она снова открыла глаза, они были влажными, а губа мелко подрагивала.       — Я просто хотела… — её голос сорвался на настоящий, надтреснутый шёпот. — Я просто хотела, чтобы меня оставили в покое… Почему они так со мной, папенька?.. Жаклин ведь… Она была ни в чём не виновата…       Джеральд замер, пристально наблюдая за её мимикой. Он выдержал паузу в несколько секунд, а затем едва заметно кивнул.       — Уже лучше. Но всё ещё слишком много театра. Меньше слов, больше надрыва в дыхании. Помни о своей фамилии. Даже когда ты сломлена, ты должна делать это с достоинством. Давай, Чарли, ещё один раз. Если ты не убедишь меня — ты не убедишь этих французских индюков.       Джеральд сложил руки на груди, превратившись в самого придирчивого критика, которого Шарлотта когда-либо видела.       — Давай, Чарли, ещё раз. Но помни: если я увижу хоть каплю твоей гордости в уголках губ, всё пойдёт прахом.       Шарлотта зажмурилась, пытаясь выдавить из себя эмоцию. Она вспомнила Одри, вспомнила её мерзкий смех и то, как Адриенн таскала её за волосы. Внутри вскипела ярость, и Чарли попыталась превратить её в печаль. Она открыла глаза и хрипло проговорила:       — Папенька, посмотри на мои руки… Они заставили меня чувствовать себя грязной… Жаклин была единственной, кто меня понимал…       — Опять не верю! — Джеральд раздраженно взмахнул рукой. — Ты сейчас выглядишь как актриса дешёвого театра в Лютном переулке. Слишком много драмы и слов. Жертва не произносит монологи, Чарли. Она задыхается от несправедливости. Твой голос звучит слишком уверенно для человека, которого только что растоптали. Давай ещё раз, но уже меньше пафоса и больше пустоты внутри.       Шарлотта разозлилась. Она надулась, чувствуя, как упрямство Эйвери мешает ей играть роль слабой. Она попыталась снова. На этот раз она просто уставилась в пол, плечи поникли, и она прошептала, едва шевеля губами:       — Я просто… Я не знаю, как мне теперь смотреть им в глаза. Папенька, забери меня, я больше не могу здесь быть…       Джеральд прищурился. Он молчал секунд десять.       — Искренне? — он горько усмехнулся. — Нет. Это звучит как каприз ребенка, которому не купили новую метлу. В этом нет надрыва. Ты Эйвери! Когда Эйвери ломается, это должно выглядеть как крушение титана, а не как истерика первокурсницы. Ты должна быть опустошена. У тебя отобрали достоинство, Чарли. Ты понимаешь это? Они зарезали твою жабу, чтобы показать, что ты — ничто.       Шарлотта почувствовала, как к горлу подкатил настоящий комок. Не из-за игры, а из-за того, как папа произнёс эти слова. Образ мёртвой Жаклин на холодном полу внезапно всплыл перед глазами с такой четкостью, что злорадство испарилось. Она вспомнила то беспомощное чувство, когда её раздевали, и никто — абсолютно никто — не заступился. Только Адель нашла в себе храбрость.       Она подняла голову. Её лицо застыло, кожа казалась бледной, как у мертвеца, а глаза стали огромными и тёмными, полными настоящей, тихой боли. Посмотрела на отца, и её голос был тихим, ровным, но в нем слышался настоящий звон разбитого стекла.       — Они смеялись, папа… — прошептала она, и одна-единственная слеза медленно покатилась по её щеке, смывая пыль и запекшуюся кровь. — Они стояли кругом и просто смеялись. А Жаклин… Она даже не успела понять, за что. Я… Я просто хочу, чтобы это прекратилось. Пожалуйста.       Джеральд замер. Увидел то, что искал — абсолютную уязвимость и несчастье.       — Вот теперь… — он сглотнул, возвращая себе самообладание, — я тебе верю. Сохрани это состояние. Когда двери откроются и войдут эти господа со своими извинениями — не смотри на них. Смотри в пустоту. Пусть поймут, что натворили их «святые» детишки.       Джеральд выпрямился, поправляя пиджак. Он был доволен. Его дочь была готова к главному спектаклю в своей жизни, где призом была полная капитуляция Шармбатона.

