Мемуары аристократки

      Справедливость восторжествовала.       Шарлотту перевели на Ардор. Подальше от удушливой атмосферы Этонселя, подальше от их «эстетичного» яда. Теперь она была под крылом месье Дюпона. Уж он-то, со своей солдатской прямотой и строгими принципами, выжжет саму мысль о том, что кого-то в его присутствии можно сделать объектом для травли.       Правосудие едино для всех. Рано или поздно оно всегда забирает своё. Люди привыкли видеть Фемиду, богиню справедливого суда, с повязкой на глазах — символ беспристрастности, слепоты к чинам и именам. Но сегодня Шарлотте казалось, что её Фемида — это отец. И повязку она сняла, чтобы с ледяным прищуром рассмотреть каждую крысу в этом кабинете.       Пускай гниют в своём Этонселе дальше. Пускай при каждой встрече с ней в коридорах их пробирает дрожь, напоминая о том, что бывает, если тронуть Эйвери. Пускай.       Они травили её, чтобы почувствовать себя выше. Жалкая попытка компенсировать собственное ничтожество и отсутствие эмпатии за счет чужой боли. Весь этот «социальный статус», который они так оберегали, оказался лишь ширмой для глубоких комплексов. Травля — это всегда способ переложить свою слабость на другого. И оправданий ей не существует. Целью часто становятся те, кто смеет отличаться. Шарлотта была идеальной мишенью: чужачка из Хогвартса, любопытная, открытая, слишком быстро завоевавшая симпатии профессоров. С виду — типичная аристократка, одетая с иголочки, но слишком свободная, чтобы дрожать над безупречностью манер. Чарли наивно полагала, что школа — это место для учёбы, а не подиум, где за неровную осанку готовы съесть заживо. Оказалось, в Шармбатоне придираются даже к мелочам, если эти мелочи делают тебя живой.       И пусть. Теперь всё изменилось.       Шарлотта видела Лейлу на коленях и понимала: эту девочку никогда не любили. То, как она молила о пощаде, выкрикивая, что отец «убьёт её», выдавало горькую правду. Как можно поднимать руку на собственного ребенка? Чарли росла в атмосфере абсолютной свободы, не зная физического насилия. Но она знала другое. Моральное истощение. Она помнила холод Эллин, которая всем своим видом демонстрировала отчуждение к старшей дочери. Помнила бесконечные ссоры родителей и ту тихую, почти что немую войну, которая в итоге привела к разводу.       Насилие бывает разным. Лейлу ломали криками и побоями, превращая в загнанного зверя. Шарлотту ломали равнодушием. Но сегодня, сидя на коленях у отца, Чарли поняла, что эта боль закалила её перед будущими страхами.       В любом случае… Ей-то какое дело до Лейлы, когда эту подлизу растоптали на глазах у всех и сделали посмешищем, а затем и вовсе выгнали из Шармбатона вон?       Чувство злорадства, возникшее внутри, распространялось по всему телу, принося значительное удовлетворение — неземное такое, почти что божественное.       Поэтому сейчас Шарлотта лениво, не очень-то быстро, собирала свои вещи, аккуратно складывая их в свою сумку. Она знатно устала после этого безумного дня: после драк, после суда, после репетиции «искреннего горя» перед отцом. Мышцы ныли, синяк на скуле пульсировал тупой болью, но внутри царило странное, почти невесомое спокойствие. Всё закончилось. Она выстояла. Она победила.       Адель тихо сидела на краю своей кровати, наблюдая за сборами. Она не пыталась заговорить — кажется, боялась нарушить этот хрупкий момент, боялась, что Шарлотта снова посмотрит на неё тем самым чужим, ледяным взглядом, каким смотрела после драки с Одри. Но Чарли, проходя мимо, на мгновение остановилась и легонько коснулась плеча подруги:       — Спасибо тебе за всё.       Адель вздрогнула, подняла глаза — и в них блеснули слёзы. Она только коротко кивнула, не в силах выдавить ни слова.       Шарлотта отвернулась и продолжила сборы. Она выдвинула ящик прикроватной тумбочки — и её пальцы наткнулись на плотный, слегка помятый конверт. Тяжёлая сургучная печать с оттиском, который она узнала бы из тысячи.       Письмо от Валькирий.       То самое, которое принесла Лолита в ночь убийства Жаклин. Тогда, в полубезумном состоянии, Шарлотта даже не взглянула на него — просто отправила сову обратно к отцу с криком о помощи. А после — драки, допросы, суд… Она совершенно забыла о нём.       Чарли медленно опустилась на край кровати. Сердце забилось чаще. Она аккуратно сломала печать и развернула плотные листы пергамента, исписанные тремя разными почерками — такими родными, такими далёкими, что на глаза навернулась непрошеная влага.       Первым шёл размашистый, немного небрежный почерк Марлин. Буквы плясали, наезжая друг на друга, — Маккиннон всегда писала так, будто перо не поспевало за её мыслями.       «Чарли, дорогая моя!       Я чуть со стула не упала, когда прочитала твоё письмо. Эта Лейла совсем больная??? Слушай, у меня от твоих слов мурашки по коже. Я, конечно, не профессор психологии, но поверь моему опыту: если кто-то говорит тебе «я заменю тебе всех» — это не дружба, это одержимость. Беги от таких, серьёзно. Я знаю, ты у нас девочка вежливая, аристократка, мать твою, но иногда вежливость нужно засунуть в задницу и чётко сказать «отвали»!!! Не бойся показаться грубой. Лучше быть грубой, чем дохлой. А я знаю, что она тебя до такого доведёт!!!       Кстати, о делах наших скорбных. Ты не представляешь, что тут творится без тебя. Во-первых, Ямамото окончательно слетела с катушек. Она теперь ходит по коридорам с таким видом, будто она личный телохранитель Поттера. Серьёзно, я думала, что это просто дурацкая влюблённость, но нет, это какой-то культ. Она записывает каждое его слово, Чарли!!! У неё есть блокнот!!! А Поттер, придурок, только рад и раздувается от важности, как павлин. Мы с Лилс уже думаем, не подсунуть ли ему в тыквенный сок отрезвляющее зелье, но Эванс, как всегда, слишком благородна для таких диверсий. Зато я не слишком благородна. Так что жди новостей.       Что касается Мародёров, то тут всё как обычно. Блэк и Поттер продолжают изводить Снейпа, теперь с каким-то особенным остервенением. Честно говоря, мне их выходки уже поперёк горла. Это даже не смешно, а это просто жестоко. Но, знаешь, есть кое-что странное. Сириус… он в последнее время какой-то дёрганый. Я пару раз замечала его у гобелена с драконами (того, что возле библиотеки). Он просто стоял и смотрел в стену, будто ждал кого-то. Я его окликнула, а он вздрогнул и так резко огрызнулся, что я чуть не врезала ему по привычке. Но знаешь, что самое странное? Уходя, он сунул руку в карман мантии и достал какую-то красную ленту. Я не успела разглядеть, но готова поклясться, что она была девчачья. Может, у него наконец-то появилась совесть при виде прекрасного пола? Или он стащил её у какой-то бедняжки и теперь коллекционирует трофеи — с этих Мародёров станется.       В любом случае, Чарли, помни: если эта Лейла хоть пальцем тебя тронет — ты напиши мне. Я приеду. Плевала я на международные законы и школьные правила!!! Я проберусь в этот ваш Шармбатон по каминной сети, по воздуху, пешком… короче, неважно! Надеру ей задницу, и пусть только попробуют меня остановить. Ты моя Валькирия, и я никому не позволю тебя обижать.       Держись там. И ради Мерлина, не будь слишком вежливой.       P.S. Лаки передаёт тебе свой самый грозный мяв. Он спит на твоей подушке, которую ты забыла. Думаю, он скучает.

Твоя Марла ♡»

      Шарлотта фыркнула, чувствуя, как уголки губ невольно ползут вверх. Марлин верна себе: шумная, преданная и готовая ворваться во французскую академию с кулаками наперевес. От этого письма веяло теплом и опасностью одновременно — фирменный стиль Маккиннон. Упоминание о красной ленте кольнуло где-то в груди, но Чарли не позволила себе зациклиться на этом. Она перевела взгляд на следующий лист — аккуратный, округлый почерк Мэри.       «Дорогая Чарли,       Я так волновалась, когда получила твоё письмо. Ты даже не представляешь. Я перечитывала его три раза, и каждый раз сердце сжималось. Эта Лейла… знаешь, я кое-что знаю о таких людях. Они не любят, а коллекционируют. Им нужен не человек, а ощущение власти над ним. Ты для неё не подруга, а трофей какой-то. Пожалуйста, будь осторожна! Не оставайся с ней наедине и обязательно расскажи всё взрослым, если ситуация ухудшится. Я знаю, ты гордая и не любишь жаловаться, но иногда попросить помощи — это тоже смелость.       У нас в Хогвартсе всё идёт своим чередом. Я теперь помогаю мадам Помфри в Больничном крыле два раза в неделю — это такая практика для тех, кто хочет стать колдомедиком. Ты бы видела, какие там бывают случаи! На прошлой неделе принесли первокурсника, который случайно приклеил собственный язык к нёбу экспериментальным заклинанием. Он так смешно мычал, бедняжка! Но я помогла его расклеить, и теперь он смотрит на меня как на спасительницу. Это очень приятно, честно говоря.       Ещё я теперь много времени провожу с Лили. Она готовится к экзаменам с таким усердием, что я иногда заставляю её делать перерывы на еду. Знаешь, как это бывает: Эванс может забыть пообедать, если увлечётся каким-нибудь особо сложным заклинанием. Мы даже придумали с ней ритуал: каждый вечер перед отбоем выпиваем по чашке какао в гостиной и обсуждаем прошедший день. Без тебя, конечно, не так весело, но мы держимся. Ждём тебя обратно с распростёртыми объятиями.       Я скучаю по тебе, Чарли. Очень. Ты всегда была той, кто умел рассмешить даже в самый трудный момент. Помнишь, как на втором курсе ты заставила меня хохотать прямо на уроке Макгонагалл, и нас обеих чуть не оставили после уроков? Я храню это воспоминание как одно из самых тёплых.       Пожалуйста, пиши мне чаще. Даже если просто пару строк. Я хочу знать, что с тобой всё в порядке.

С любовью и молитвами о твоей безопасности,

Твоя Мэри»

      Шарлотта зажмурилась, чувствуя, как тёплая волна благодарности захлёстывает её. Мэри всегда была сердцем их компании — мягким, сострадательным, но в то же время на удивление проницательным. Она видела людей насквозь, и её слова о Лейле попали в точку: «не любят — коллекционируют». Чарли горько усмехнулась про себя. Если бы Мэри знала, чем всё обернулось…       Третий лист — и Шарлотта сразу узнала этот почерк. Ровные, изящные буквы, почти каллиграфия. Лили всегда писала так, будто каждое слово было частью важного документа.       «Дорогая Шарлотта,       Я долго думала над твоим письмом и решила, что не буду смягчать формулировки. Ты попала в очень серьёзную ситуацию, и я хочу, чтобы ты отнеслась к ней соответственно. Лейла демонстрирует классические признаки обсессивной привязанности с элементами манипуляции. Её слова «тебе никто не нужен, кроме меня» — это не комплимент. Это тревожный сигнал. Она пытается изолировать тебя от остальных, чтобы полностью контролировать. Пожалуйста, будь предельно осторожна. Не принимай от неё подарков. Не оставайся с ней наедине. И главное — не позволяй чувству вины или жалости заставить тебя сомневаться в собственных границах. Ты имеешь полное право сказать «нет». Ты имеешь право на личное пространство. Ты никому ничего не должна только потому, что кто-то решил «любить» тебя.       Теперь о том, что происходит здесь. Ты просила рассказать, — я расскажу. Ямамото… с ней происходит что-то странное. Она преследует Поттера с маниакальной настойчивостью, и, что хуже всего, он ей это позволяет. Я пыталась поговорить с ним, но ты знаешь Джеймса — он только посмеялся и сказал, что я ревную». Ревную! Мерлин, дай мне терпения. Единственный, кто мог бы на него повлиять — это Сириус. Но Блэк в последнее время сам не свой. Он стал более замкнутым, реже участвует в их общих выходках. Марлин говорит, что он просто повзрослел, но мне кажется, дело в чём-то другом. Он слишком часто смотрит в сторону пустующего места за гриффиндорским столом. Твоего места.       Кстати, об этом. Я знаю, что у вас с ним сложные отношения, и я никогда не вмешивалась. Но я видела кое-что пару недель назад, когда проходила мимо совятни. Он отправлял письмо. Не родителям, а кому-то ещё. Я случайно заметила адрес на конверте, оно было адресовано в Шармбатон.       Я не говорю, что это было тебе. Возможно, у него есть другие знакомые во Франции. Но я подумала, что ты должна знать.       В любом случае, Чарли, я хочу, чтобы ты помнила: мы здесь, и мы ждём тебя. Не важно, что происходит в Шармбатоне, у тебя есть дом в Хогвартсе, который откроет для тебя двери в любой момент. Ты одна из нас, и никакая Лейла этого не изменит.       Береги себя. И ради всего святого — ешь нормально. Я знаю твою привычку забывать о еде, когда ты нервничаешь. Марлин сказала, чтобы я добавила этот пункт.