***

      Вечер в Шармбатоне выдался тяжёлым. Солнце уже скрылось за горизонтом, оставив после себя багровое небо, которое в свете высоких окон административного крыла казалось почти что кровавым. Тем временем в приёмной мадам Максим становилось тесно. Родителей было много — целая делегация французской элиты, чей парфюм смешивался в тяжёлый, удушливый шлейф, от которого Шарлотту начинало тошнить. Здесь были все: статные Венины, надменные Маски, суетливые Мюрмюры, чета Сюивр, Темоэны, двойняшки Трембле со своими родителями, грузные Кроши и Мокеры и, конечно, Брюйаны.       Шарлотта сидела на своем месте, превратившись в маленькое серое пятно. Не поднимала глаз, пряча лицо за выпрямленными прядями, а её плечи едва заметно вздрагивали. Она идеально вжилась в роль «разбитой Чарли», которую они репетировали с отцом.       Джеральд Эйвери медленно поднялся. Он выглядел как хищник, который заманил добычу в узкое ущелье. Не торопился, давая гостям ощутить всю тяжесть своего присутствия. С холодным достоинством подошёл к вошедшим, делая шаг навстречу каждому главе семейства.       — Месье Венин, — Джеральд протянул руку отцу Лейлы. Тот пожал её с лёгким кивком. — Месье Сюивр. Месье Брюйан. Месье Темоэн.       Он прошёл вдоль шеренги отцов, обмениваясь короткими, ледяными рукопожатиями. Его ладонь была твёрдой и сухой, как старый пергамент. Родители Сириля Мокера и Гаспара Кроша переглянулись — они ожидали криков, но это спокойствие пугало их гораздо сильнее. Как только последнее рукопожатие было завершено, Джеральд резко отстранился и убрал руку в карман пиджака. Его взгляд мгновенно стал ледяным.       — А дети ваши где? — спросил он. Голос был тихим, но в нём слышался металл, от которого у мадам Монтень, стоявшей в углу, пошли мурашки по коже.       Месье Венин, поправив дорогой галстук, попытался заговорить первым:       — Месье Эйвери, мы здесь, чтобы обсудить этот… инцидент. Наши дети в лазарете, Лейле наложили швы на переносицу, Одри и Адриенн в шоковом состоянии. Мы сочли, что их присутствие излишне, учитывая…       — Излишне? — Джеральд насмешливо перебил его. — Вы считаете, что присутствие преступников на оглашении обвинения — это излишество?       Он обернулся к мадам Максим, игнорируя возмущённые вздохи мамаш в шёлковых мантиях.       — Мадам Максим, я требую, чтобы виновницы и все соучастники присутствовали здесь. Лейла Венин, Элоиз Маск, Жасмин Мюрмюр, Одри Сюивр, Адриенн Брюйан. А также те, кто стоял и смотрел: Люсьен Темоэн, Инес и Дамьен Трембле, Крош и Мокер… Кто там ещё? Одним словом, абсолютно всех.       — Но месье! — вскрикнула мадам Брюйан. — Адриенн едва дышит от стресса!       — Моя дочь тоже едва дышит, мадам, — Джеральд указал рукой на поникшую Шарлотту, и в его голосе прорезалась та самая ярость, которую он так долго сдерживал. — Но она здесь. Она нашла в себе силы выйти из комнаты. Если ваши дети нашли в себе смелость устраивать самосуд, убивать питомца и унижать мою дочь перед всем факультетом, то у них найдутся силы доползти до этого кабинета.       Джеральд сделал шаг вперёд, нависая над толпой родителей.       — Ведите их сюда. Живых, раненых, в бинтах — мне всё равно. Я не начну этот разговор, пока они не встанут перед Шарлоттой. Если через пять минут Лейла Венин и остальные не будут стоять в этом коридоре, я вызываю не только свою жену, но и представителей британского консульства. Выбор за вами, господа.       В приёмной повисла мёртвая тишина. Шарлотта за своими волосами довольно прикусила губу, стараясь остаться незамеченной. Злорадство жгло изнутри: она представляла, как её мучителей, бледных и дрожащих, сейчас будут вытаскивать из тёплых постелей лазарета, чтобы они предстали перед судом её отца.       У Чарли самый-самый крутой папенька на свете!..       Месье Венин, почувствовав, что ситуация выходит из-под контроля, решил сменить тактику. Он сделал осторожный шаг вперёд, нацепив на лицо свою самую обаятельную дипломатическую улыбку, которой обычно открывал двери в министерских кабинетах Парижа.       — Месье Эйвери, ну зачем же так официально? Мы все люди одного круга, — вкрадчиво начал он, стараясь поймать взгляд Джеральда. — Венины всегда с глубочайшим уважением относились к вашей юридической практике в Лондоне. О вашей железной хватке в Визенгамоте ходят легенды даже у нас, во Франции. Мы понимаем, что произошедшее — досадное недоразумение между темпераментными подростками…       Джеральд даже не дал ему закончить фразу.       — Избавьте меня от ваших дифирамбов, месье Венин, — отрезал Джеральд. — Ваша лесть мне неинтересна, а ваше «уважение» не стоит и ломаного кната, пока моя дочь сидит здесь в таком состоянии.       Венин осекся, его улыбка слегка перекосилась, но Джеральд продолжал, наступая:       — Вместо того чтобы тратить время на изучение моей биографии и попытки подлизаться, лучше бы вы так свою дочь воспитывали. Если Лейла считает, что статус её фамилии даёт ей право устраивать расправы в стиле средневековой инквизиции, значит, вы как отец потерпели полный крах.       Мать Лейлы ахнула, прикрыв рот рукой, но Джеральд даже не посмотрел в её сторону.       — Воспитание — это не дорогие мантии и постоянное потакание всем действиям ребёнка, — добавил он, чеканя каждое слово. — Это понимание границ. Ваша дочь их не видит. И если вы не научили её человечности дома, то сегодняшняя ситуация точно научит её ответственности.       Шарлотта видела краем глаза, как месье Венин покраснел от унижения — его, великого и влиятельного, отчитали как мальчишку перед всеми остальными родителями. Злорадство Чарли достигло пика: папа не просто защищал её, он методично уничтожал каждого, кто посмел встать на пути.       В коридоре послышались шаркающие шаги и приглушённые всхлипы. Старосты вели первую группу учеников из лазарета.       Шарлотта, не поднимая головы, внимательно наблюдала за происходящим сквозь завесу своих прямых волос. Она видела, как месье Венин, только что пытавшийся лебезить перед её отцом, теперь стоит с каменным лицом, делая вид, что ничего не произошло.       «Яблоко от яблони», — подумала Чарли.       Она вспомнила, как Лейла в уборной сначала клялась ей в чувствах, а через время уже командовала толпой, которая срывала с неё одежду. Та же самая способность мгновенно «переобуваться», та же скользкая натура. Они с отцом были зеркальным отражением друг друга — фальшивые аристократы с гнилым нутром.       В этот момент двери окончательно распахнулись, и в кабинет, понурив головы, начали заходить ученики. Вид у них был… жалкий. Лейла с уродливым пластырем на носу, Одри, которая едва переставляла ноги, и Адриенн, чьи глаза опухли от слёз. Весь их спесивый вид улетучился, как только они почувствовали тяжёлую ауру Джеральда.       Тишину, в которой было слышно только прерывистое дыхание Лейлы, внезапно разорвал резкий голос.       — Месье Эйвери!       Это был месье Крош, отец Гаспара. Он не стал ждать начала «процесса». Крупный, широкоплечий мужчина вышел вперёд, и его лицо горело от стыда. Он даже не посмотрел на своего сына, который вжался в косяк двери. Довольно иронично, что у такого высокого мужчины был мальчишка, которого легко спутать с первокурсником.       — Месье Эйвери, я приношу свои глубочайшие и искренние извинения вам и вашей дочери, — произнёс он дрожащим от негодования голосом. — Я не так воспитывал своего сына. Моя семья никогда не одобряла травлю, тем более — издевательства над животными и девушкой.       Гаспар вздрогнул, когда отец бросил на него короткий, полный презрения взгляд.       — Я обещаю вам, что по возвращении домой я поговорю с ним наедине. И поверьте, этот разговор он запомнит на всю оставшуюся жизнь. Мы возместим любой ущерб, который сочтете нужным. Но прежде всего, мне бесконечно стыдно, что фамилия Крош оказалась замешана в этом позоре.       Джеральд слегка склонил голову, принимая это извинение. В его глазах промелькнуло нечто похожее на мимолетное уважение — по крайней мере, один из присутствующих отцов нашёл в себе мужество признать вину, а не вилять хвостом.       Шарлотта видела, как побледнел Гаспар. Она знала, что «разговор наедине» в семье Крошей — это не просто выговор. Те, кто ещё вчера считал себя безнаказанными королями школы, теперь дрожали перед собственными родителями, которые, в свою очередь, трепетали перед её отцом. Это ли не радость?       — Достойный поступок, месье Крош, — холодно произнёс Джеральд. — Жаль, что остальные здесь присутствующие больше обеспокоены своими связями, чем воспитанием своих детей.       Он перевёл взгляд на месье Венина и месье Сюивра. Те выглядели так, будто их только что заставили проглотить по дюжине сушёных тараканов. Тем временем мадам Трембле сделала шаг вперёд, нервно комкая в руках кружевной платок. Её двойняшки, Дамьен и Инес, стояли рядом, понурив головы. Дамьен старался казаться меньше, втягивая голову в плечи, а Инес кусала губы, глядя в пол.       — Месье Эйвери… Мадемуазель Шарлотта… — голос мадам Трембле дрожал. — Я не ищу оправданий их поступку, это недопустимо. Но я хочу, чтобы вы поняли… Моих детей тоже дразнили. Дамьена постоянно задевали из-за лишнего веса, а Инес… над её внешностью смеялись в гостиной каждый день.       Она всхлипнула и положила руки на плечи детям, которые, казалось, хотели провалиться сквозь землю.       — Они думали, что если примкнут к этой толпе, если станут частью общества Лейлы, то вопросы к ним прекратятся. Они просто хотели, чтобы их больше никогда не задирали. Они выбрали самый трусливый путь — спрятаться за спинами мучителей, чтобы самим не стать жертвами. Мы бесконечно виноваты перед вами. Простите нас…       Шарлотта, не меняя позы загнанной овечки, почувствовала, как внутри шевельнулось презрение, смешанное с горьким пониманием. Она знала, как тяжело приходилось Трембле, но тот факт, что они решили купить себе покой ценой её унижения, не вызывал у неё жалости. Напротив, её злорадство подпитывалось осознанием того, что их план провалился: теперь они были наказаны вдвойне — и школой, и позором перед собственными родителями.       Джеральд выслушал мадам Трембле с непроницаемым выражением лица. Он не смягчился.       — Мадам Трембле, — его голос был сухим и точным, как удар кнута. — Травля не оправдывает соучастие в другой травле. То, что ваши дети решили купить себе безопасность, наблюдая за тем, как раздевают мою дочь и убивают её питомца, делает их поступок ещё более отвратительным. Это не самооборона. Это предательство собственной совести.       Он перевёл взгляд на Дамьена и Инес. Те вздрогнули под его тяжёлым взором.       — Вы думали, что станете своими? — спросил он их напрямую. — Понимаю, хотели стать частью общества. Но посмотрите на Лейлу: как только запахнет жареным, она сдаст вас с потрохами первыми, дабы спасти свою шкуру. В этом стаде нет друзей, есть только временные союзники по жестокости.       Затем Джеральд кивнул мадам Трембле, но в этом кивке не было прощения — лишь холодная фиксация факта. Снова обвёл взглядом присутствующих, и его глаза остановились на Люсьене Темоэне, который стоял, засунув руки в карманы и стараясь сохранить на лице маску безразличия, хотя его отец, месье Темоэн, заметно нервничал. Мистер Эйвери сложил руки за спиной и начал медленно прохаживаться перед шеренгой побледневших учеников.       — Мои требования предельно просты и не подлежат обсуждению, — чеканил он каждое слово, глядя прямо на мадам Максим. — Я требую немедленного исключения зачинщиков. Лейла Венин, Одри Сюивр и Адриенн Брюйан не должны провести в стенах Шармбатона больше ни одной ночи. Остальные соучастники — строжайший испытательный срок и лишение всех привилегий до конца года. В противном случае завтра утром здесь будет попечительский совет и пресса.       В кабинете поднялся ропот. Родители переглядывались, и в этот момент месье Брюйан, отец Адриенн, багровея от злости и бессилия, выкрикнул:       — Это несправедливо! Вы выставляете всё так, будто наши дети — монстры, а ваша дочь — невинный агнец! Месье Эйвери, ваша Шарлотта тоже далеко не святая! Она постоянно задевала наших детей, она их оскорбляла!       — Да! — подхватила мадам Сюивр, стряхивая невидимую пылинку с дорогого платья. — Она вызывающе себя ведёт, она надменна! Она говорила ужасные вещи об их семьях!       Многие родители начали согласно кивать, почуяв возможность переложить часть вины. Джеральд резко остановился. Он медленно повернулся к дочери, которая всё так же сидела в углу, сжавшись в комочек.       — Шарлотта, — его голос прозвучал мягко, полный уверенности. Он не смел даже подозревать свою дочурку. — Ты делала такое? Ты оскорбляла их?       Чарли медленно подняла голову. Её актёрская игра достигла апогея: глаза были красными, полными слёз, которые вот-вот готовы были сорваться. Посмотрела на отца, затем обвела присутствующих взглядом, в котором читался такой искренний, неприкрытый ужас и непонимание, что даже у мадам Максим дрогнуло сердце. Она не сказала ни слова, лишь едва заметно качнула головой и прижала ладонь к губам, словно подавляя всхлип. Это безмолвное «нет» было красноречивее любого монолога.       Джеральд выпрямился во весь рост, и его лицо окаменело. Он обернулся к родителям, и его взгляд стал поистине пугающим.       — Знаете, господа… — он обвел их тяжёлым взором. — Я адвокат с двадцатилетним стажем. Я видел убийц, лжецов и подонков всех мастей. Я научился видеть нутро людей насквозь, едва они открывают рот. И сейчас я вижу перед собой толпу взрослых людей, которые пытаются оклеветать запуганного ребёнка, чтобы спасти шкуры своих невоспитанных отпрысков.       Он сделал шаг к месье Брюйану, заставив того попятиться.       — Я, может, чего-то не понимаю в ваших французских манерах, но моя дочь подобного уж точно сказать не может. Она воспитана в лучших традициях нашей страны и семьи. То, что вы сейчас пытаетесь сделать, — это низко. Не врите мне в лицо. Ваша ложь так же очевидна, как и жестокость ваших детей.       Джеральд навис над столом мадам Максим, придавливая её своим авторитетом.       — Если вы продолжите эту линию защиты и будете клеветать на Шарлотту, я добавлю в иск пункт о защите чести и достоинства лично против каждого из вас. Вы этого хотите? Чтобы я разорил ваши семьи в судах, доказывая вашу ложь?       В кабинете снова воцарилась гробовая тишина. Родители, которые только что кивали, теперь поспешно отводили глаза. Никто не хотел тягаться с Эйвери, когда он был в таком бешенстве. Шарлотта за своими волосами довольно прикусила губу: папенька был великолепен. Сделал их слова никчёмным мусором.       Мадам Максим расправила плечи, стараясь вернуть себе хотя бы часть директорского авторитета, который Джеральд планомерно превращал в пыль. Она взяла перо, но её пальцы заметно дрожали.       — Месье Эйвери, я услышала ваши требования, — произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Наша школа не терпит жестокости. Я рассмотрю ваш запрос об… исключении в самое ближайшее время, как только комиссия изучит все показания.       Но не успела она закончить фразу, как тишину кабинета прорезал истерический всхлип. Лейла Венин, та самая «королева» Этонселя, чьё слово ещё вчера было законом для всего факультета, внезапно рухнула на колени прямо на холодный каменный пол.       — Пожалуйста! Мадам Максим, умоляю вас! — закричала она, захлëбываясь слезами. Галстук съехал набок, пластырь на носу отклеился, обнажая некрасивую багровую ссадину. — Не исключайте меня! Мой отец… он меня убьёт! Я сделаю всё что угодно! Я извинюсь! Шарлотта, прости меня, пожалуйста!       Она потянулась руками к краю мантии Шарлотты, ползая по полу в жалком, унизительном порыве. Месье Венин застыл рядом, его лицо исказилось от ярости и стыда — видеть свою наследницу, гордость фамилии, в таком ничтожном состоянии перед врагом было для него невыносимо.       Шарлотта смотрела на неё сверху вниз, и в этот момент её актерская игра на мгновение дала трещину. Но не из-за жалости. Ей стало по-настоящему, физически мерзко.       «Мерлин, какая ты… жалкая», — пронеслось в голове у Чарли.       Всё то величие, та надменность, с которой Лейла приказывала раздеть её, испарились, как мыльный пузырь. Перед ней была не сильная соперница, а пустое место, готовое лизать ботинки, лишь бы не потерять тёплое местечко в школе. Шарлотта почувствовала тошноту от того, что этот человек когда-то заставлял её плакать. Видеть, как кто-то так легко теряет остатки достоинства перед лицом опасности, было противно. В семье Эйвери был строгий принцип — никогда не позволять себе слабину.       