С неизменной поддержкой и дружбой,

Лили Эванс

      P.P.S. На всякий случай: если всё станет совсем плохо, используй код «Алая Валькирия» в любом письме. Мы поймём, что это экстренная ситуация, и начнём действовать. Надеюсь, не понадобится. Но пусть у тебя будет эта страховка.»       Шарлотта медленно опустила письмо на колени. В горле стоял ком. Они писали это до того, как всё рухнуло. До того, как Лейла призналась ей в уборной. До того, как её раздели в гостиной. До того, как убили Жаклин. Они давали советы, переживали, пытались защитить её через расстояние, а она даже не прочитала их слов вовремя.       Она представила, как Лили сейчас сидит в библиотеке, склонившись над учебниками, и время от времени поправляет выбившуюся прядь за ухо. Как Мэри хлопочет над очередным пациентом в Больничном крыле, тихо напевая любимый мотив. Как Марлин с хитрой ухмылкой готовит очередную диверсию против Поттера.       И как Сириус Блэк стоит у гобелена с драконами и смотрит в стену. Ждёт кого-то. Или делает вид, что не ждёт.       Красная лента.       Письмо в Шармбатон.       Шарлотта покачала головой, отгоняя назойливые мысли. Не сейчас. У неё нет времени разбираться в странностях Блэка, когда её собственная жизнь только что перевернулась с ног на голову.       Она аккуратно сложила все три письма и убрала их в потайной карман сумки — туда, где уже лежало скомканное, пропитанное слезами письмо отцу. Рядом с ним как напоминание о том, что даже в самые тёмные моменты у неё есть те, кто готов прийти на помощь.       «Если бы вы только знали, — подумала она, и на её губах появилась слабая, но искренняя улыбка. — Если бы только знали, что тут случилось после того, как вы это написали…»       Лили писала про код «Алая Валькирия». Если бы Чарли прочитала это письмо раньше, воспользовалась бы она им? Позвала бы подруг на помощь? Или всё равно прошла бы этот путь сама, с кулаками и сорванным голосом, до самого дна?       Она не знала ответа.       Но сейчас, сидя на полу спальни, из которой она съезжала навсегда, Шарлотта чувствовала странное, незнакомое ей раньше ощущение. Это была не гордость победителя и не злорадство над поверженными врагами, а что-то гораздо более глубокое и прочное.       Это было осознание собственной силы.       Шарлотта прижала письма к груди и закрыла глаза. Завтра она проснётся в новой комнате, на новом факультете. Завтра начнётся другая жизнь — возможно, не менее трудная. Но сегодня она была не одна. У неё был отец, который перевернул Шармбатон вверх дном ради её чести. У неё была Адель, которая рисковала собой, вытаскивая её из толпы. И у неё были они, три девчонки из Хогвартса, которые, сами того не зная, прошли этот ад вместе с ней.       «Я отвечу вам завтра, — пообещала она мысленно, перебирая пальцами край конверта. — Расскажу всё, что случилось. Но не сегодня. Сегодня я просто хочу побыть со своей победой».       Она поднялась, закинула сумку на плечо и в последний раз оглядела спальню, которая была свидетельницей её слёз, её страха и её превращения. Пятно на ковре, оставшееся после Жаклин, уже вычистили эльфы, но Шарлотта всё равно видела его — не глазами, а памятью.       — Прощай, — тихо сказала она пустой комнате.       И не было в этом слове ни печали, ни сожаления. Только спокойная, уверенная точка в конце самой трудной главы её жизни.       Она вышла в коридор, где её уже ждал староста Ардора. Высокий, широкоплечий парень с коротким ежиком волос и цепким взглядом. Он молча кивнул ей и двинулся вперёд, прокладывая путь к новому дому.       Шарлотта шла за ним, чеканя шаг, и её лицо, ещё вчера заплаканное и разбитое, теперь было спокойным и твёрдым. Она вступала на территорию Ардора не как жертва или изгнанница, а как воин, который вернулся с поля боя.       — Добро пожаловать, Эйвери, — коротко бросил староста, останавливаясь перед массивной дубовой дверью, украшенной гербом факультета: скрещённые мечи на фоне восходящего солнца. — Месье Дюпон ждёт тебя.       Шарлотта поправила лямку сумки, вскинула подбородок и толкнула дверь.       В кабинете декана пахло сталью, кожей и старым пергаментом. Месье Дюпон стоял у окна, скрестив руки на груди, и, казалось, разглядывал что-то далеко за горизонтом. При звуке шагов он обернулся, и его суровое лицо неожиданно смягчилось — насколько это вообще было возможно для бывшего мракоборца.       — Мадемуазель Эйвери, — произнёс он своим глубоким, рокочущим голосом. — Рад видеть вас в добром здравии. Относительно, конечно, — он кивнул на её синяк, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на одобрение. — Но, судя по состоянию ваших противниц, вы держались достойно.       — Благодарю, месье, — Шарлотта слегка склонила голову.       — На Ардоре мы ценим три вещи, — Дюпон начал медленно прохаживаться вдоль стены, где висели портреты знаменитых выпускников. — Смелость, честность и верность своим. Вы уже доказали, что обладаете первым качеством в избытке. Что касается остального — время покажет. Я не буду читать вам нотаций и не стану окружать особой опекой — вы не фарфоровая кукла и не нуждаетесь в том, чтобы с вами нянчились. Но если вам понадобится помощь — моя дверь открыта. В любое время суток.       Он остановился и посмотрел ей прямо в глаза.       — И ещё одно. Вы перешли к нам не как жертва, а как боец. Пусть это запомнят все, кто попытается напомнить вам о прошлом. На Ардоре прошлое не имеет значения. Имеет значение только то, что вы делаете сейчас.       Шарлотта почувствовала, как внутри разливается неожиданное тепло. Этот человек понимал её гораздо лучше, чем все профессора Этонселя вместе взятые. Он не сюсюкал, не жалел и не пытался анализировать причины травли. Он просто признал её воином.       — Спасибо, месье Дюпон, — сказала она, и в её голосе зазвучала искренняя благодарность.       — Ступайте. Староста покажет вам вашу комнату. И да, — он чуть усмехнулся, — у нас нет балдахинов с кружевами, как на Этонселе. Зато есть тренировочный зал, который работает до полуночи. Добро пожаловать в семью, Эйвери.       Шарлотта вышла из кабинета декана с высоко поднятой головой. Внутри неё больше не было той звенящей пустоты, что мучила её последние дни. Вместо неё росло что-то новое — твёрдое, как сталь, и горячее, как пламя.       Она больше не была той наивной девчонкой, что приехала в Шармбатон с мечтами о красивой жизни. Она пережила предательство, унижение и потерю. И она выжила.       Стала сильнее.       Староста провёл её по коридорам Ардора — более аскетичным, чем изысканные галереи Этонселя, но в этой простоте чувствовалась надёжность. Никаких золотых вензелей и хрустальных люстр, только тёмное дерево, кованые светильники и гобелены с батальными сценами.       Эйвери остановились перед дверью с табличкой, на которой уже было выгравировано её имя — видимо, Дюпон подготовился заранее.       — Располагайся, — сказал староста и, коротко кивнув, удалился.       Шарлотта толкнула дверь и вошла в свою новую комнату. Она была меньше, чем спальня в Этонселе, но какая-то… правильная. Узкая кровать, застеленная тёмно-синим покрывалом, письменный стол у окна, шкаф для одежды. И — о да! — на стене висел тренировочный манекен для отработки заклинаний.       Никаких розовых ленточек, фальшивых комплиментов и «эстетичных прощаний». Только честность, дисциплина и боевая магия.       Шарлотта скинула сумку на кровать и подошла к окну. Вид отсюда открывался на тренировочный плац, где даже сейчас, в вечерних сумерках, несколько студентов отрабатывали дуэльные заклинания. Она прижала ладонь к холодному стеклу и улыбнулась — на этот раз по-настоящему.       В груди теплилось письмо от Валькирий. Она ещё не ответила на него. Но теперь, глядя на огни Ардора, она знала, что напишет им завтра.       Напишет и расскажет всё.       Но это будет завтра. А сегодня…       Сегодня она просто свободно дышала. Впервые за долгое, бесконечно долгое время.

***

      Шарлотта проснулась с первыми лучами солнца, пробивавшимися сквозь узкое окно её новой комнаты. Несколько секунд она просто лежала, глядя в потолок, и пыталась понять, что изменилось. Комната была чужой — никаких голубых балдахинов, никакого запаха лаванды и пудры. Только сухой, чистый воздух, пахнущий деревом и едва уловимым озоном.       Она улыбнулась. Не кому-то, а себе. Просто так.       Свобода ощущалась физически: в том, как легко дышалось, как не нужно было сжиматься в ожидании косого взгляда или ядовитого шёпота за спиной. Она встала, потянулась и, накинув мантию, подошла к столу. До занятий оставалось около часа — достаточно, чтобы наконец сделать то, что она откладывала со вчерашнего вечера.       Ответить Валькириям.       Лолита, дремавшая на жёрдочке у изголовья, встрепенулась и издала вопросительное уханье.       — Да, девочка, сейчас полетишь, — пробормотала Шарлотта, доставая чистый пергамент.       Она не стала описывать всё в деталях. Не было ни сил, ни желания заново проживать этот кошмар на бумаге. Марлин, Лили и Мэри поймут. Они всегда понимали.       «Дорогие мои Валькирии,       Простите, что не ответила сразу. Тут случилось… много всего. Если вкратце: мой факультет оказался сборищем тупых, самовлюблённых куриц, и я решила, что с меня хватит. Хорошенько врезала трём дурам — одной разбила нос, второй чуть не вырвала волосы, третьей… ну, ей тоже досталось. После этого меня перевели на Ардор. Это как наш Гриффиндор, только французский. Здесь ценят смелость и боевую магию, а не умение плести интриги за спиной. Мне нравится.       Читала ваши новости и смеялась. Марла, если ты всё-таки подсыплешь Поттеру отрезвляющее зелье — напиши мне об этом первой, я хочу знать все подробности. Мэри, я так рада, что ты помогаешь мадам Помфри! Из тебя выйдет потрясающий колдомедик. А Лилс… спасибо тебе за советы. Ты была права. Я просто не сразу это поняла.       Что касается Ямамото — видимо, она и правда перестала ненавидеть всех англичан и гордиться своим японским происхождением, раз уж влюбилась в Поттера. Хотя, зная её характер, я бы сказала, что это не любовь, а временное помешательство. Надеюсь, оно пройдёт.       А Сириус… он всегда был странным. Может, красная лента — это его новый талисман на удачу? С этих Мародёров станется коллекционировать всякую ерунду. Не берите в голову.       Я очень скучаю по вам, но здесь у меня теперь всё хорошо. Правда! Я больше не та наивная дурочка, которая уезжала из Хогвартса. Я стала сильнее. И когда мы увидимся — вы сами это заметите.

С любовью,

Ваша Чарли

      P.S. Лолита передаёт вам привет.»       Она перечитала написанное и осталась довольна. Ни слова о том, что было на самом деле. Ни слова о раздевании в гостиной, о мёртвой Жаклин на ковре, о том, как она душила Одри в пустом классе. Это останется здесь, в стенах Шармбатона. Там, где этому и место.       Шарлотта привязала письмо к лапке Лолиты, поцеловала сову в мягкую макушку и распахнула окно.       — Лети, девочка, к моим Валькириям.       Лолита ухнула, взмахнула крыльями и растворилась в утреннем небе.       Проводив её взглядом, Шарлотта повернулась к зеркалу. Сегодня она выглядела иначе — даже эти пушистые прямые волосы, ещё вчера торчавшие во все стороны, как солома, сегодня казались послушнее. Может, зелье, которое обещал папенька, и не понадобится. Она провела по прядям ладонью — они были мягкими на ощупь, почти шёлковыми. Красиво. Определённо красиво.       Она уже почти отошла от зеркала, когда взгляд случайно скользнул ниже.       Живот.       Бёдра.       Эйвери замерла. Рука, поправлявшая воротничок, медленно опустилась. В голове, до этого момента лёгкой и свободной, вдруг всплыли чужие слова — те самые, которые она так старательно вытесняла из памяти.       «Жирная английская свинья».       «Ты такая жирная, что я тебя даже сдвинуть не могу».       «Жирная!»       Голос Адриенн — хриплый, пропитанный злобой и запахом немытого тела — звучал в ушах так отчётливо, будто она всё ещё стояла в той гостиной, прижатая к полу, пока чужие руки рвали на ней одежду.       Шарлотта сглотнула. Она смотрела в зеркало не на лицо — туда, где край домашней рубашки касался бёдер. Пальцы сами собой приподняли ткань, и она вгляделась в своё отражение с таким пристальным, почти клиническим вниманием, будто искала подтверждение их словам. Живот не был плоским, как у Лейлы. Бёдра не были тонкими, как у Одри. В этом теле чувствовалась сила, плотность, но…       «Они же не просто так это сказали…»       Мысль проскользнула, как ядовитая змея, и Шарлотта вздрогнула от неожиданности. Она тут же одёрнула себя, вскинув голову.       — Нет, — произнесла она вслух, и голос прозвучал резко, почти зло. — Они просто твари.       Она отпустила край рубашки. Ткань упала, скрывая то, что она только что изучала с таким болезненным вниманием. Но прежде чем отвернуться, Шарлотта снова украдкой бросила взгляд вниз, словно проверяя, не изменилось ли что-то за эти несколько секунд.       Не изменилось.       Она развернулась к двери резко, почти рывком. Плечи расправила, подбородок вскинула. Зеркало осталось за спиной — и, возможно, это было к лучшему.       Впереди ждал учебный день. Первый день на Ардоре. И она не позволит каким-то давно поверженным дурам испортить его.

***

      Шарлотта шла по коридору к Главному залу, чеканя шаг так. Ей не нужно было ни перед кем оправдываться, и уж тем более она не собиралась ни с кем разговаривать до завтрака. Просто войти, сесть за стол Ардора — её новый стол, её новый факультет, — и спокойно съесть круассан. Или два. Или…       Она не успела додумать. За спиной послышались торопливые шаги — слишком лёгкие и неуверенные для кого-то с Ардора. Чарли напряглась, узнав этот ритм ещё до того, как услышала голос.       — Шарлотта! Подожди! Пожалуйста!       Люсьен.       Она не остановилась. Даже не замедлила шаг. Но Темоэн, видимо, совсем отчаялся — он почти бегом нагнал её и поравнялся, тяжело дыша и пытаясь заглянуть в лицо.       — Шарлотта, прошу тебя… Дай мне хотя бы минуту. Я хочу извиниться.       Вот теперь она остановилась. Медленно, почти лениво повернула голову и окинула его тяжелым взглядом. Люсьен выглядел паршиво: под глазами залегли тени, волосы, обычно уложенные волосок к волоску, были растрёпаны, а на лице застыло выражение затравленной собаки, которую вот-вот пнут.       — Извиниться? — переспросила Шарлотта. Её голос был ровным, почти светским, но в нём сквозила такая ледяная насмешка, что Люсьен невольно отступил на полшага. — За что именно? За то, что ты стоял и смотрел, пока меня раздевали? За то, что отводил глаза, когда эта толпа выкрикивала «Без Шарлотты!»? Или за то, что осмелился подойти ко мне после всего и сказать, что я «молодец»?       — Я… — Люсьен запнулся, его пальцы нервно теребили край мантии. — Я знаю, что виноват. Я был трусом. Я должен был вмешаться, но я испугался…       — Испугался, — Шарлотта горько усмехнулась и покачала головой. — Знаешь, Темоэн, я тоже боялась. Каждую секунду. Но это не помешало мне бороться. А ты просто спрятался за чужую спину и решил, что этого достаточно.       — Но я же предупреждал тебя! — в отчаянии воскликнул он. — Я говорил, что Лейла опасна! Я пытался помочь!       — Ты пытался помочь ровно до того момента, пока это не стало угрожать твоей драгоценной шкуре, — отрезала Шарлотта, делая шаг вперёд. — А теперь слушай меня внимательно, Люсьен. Я больше не та девочка, которая будет терпеть чьё-то нытьё и запоздалые извинения. Если ты не прекратишь ко мне докапываться, я начищу тебе лицо. И поверь, в отличие от того раза в гостиной, я не буду драться кулаками. Я использую заклинания. И это будет очень, очень больно.       Люсьен побледнел, но не отступил. Он смотрел на неё с таким выражением, будто надеялся, что за этой ледяной маской ещё теплится та прежняя Шарлотта, с которой они сидели на подоконнике и обсуждали Хогвартс.       — Ты не понимаешь, — тихо сказал он, опуская глаза. — Там, на Этонселе… почти всех задирали. Не только тебя. Гаспара гнобили за его рост, Дамьена — за вес, Инес — за внешность. Меня… ну, ты знаешь, за что меня. Мы все были жертвами, Шарлотта. Просто каждый справлялся как мог.       Шарлотта замолчала. На мгновение в её глазах промелькнуло что-то похожее на понимание — но тут же исчезло, сменившись прежним холодом.       — Мне плевать, — произнесла она, чеканя каждое слово. — Слышишь? Мне. Плевать. Если вас тоже гнобили — тем хуже для вас. Вы должны были понимать, каково это. Должны были остановить их, когда они выбрали новую жертву. Но вы не остановили. Вы присоединились. Или просто смотрели. А это, Люсьен, ничем не лучше.       Она резко выбросила руку вперёд и толкнула его в плечо — несильно, но достаточно, чтобы он пошатнулся и отступил к стене.       — А теперь уйди с моей дороги. У меня завтрак.       Люсьен открыл рот, будто хотел что-то добавить, но слова застряли в горле. Он смотрел, как Шарлотта разворачивается и, не оглядываясь, заходит в Главный зал.       Двери закрылись за ней с глухим, окончательным стуком.       Внутри уже гудела утренняя жизнь: звон приборов, приглушённые разговоры, аромат свежей выпечки и кофе. Шарлотта автоматически направилась к столу Ардора — туда, где сидели собранные, серьёзные студенты в тёмно-алых мантиях. Несколько человек проводили её взглядами — не враждебными, скорее оценивающими. Кто-то кивнул, кто-то просто вернулся к еде. Никаких шепотков за спиной. Никаких «эй, смотри, это та самая англичанка».       Она села на свободное место, положила перед собой салфетку и… замерла.       Взгляд скользнул по блюдам: круассаны, джем, свежие ягоды, тонко нарезанный сыр. Всё выглядело аппетитно. У неё сегодня был первый день на новом факультете, и нужно было хорошо позавтракать, чтобы хватило сил на занятия. Особенно на тренировки — месье Дюпон наверняка гоняет своих студентов до седьмого пота.       Но вместо того чтобы потянуться за едой, Шарлотта вдруг снова вспомнила зеркало. Бёдра. Живот. То, как она изучала своё отражение, пытаясь найти доказательства чужой правоты. «Жирная английская свинья». Слова Адриенн, тупой и злобной, но почему-то засевшие в голове глубже, чем хотелось бы.       — Я не голодна, — сказала она вслух, обращаясь скорее к себе, чем к кому-то за столом.       Сидевший напротив студент — высокий, коротко стриженный парень, кажется, с четвёртого курса — бросил на неё короткий взгляд, но ничего не сказал. Здесь не лезли в чужие дела. Это вам не Этонсель с их вечными сплетнями!       Шарлотта взяла со стола только чашку чая — чёрного, без сахара — и сделала маленький глоток. Чай обжёг горло, но это было даже приятно. Отвлекало.       «Я просто поем позже», — сказала она себе, отодвигая тарелку.       Может, если есть меньше, они больше никогда не смогут сказать это слово…