Джеральд даже не шелохнулся. Он лишь слегка отодвинул ногу, чтобы Лейла не коснулась его туфель.       — Посмотрите на неё, господа, — ледяным тоном произнёс он, обращаясь к остальным родителям. — Вот цена её лидерства. Вот за кем шли ваши дети.       Он посмотрел на месье Венина, который стоял бледный как полотно.       — Месье Венин, заберите свою дочь с пола. Это зрелище утомляет мою дочь и оскорбляет мои эстетические чувства.       Шарлотта снова опустила голову, возвращаясь к образу жертвы, но внутри неё всё ликовало. Она видела лица Одри и Адриенн — те смотрели на Лейлу с ужасом и презрением. Стая окончательно развалилась. Теперь они не были единым фронтом, а кучкой перепуганных детей, чья «дружба» разбилась о первое же серьёзное испытание.       Мадам Максим сделала резкий жест старостам, и те, подхватив Лейлу под локти, буквально отодрали её от пола. Девочка продолжала всхлипывать, размазывая тушь по лицу, но на неё уже никто не смотрел.       — Допустим, мы дождёмся вашего решения, мадам Максим, — произнёс Джеральд. — Но встаёт другой вопрос: что мне делать с моей дочерью сейчас? Если я заберу её и верну в Хогвартс в разгар учебного года, это вызовет массу вопросов. Британское министерство потребует объяснений, возникнет скандал, который неизбежно скажется на дипломатических отношениях между нашими школами. А я, поверьте, меньше всего хочу подрывать престиж международного обмена.       Мадам Максим заметно занервничала. Перспектива того, что Дамблдор и британские чиновники узнают о дырах в системе безопасности Шармбатона, пугала её больше, чем всё остальное.       — У меня есть предложение, месье Эйвери, — быстро проговорила директриса. — Чтобы обеспечить мадемуазель Шарлотте полную безопасность и покой, мы можем пойти на беспрецедентный шаг. Мы переведём её на другой факультет. С полной сменой общежития и круга общения.       Джеральд замер, и на его лице отразилось искреннее, почти детское удивление.       — Перевести на другой факультет? — он приподнял бровь. — В Хогвартсе это абсолютно невозможно. Если Шляпа определила тебя в Гриффиндор или Слизерин — это на всё время обучения. Вы хотите сказать, что в Шармбатоне традиции столь… гибкие?       — В исключительных случаях — да, — кивнула Максим, почувствовав, что нашла лазейку. — Это решит проблему её ежедневного контакта с… этими лицами.       Шарлотта, которая до этого момента сидела неподвижно, внезапно выпрямилась. В её глазах, ещё влажных от фальшивых слёз, вспыхнула решимость. Это её шанс не просто сбежать, а победить. Растоптать их в клочья, плюнуть в лицо, чтобы «выжившие» — те, кого не исключили — каждый день наблюдали за ней и вспоминали, что её папенька сделал с ними.       — Ардор! — звонко произнесла она, глядя прямо на отца. — Папенька, я хочу на Ардор!       Джеральд повернулся к ней, изучая её лицо. Он видел, как мгновенно преобразилась дочь.       — Я хочу к месье Дюпону. На Ардоре ценят смелость и силу, а не… — она бросила презрительный взгляд на скорчившуюся Лейлу, — умение плести интриги за спинами. Я не хочу больше иметь ничего общего с Этонселем и мадам Монтень!..       Мадам Монтень, стоявшая у стены, вздрогнула, словно её ударили наотмашь. Её лучший факультет, её «золотая элита» только что была публично отвергнута дочерью одного из самых влиятельных адвокатов магической Британии (если не самого влиятельного…).       Джеральд перевёл взгляд на мадам Максим.       — Что ж, если Шарлотта считает, что это поможет ей восстановить душевное равновесие… — он специально сделал акцент на слове «душевное», напоминая о роли жертвы. — Я согласен. Но при одном условии: месье Дюпон будет лично отвечать предо мной за её безопасность. И его факультет должен стать для неё крепостью и защитой, а не просто новой спальней…       Внутри Шарлотты всё запело. Она не просто уходила на другой факультет — она плюнула им в лица и перешла на Ардор, на их главный конкурирующий факультет, под крыло самого принципиального учителя школы, оставляя их тонуть в собственном позоре.