***

      Шарлотта вошла в кабинет Защиты от Тёмных искусств — или как тут назывался этот предмет у Ардора, она ещё не запомнила — и сразу почувствовала разницу. Никаких бархатных кресел, никаких хрустальных люстр под потолком, никаких гобеленов с пасторальными сценками, которыми так гордился Этонсель. Здесь всё было подчинено функции, а не красоте: голые каменные стены, стойки с тренировочными палочками вдоль окон, а на полу — выжженные круги от чьих-то боевых заклинаний. Пахло металлом, озоном и старым пергаментом.       Идеально.       Студенты Ардора — её новые однокурсники — уже сидели за партами, выстроенными ровными рядами, как шеренга солдат перед смотром. Спины прямые, взгляды сосредоточенные, никаких перешёптываний и ухмылок. Когда Шарлотта переступила порог, несколько голов повернулись в её сторону. Никто не засмеялся, никто не начал шептаться. Просто короткие, оценивающие взгляды — и лёгкие кивки. Не враждебные, не насмешливые. Скорее… уважительные.       Здесь уже знали, кто она такая и что пережила. Слухи в Шармбатоне расходились быстро, но на Ардоре они, судя по всему, работали иначе, чем на Этонселе. Не «смотрите, какая униженная», а «смотрите, какая выжила».       Месье Дюпон стоял у доски, скрестив руки на груди, и разглядывал класс с тем самым выражением лица, которое, казалось, говорило: «Я вижу всё. Даже то, что ты только подумал, но ещё не сделал». Когда последний студент занял своё место, он чуть заметно кивнул и начал ровным, рокочущим голосом:       — Прежде чем мы приступим к занятию, я хочу прояснить несколько вещей для тех, кто недавно присоединился к нашему факультету, — его взгляд мельком скользнул по Шарлотте, но не задержался. — Ардор — не просто факультет. Это образ жизни. Мы воспитываем здесь бойцов, а не теоретиков, стратегов, а не мечтателей. От вас потребуется дисциплина. Полная самоотдача. И главное — уважение к тем, кто стоит рядом с вами в строю.       Он сделал паузу, обводя класс тяжёлым взглядом.       — Я не потерплю излишней болтовни на занятиях. Если у вас есть вопрос — поднимите руку и дождитесь, пока я к вам обращусь. Если вы хотите что-то обсудить с соседом — оставьте это для перемены. Дисциплина — это залог вашей безопасности и успеха. Тот, кто не умеет держать язык за зубами, долго на Ардоре не продержится. Вопросы?       Вопросов не было. Тишина в классе стояла такая, что было слышно, как за окном ветер треплет верхушки пиренейских сосен.       Шарлотта сидела, выпрямив спину, и думала о том, что никогда в жизни не видела ничего подобного. Даже Макгонагалл — сама строгость и дисциплина — на фоне Дюпона казалась почти что мягкой. «Как у них тут всё серьёзно… — пронеслось у неё в голове. — Наша Макгонагалл рядом с ним — просто душка. Хотя… кто может быть грознее Маккошки?»       Она тут же вспомнила родной Гриффиндор и улыбнулась уголками губ.       Старосты.       Амели Мартин и Вик Макмиллан. Вот уж кто был воплощением гриффиндорского духа! Амели — строгая, собранная, с вечным выражением «вы меня до инфаркта доведёте» на лице. Она пыталась навести порядок в их буйной гостиной и каждый раз терпела сокрушительное поражение. Но даже она, при всей своей серьёзности, на декана Ардора не тянула. В Амели чувствовалась теплота, которую Дюпон, кажется, заморозил ещё в бытность мракоборцем, да так и не разморозил.       А Вик… Ох, Вик.       Шарлотта невольно фыркнула про себя, вспоминая их бессменного старосту-раздолбая. Вечно растрёпанный, с галстуком, завязанным на какой-то хитрый узел, который нарушал все мыслимые правила, с вечной шуткой наготове. Он называл гриффиндорцев «братиками и сестрёнками», мог ввалиться в гостиную посреди ночи с криком «Кто хочет устроить дуэль на подушках?!» и был грозой всех слизеринцев в пределах Хогвартса. Особенно Люциуса Малфоя. Шарлотта до сих пор помнила тот случай на первом курсе, когда Вик — не раздумывая ни секунды — набил лицо старосте Слизерина прямо в коридоре. Малфой потом неделю ходил с фингалом и делал вид, что это «почётная боевая рана». Ха. Как же.       Вот бы Вик оказался здесь. Он бы оценил Ардор. И Дюпона, наверное, тоже.       Мысли о доме согревали, и Шарлотта, сама того не заметив, начала бездумно скользить взглядом по однокурсникам.       Её внимание привлёк мальчик, сидевший за соседней партой. Точнее, не просто мальчик — он был очень высоким. Даже сидя, он возвышался над остальными. Наверное, резкий скачок роста, бывает такое в их возрасте. Тёмные волосы, слегка вьющиеся у висков. Прямой нос — такой, какой художники рисуют на античных бюстах. Карие глаза, внимательные и серьёзные. Кожа чуть смуглее, чем у неё, — не такой оттенок, какой бывает у южан, а что-то более сложное, многослойное, будто в его роду смешались кровь нескольких земель.       Интересный.       Шарлотта наклонилась чуть в сторону и едва слышно, одними губами, произнесла:       — Привет. Ты давно на Ардоре?       Мальчик медленно повернул голову. Его карие глаза внимательно посмотрели на неё — без враждебности, но и без особого любопытства. Он чуть нахмурился и так же тихо, но очень твёрдо ответил:       — Сейчас урок. Нельзя разговаривать.       И отвернулся обратно, устремив взгляд на месье Дюпона, который в этот момент начал чертить на доске схему какого-то сложного защитного заклинания.       Шарлотта замерла.       О как.       Вот, значит, как тут всё устроено. Даже на элементарную вежливость реагируют как на нарушение устава.       Она почувствовала, как внутри закипает что-то среднее между раздражением и невольным уважением. С одной стороны — ну что за солдафонство? Они же не на поле боя. С другой… этот парень не был груб. Он просто констатировал факт. Правила есть правила. И здесь их соблюдают.       «Ладно, — подумала Шарлотта, выпрямляя спину и возвращая внимание к доске. — Поиграем по-вашему».       Но краем глаза она ещё пару секунд изучала профиль соседа. Высокий. Серьёзный. Не из болтливых. Может, это и к лучшему — ей сейчас меньше всего нужны пустые разговоры.       Занятие продолжалось, и Дюпон, объясняя тонкости отражения проклятий, несколько раз бросал короткие взгляды в их сторону. Шарлотта готова была поклясться: он заметил их короткий обмен репликами. Но ничего не сказал. Просто чуть приподнял уголок рта — то ли усмехнулся, то ли одобрил. Поди разбери этого бывшего мракоборца.       «Ардор, — подумала Шарлотта, открывая пергамент для записей. — Ты мне определённо нравишься».       Занятие шло своим чередом. Месье Дюпон, расхаживая вдоль доски, рассказывал о сегодняшней теме с той же суровой обстоятельностью, с какой, наверное, когда-то инструктировал новобранцев перед рейдом.       — Каппа, — произнёс он, и в его голосе прозвучала сдержанная, почти научная интонация, — японский водный демон класса «Кайбуцу». Среда обитания — неглубокие пруды, реки и заболоченные водоёмы. Внешне напоминает обезьяну, однако вместо шерсти тело покрыто рыбьей чешуёй, что делает каппу трудноуязвимым для физических атак. На макушке имеет характерную ямку — впадину, в которой содержится вода, служащая источником его магической силы. Имеет эволюционное родство с черепахами и некоторыми видами магических амфибий, включая лягушек.       При слове «лягушки» Шарлотта на мгновение замерла, но тут же заставила себя расслабиться. Нет. Это просто факт. Обычный академический факт. Никаких ассоциаций. Никаких воспоминаний. Она крепче сжала перо и продолжила записывать.       — Основной рацион каппы составляет человеческая кровь. Однако, — Дюпон поднял палец, призывая к вниманию, — существует по меньшей мере два способа избежать нападения. Первый: каппа испытывает иррациональную страсть к огурцам. Если у вас при себе есть огурец с вырезанным на нём именем жертвы, демон отвлечётся на него и позволит вам уйти.       Хихиканье вырвалось прежде, чем Шарлотта успела его подавить.       Она представила эту картину в красках: вот стоит она на берегу мутного японского пруда, из воды вылезает чешуйчатая обезьяна с ямкой на голове, а она — истинная аристократка, дочь Джеральда Эйвери — судорожно роется в карманах мантии в поисках заветного овоща, на котором кривыми буквами выцарапано «Шарлотта Джейн Эйвери». И откуда у неё вообще огурец? Она что, фермер? Она что, на огород летала перед прогулкой к японским водоёмам? Кто вообще носит с собой огурец, да ещё и с вырезанным именем? Это какая-то абсурдная смесь боевой магии и кулинарии!       Она фыркнула, прикрыв рот ладонью, но было поздно.       — Мадемуазель Эйвери, — голос Дюпона прозвучал над самым ухом.       Шарлотта подняла голову. Весь класс смотрел на неё. Не с насмешкой, как это было бы на Этонселе, а с лёгким, сдержанным любопытством: новенькая, уже нарушает дисциплину? Месье Дюпон стоял, скрестив руки на груди, и в его взгляде читался немой вопрос.       — Что именно в строении каппы или в способах защиты от неё вызвало у вас такое веселье?       Шарлотта выпрямилась, стараясь придать лицу самое серьёзное выражение из своего арсенала.       — Прошу прощения, месье. Я просто… представила себе эту картину. Огурец с именем. Это несколько… неожиданно.       Дюпон чуть приподнял бровь. Секунду он молчал, и Шарлотта уже приготовилась к выговору — или, чего доброго, к снятию баллов в первый же учебный день на новом факультете. Но вместо этого декан лишь едва заметно хмыкнул и кивнул:       — Магический мир полон неожиданностей, мадемуазель. Продолжайте записывать.       И отвернулся к доске, как ни в чём не бывало.       Шарлотта перевела дух. Кажется, пронесло. Она быстро застрочила пером, записывая второй способ — поклон. Если встретил каппу, нужно поклониться ей. Каппа, следуя причудливому демоническому этикету, поклонится в ответ, вода из ямки на макушке выльется, и тварь лишится своей магической силы, став практически беззащитной.       Вот это уже больше походило на нормальную тактику. Никаких тебе огурцов, только знание традиций и хладнокровие.       Однако теория продлилась недолго. Ровно через пятнадцать минут месье Дюпон захлопнул учебник и взмахом палочки раздвинул парты к стенам, освобождая центр зала.       — Теория без практики мертва, — объявил он. — Сегодня вам повезло: в прошлом месяце я лично посетил Японию и доставил оттуда трёх настоящих капп. Они уже томятся ожиданием в соседнем помещении.       По классу пронёсся восторженный гул. Даже самые суровые и дисциплинированные студенты Ардора не смогли скрыть азартного блеска в глазах. Настоящие каппы! Из самой Японии! Шарлотта почувствовала, как сердце забилось чаще. Это вам не лекция о свойствах лунного камня и не эссе о классификации оборотных зелий. Это — самая настоящая опасная магия.       Дюпон взмахнул палочкой, и тяжёлая дверь в конце зала медленно отворилась. Из темноты послышалось влажное шлёпанье, бульканье и странные звуки — нечто среднее между стрекотом насекомого и гортанным смехом.       Три каппы выбрались в освещённый зал.       Они действительно напоминали обезьян — невысокие, не выше первокурсника, с длинными цепкими конечностями. Их кожа (или чешуя?) тускло блестела в свете магических ламп, отливая зеленовато-серым. На макушке каждой твари виднелась та самая ямка, наполненная водой, которая слегка колыхалась при каждом движении. Круглые, чуть выпученные глаза смотрели на учеников с голодным, оценивающим прищуром.       — Не бойтесь, — Дюпон вышел вперёд, заслоняя собой класс. — Их сила ограничена магическим барьером. Пока я не дам команду, они не смогут причинить вам вред. Но как только барьер падёт — действуйте. И помните: поклон.       Оставшаяся часть урока прошла в вихре движения, заклинаний и едва сдерживаемого восторга. Ученики выходили против капп по очереди. Кто-то пытался использовать атакующие заклинания — и быстро понимал, что чешуя демона выдерживает большинство стандартных чар. Кто-то пробовал подманить тварь воображаемым огурцом — безуспешно, потому что воображаемый огурец, как выяснилось, каппу не впечатлял. Но большинство, следуя совету Дюпона, просто кланялись — глубоко, с достоинством, и каппы, повинуясь инстинкту, кланялись в ответ. Вода из ямок выливалась на каменный пол, и твари, лишённые магической силы, становились медлительными и растерянными. Тогда их можно было обездвижить простым связывающим заклинанием и аккуратно отправить обратно в клеть.       Когда подошла очередь Шарлотты, она вышла в центр зала, чувствуя на себе взгляды однокурсников. Каппа напротив неё — самая крупная из трёх — оскалилась и издала булькающий звук. Чарли глубоко вздохнула и поклонилась — плавно, изящно, с тем самым аристократическим достоинством, которое вбивали в неё с детства. И демон, как заворожённый, повторил её движение. Вода хлынула из ямки, каппа зашаталась, и Шарлотта, не теряя ни секунды, вскинула палочку.       — Инкарцеро!       Верёвки обвили тварь, и она с глухим стуком повалилась на пол.       Студенты Ардора разразились короткими, сдержанными аплодисментами. Никто не кричал, никто не улюлюкал, но эти сухие, уважительные хлопки стоили для Шарлотты больше, чем все овации Этонселя вместе взятые.       Месье Дюпон, наблюдавший за происходящим со скрещёнными на груди руками, коротко кивнул ей и, кажется, впервые за всё занятие позволил себе едва заметную тень улыбки.       — Достойно, мадемуазель Эйвери. Садитесь.       Шарлотта вернулась на место, чувствуя, как кровь бурлит от адреналина. Она поймала себя на мысли, что впервые за долгое время ей действительно интересно на уроке. Не «надо высидеть», не «надо вытерпеть», а интересно.       И ещё она заметила, что высокий смуглый мальчик, её сосед по парте, который совсем недавно призвал её к порядку, смотрит на неё с едва заметным, но несомненным одобрением.       «Вот так-то, — подумала Шарлотта, пряча довольную улыбку. — Ардор определённо мне нравится».

***

      Шарлотта вышла из кабинета, чувствуя себя на редкость довольной — как кошка, которая только что в одиночку опустошила целую миску сметаны и теперь лениво облизывается, предвкушая заслуженный отдых. Урок месье Дюпона превзошёл все её ожидания. Живые каппы! Из самой Японии! И она — она! — уложила одну из них за считанные секунды, пока остальные возились с поклонами и воображаемыми огурцами. Да уж, Макгонагалл такого точно не показывала. Она поправила сумку на плече и уже собиралась направиться в сторону обеденного зала, как вдруг услышала за спиной уверенные и широкие шаги, явно принадлежащие кому-то очень высокому. Шарлотта обернулась и увидела того самого мальчика. Теперь, когда он стоял рядом, а не сидел за партой, разница в росте стала особенно очевидной: Чарли доставала ему едва ли до плеча.       — Теперь можно поговорить, — произнёс он всё тем же серьёзным, но уже не таким строгим тоном. — Урок закончен, так что дисциплину я не нарушаю.       Шарлотта приподняла бровь, ожидая продолжения. Мальчик чуть склонил голову и представился:       — Меня зовут Маттео Альварес.       Имя прозвучало неожиданно — в нём слышалось что-то южное, не французское и уж точно не британское. Шарлотта невольно отметила, как мягко он выговаривает звуки, будто привык к совсем другому языку, и лишь потом выучил французский. Это звучало красиво.       — Шарлотта Эйвери, — ответила она, и её губы тронула дружелюбная улыбка — не та ледяная усмешка, которую она оттачивала перед зеркалом для врагов, а настоящая, почти что девчачья. — Но можно просто Чарли. Меня так подруги называют.       — Чарли, — повторил Маттео, пробуя имя на вкус. — Хорошо. Пусть будет Чарли.       Он на мгновение замялся, будто раздумывая над чем-то, а потом вдруг протянул руку, взял сумку Шарлотты с её плеча и перекинул ремешок через своё.       Чарли замерла. Её сумка, набитая учебниками, пергаментами и Мерлин весть какими ещё артефактами, теперь сиротливо висела на плече этого высоченного мальчика, будто всегда там и была.       — Что за дела? — вырвалось у неё.       Маттео посмотрел на неё с совершенно невозмутимым выражением лица и сказал так, будто объяснял прописную истину:       — Девушки любят, когда так делают.       Шарлотта открыла рот, закрыла его и вдруг почувствовала, как внутри что-то сбивается с привычного ритма. Она хотела возразить — что-нибудь про то, что она не «девушка», а боевая единица, только что уложившая каппу, и сумки привыкла носить сама, спасибо большое. Но слова почему-то не шли с языка. Вместо этого она лишь тряхнула головой, отбрасывая с лица непослушную прядь, и негромко фыркнула.       — Ну, как знаешь, Альварес. Только не жалуйся потом, что я ношу с собой кирпичи.       — Я не жалуюсь, — спокойно ответил Маттео, и они двинулись по коридору рядом — высоченный мальчик с чужой сумкой на плече и невысокая англичанка с пушистыми прямыми волосами, которая впервые за долгое время не знала, что сказать.       Они шли по коридору в полной тишине, и с каждой секундой это молчание давило на Шарлотту всё сильнее. Она не привыкла к такой… пустоте. В Хогвартсе тишина была редкостью: вечно кто-то кричал, спорил, смеялся, ронял котлы или убегал от Филча. А здесь — только стук их шагов по каменным плитам да мерное дыхание Маттео где-то над её головой.       Это было невыносимо.       — У нас в Хогвартсе четыре факультета, — начала она, просто чтобы заполнить эту звенящую пустоту хоть чем-то. — Гриффиндор, Когтевран, Пуффендуй и Слизерин. Я учусь на Гриффиндоре. Это факультет смелых и благородных волшебников. Ардор очень на него похож, мне кажется. Та же атмосфера, та же… ну, боевая подготовка, дисциплина…       — Да, — коротко ответил Маттео, даже не повернув головы.       Шарлотта закусила губу. «Да». Просто «да». Никакого продолжения, никакого встречного вопроса — мол, «а что ещё есть в твоём Хогвартсе?» или «а чем Гриффиндор отличается от Ардора?». Ничего. Просто сухое «да», будто она не живой человек перед ним, а говорящий справочник по британским школам магии.       Внутри шевельнулось неприятное чувство — смесь раздражения и неловкости. Она что, навязывается? Может, ему вообще неинтересно с ней разговаривать, а сумку он потащил просто из какого-то дурацкого кодекса вежливости, которому его научила мамочка? Может, сейчас он мечтает поскорее от неё избавиться и пойти обедать в одиночестве?       Но остановиться она уже не могла. Когда Шарлотта нервничала, она начинала говорить — и чем сильнее нервничала, тем больше несла всякой ерунды.       — Слушай, а хочешь анекдот? — выпалила она, отчаянно пытаясь пробить эту невозмутимую броню.       Маттео чуть приподнял бровь — первый признак хоть какой-то эмоции за весь их разговор.       — Анекдот?       — Ну да. Анекдот — это такая смешная история, — она прокашлялась и, не дожидаясь согласия, начала: — Значит, заходят как-то вампир и оборотень в бар. Бармен спрашивает у вампира: «Чего желаете?» А вампир говорит: «Мне, пожалуйста, бокал крови». Бармен поворачивается к оборотню, а тот ему: «А мне просто стакан воды». Бармен удивляется: «Воды? Почему?» А оборотень показывает на свёрток в руках и говорит: «А у меня с собой сэндвич с серебром. Хочу проверить, правда ли это меня убьёт».       Шарлотта замолчала, ожидая реакции. Где-то в глубине души она надеялась, что Маттео хотя бы улыбнётся. Или хмыкнет. Или скажет «забавно». Ну хоть что-нибудь!..       Маттео шёл рядом, глядя прямо перед собой, и лицо его оставалось всё таким же невозмутимым, как у месье Дюпона на утренней поверке.       — Смешно, — произнёс он ровным голосом, в котором не было ни капли смеха.       Шарлотта едва не споткнулась на ровном месте.       — Смешно? — переспросила она скептически. — Ты сказал это так, будто я тебе лекцию по истории магии прочитала, а не анекдот рассказала!       — Я оценил юмор, — так же ровно ответил Маттео. — Просто не смеюсь вслух.       — Не смеёшься вслух? — Шарлотта возмущённо фыркнула, окончательно забыв про неловкость. — Что ты за человек такой, Альварес? Анекдот про вампира с сэндвичем — это же классика! Над ним даже Макгонагалл однажды улыбнулась! Ну, почти улыбнулась. У неё уголок рта дрогнул, а это уже достижение!       Маттео чуть повернул голову и посмотрел на неё. Его карие глаза блеснули.       — Ты хочешь, чтобы я засмеялся, потому что тебе так будет комфортнее?       Шарлотта на мгновение потеряла дар речи. Вот ведь… уел. Прямо в точку. Она действительно пыталась его рассмешить, чтобы снять собственное напряжение. И он это понял.       — Ну и странный же ты, — пробормотала она, отводя взгляд. Но теперь в её голосе не было раздражения — скорее, сдержанное любопытство. — Обычно люди хотя бы из вежливости посмеиваются. А ты сидишь с каменным лицом и говоришь «я оценил юмор». Это ненормально, знаешь ли.       — Возможно, — согласился Маттео совершенно серьёзно. — Но я не люблю притворяться. Если я смеюсь — значит, мне действительно смешно. А если нет — значит, нет.       Шарлотта вздохнула, признавая поражение. Ладно, с этим каменным изваянием, видимо, придётся смириться. Но в глубине души она уже поставила себе маленькую цель: рано или поздно она заставит Маттео Альвареса по-настоящему рассмеяться в голос, и это будет её личная победа.       — Значит так, — заявила она, поправляя волосы, — я беру над тобой шефство. Буду рассказывать тебе анекдоты до тех пор, пока ты не сломаешься. Готовься.       — Готов, — сухо ответил Маттео, и Шарлотте показалось — лишь на секунду, — что в уголках его губ всё-таки что-то дрогнуло.       Они шли по коридору, и Шарлотта, воодушевлённая своей новой миссией, принялась рассказывать все анекдоты, какие только могла вспомнить. Она вываливала их один за другим, как фокусник, достающий бесконечных кроликов из шляпы — только кролики были дохлыми, потому что Маттео не смеялся.       — Значит так: заходит тролль в аптеку и говорит: «У меня голова болит». А аптекарь ему: «Так это ж потому, что у вас дубина из уха торчит!» А тролль ему: «Ой, а я-то думаю, почему я вас не слышу!»       Маттео молчал.       — Ладно, ещё один. Встречаются два дементора. Один другому: «Что-то я сегодня никакой». Второй: «Это потому что ты не высасываешь радость из людей, а они сами по себе унылые. Надо менять контингент».       Маттео даже бровью не повёл.       — Слушай, ну это уже ни в какие ворота! — Шарлотта всплеснула руками, едва не задев идущего мимо первокурсника. — У меня репертуар заканчивается, а ты сидишь с таким лицом, будто я тебе отчёт о состоянии магических резервов зачитываю!       — У тебя хорошая дикция, — заметил он. — Подошла бы для отчётов.       — Я тебе сейчас что-то другое зачитаю, — проворчала она, хотя в голосе уже не было настоящей злости.       Так они прошли ещё несколько коридоров, и Шарлотта, добросовестно выполняя своё обещание, рассказала анекдот про гоблина и снитч, анекдот про профессора и флоббер-червя, анекдот про пьяного волшебника, который случайно наложил заклинание левитации на собственную шляпу, и ещё с десяток историй, от которых у любого нормального человека давно бы уже свело скулы от смеха.       Маттео оставался непроницаем.       — Всё, — Шарлотта остановилась посреди коридора и драматично вскинула руку ко лбу, изображая смертельно раненного воина. — Я сдаюсь. Ты меня раздражаешь. Ты самый невозмутимый, самый каменно-лицый, самый невыносимый человек из всех, кого я встречала.       Маттео чуть склонил голову набок и издал короткий, едва слышный звук — что-то среднее между хмыканьем и смешком. В его глазах мелькнула искра, которую Шарлотта ещё не научилась расшифровывать.       — Я запомню это как комплимент.       — Это не комплимент! — возмутилась она, но уголки её губ предательски поползли вверх.       Они двинулись дальше, и тут Шарлотта внезапно осознала, что понятия не имеет, куда идти. После утреннего занятия у месье Дюпона в голове крутилась сплошная карусель из капп, анекдотов и странных мальчиков, которые не смеются, — и расписание напрочь вылетело из памяти.       — Погоди, — она нахмурилась, пытаясь вспомнить. — А какой у нас сейчас урок-то?       — Нумерология, — коротко ответил Маттео, даже не замедлив шага. — Кабинет тридцать четыре, восточное крыло.       Шарлотта удивлённо на него посмотрела.       — Ты что, расписание наизусть знаешь?       — Да.       — И даже не сверяешься с записями?       — У меня хорошая память.       — Ну конечно, — фыркнула Шарлотта. — У тебя всё хорошее. Дикция, память, рост… О, прости, про рост я забыла. Рост у тебя тоже хороший. Очень хороший. Просто замечательный. Ты, наверное, с детства на жирафьем молоке рос?       Маттео снова ничего не ответил, но Шарлотта могла поклясться, что на сей раз его молчание было каким-то… тёплым. Будто он не отмалчивался, а просто не считал нужным заполнять тишину словами.       Они подошли к кабинету номер тридцать четыре — массивной дубовой двери с медной табличкой, на которой значилось: «Нумерология. Профессор Изабель Ренар».       Шарлотта вздохнула. Нумерология. После фееричного урока с каппами, скучные цифры и расчёты магических потоков. Ну что ж, не всё же время скакать по залу, уворачиваясь от чешуйчатых демонов. Иногда нужно и головой поработать.       — Спасибо, что проводил, — сказала она, останавливаясь у двери. — И за сумку спасибо. Хотя я до сих пор не понимаю, зачем ты это делаешь.       — Я уже объяснил, — Маттео аккуратно снял её сумку с плеча и протянул ей. — Девушки любят, когда так делают.       — А ты, значит, эксперт по девушкам? — она прищурилась, забирая сумку.       — Нет, — всё так же серьёзно ответил он. — Но я наблюдателен.       Шарлотта покачала головой, всё ещё не в силах понять, шутит он или действительно верит в то, что говорит. Но прежде чем она успела спросить что-то ещё, дверь кабинета распахнулась, и на пороге возникла профессор Ренар — сухопарая женщина с пучком седых волос и взглядом, который обещал страдания каждому, кто не выполнил домашнее задание.       — Мадемуазель Эйвери, месье Альварес, — произнесла она ледяным тоном. — Быть может, вы всё-таки соизволите войти, или предпочитаете обсуждать свои дела за порогом до конца урока?       Шарлотта и Маттео обменялись короткими взглядами и, не сговариваясь, шагнули в кабинет.

***

      Урок нумерологии прошёл именно так, как Шарлотта и ожидала. То есть отвратительно.       Профессор Ренар монотонно диктовала формулы расчёта магических потоков, её сухой голос навевал тоску, а цифры на доске расплывались перед глазами, превращаясь в бессмысленную кашу. Шарлотта честно пыталась вникать. Она даже записала первые три строки, прежде чем её мозг взбунтовался и отказался сотрудничать. Цифры, формулы, расчёты, графики — всё это вызывало у неё стойкое, почти физическое отвращение. В детстве она ненавидела арифметику, а французская нумерология оказалась ещё хуже — как будто обычную арифметику зачем-то усложнили в десять раз и приправили философией.       Маттео рядом с ней строчил в пергаменте с такой скоростью, будто родился с линейкой в руке. Шарлотта покосилась на его записи — идеально ровные столбцы цифр, аккуратные пометки на полях. Ну конечно. Он и тут отличник.       — Ненавижу, — прошептала она себе под нос, уронив перо на парту.       — Что именно? — так же тихо спросил Маттео, не поднимая головы.       — Всё, — мрачно ответила Шарлотта. — Цифры, формулы, эту доску, этот кабинет и тот факт, что я здесь сижу, а не отрабатываю боевые заклинания. Абсолютно всё.       Маттео чуть заметно хмыкнул и продолжил писать.       Оставшаяся часть урока тянулась мучительно долго, и когда наконец прозвенел колокол, Шарлотта вылетела из кабинета с такой скоростью, будто за ней гналась вторая каппа.       После занятий, немного оправившись от нумерологической пытки, Шарлотта решила, что пора налаживать контакты с новым факультетом. Она больше не была загнанной одиночкой, какой чувствовала себя последние недели на Этонселе. Здесь, на Ардоре, на неё смотрели если не с восхищением, то с уважением, и она собиралась этим воспользоваться.       Первой, с кем она по-настоящему разговорилась, оказалась Клэр Делаж — невысокая, коренастая девушка с вечно растрёпанным каре и обветренным лицом, будто она всё свободное время проводила не в замке, а где-то в горах. Клэр была загонщицей в команде Ардора по квиддичу и, кажется, единственным человеком на факультете, кто мог спорить с месье Дюпоном, не боясь схлопотать отработку. Она говорила громко, смеялась ещё громче и двигалась с той особой, пружинистой грацией, которая бывает только у людей, привыкших держать равновесие на метле в штормовой ветер.       — Так это ты та самая англичанка, которая набила морду Венин? — с ходу спросила Клэр, без приглашения усаживаясь рядом с Шарлоттой в общей гостиной. Её глаза горели неподдельным любопытством.       — Ну, не только ей, — скромно ответила Шарлотта, но уголки её губ предательски дрогнули.       — Потрясающе! — Клэр хлопнула себя по колену. — Я всегда говорила, что эти этонсельские курицы доведут кого-нибудь до ручки. Жаль, что я при этом не присутствовала. Говорят, ты ей чуть нос не сломала?       — Самую малость.       — Обожаю. Держи, — и Клэр протянула ей засахаренный ананас на палочке, явно стащенный с кухни. — Это в знак уважения. Уважаю тех, кто умеет бить.       Шарлотта взяла ананас и решила, что Клэр определённо войдёт в список её любимых людей.       Чуть позже к ним присоединилась Ирэн Бланше — прямая противоположность Клэр. Высокая, изящная, с пепельно-светлыми волосами, убранными в строгий пучок, она напоминала скорее студентку Этонселя, чем бойца Ардора. Но первое впечатление было обманчивым. Ирэн оказалась одной из лучших дуэлянткой на курсе. Её специализацией были контр-заклинания, и она знала о защитной магии больше, чем некоторые выпускники. Говорила она мало, но каждое слово было точным и выверенным, как удар рапиры.       — Рада знакомству, Эйвери, — произнесла она, слегка кивнув. — Видела твою работу с каппой. Хороший поклон, да и связывающее заклинание наложила чисто.       Шарлотта, польщённая, кивнула в ответ. От Ирэн такие слова дорогого стоили.       Из парней, помимо Маттео, который теперь, кажется, взял над ней молчаливое шефство, Шарлотта познакомилась с Лео Готье — долговязым, веснушчатым третьекурсником, который постоянно что-то ронял, забывал и терял, но при этом умудрялся быть одним из лучших на курсе по трансфигурации. Лео был рассеянным до невозможности: он мог забыть собственную палочку в столовой или перепутать аудитории, но стоило ему встать перед практической задачей, как его лицо преображалось, и он выдавал такие решения, от которых даже Дюпон одобрительно хмыкал.       — О, ты Шарлотта! — воскликнул он, когда их представили друг другу. — Я слышал, ты уложила каппу за четыре секунды! Это правда?       — Секунд пять, наверное, — улыбнулась она.       — Потрясающе! — Лео всплеснул руками, случайно опрокинув чью-то чернильницу. — Ой, простите, я сейчас!..       И он убежал за тряпкой, оставив Шарлотту в лёгком недоумении.       Ближе к вечеру она познакомилась ещё с одним человеком, который запомнился ей особенно. Себастьен Лоран — смуглый, черноволосый парень с лёгкой, чуть ленивой усмешкой и таким пронзительным взглядом, что, казалось, он видел насквозь. Он не был старостой, но все — даже старшекурсники — обращались к нему с уважением. Ходили слухи, что его отец был каким-то важным чиновником во французском Министерстве магии, но сам Себастьен никогда об этом не говорил. Он держался особняком, но не надменно — скорее, с той спокойной уверенностью человека, который знает себе цену и не нуждается в постоянном одобрении окружающих.       — Эйвери, — произнёс он, когда их представили, и его губы тронула едва заметная улыбка. — Ты уже успела навести шороху. Это хорошо.       Шарлотта не нашлась, что ответить, и просто кивнула.       Вечером, когда последние занятия остались позади и гостиная Ардора наполнилась приглушённым гулом голосов, Шарлотта отправилась на ужин. Точнее, сделала вид, что отправилась. Она прошла мимо столов, бросила рассеянный взгляд на блюда — жаркое из кролика, овощное рагу, горы свежего хлеба, — и ничего не взяла. Только чёрный чай без сахара.       Клэр, сидевшая неподалёку, заметила это и удивлённо приподняла бровь, но ничего не сказала. На Ардоре не лезли в чужие тарелки. И в чужие дела тоже.       Шарлотта сделала несколько глотков, чувствуя, как горячая жидкость обжигает горло, и отодвинула чашку. Желудок был пуст, но мысль о еде вызывала смутное, необъяснимое отторжение. Она вспомнила зеркало. Своё отражение. Слова Адриенн, которые, как заноза, засели где-то глубоко и никак не желали выходить.       «Я просто не голодна», — сказала она себе и вышла из-за стола.

***

      Спальня встретила её тишиной и полумраком. Шарлотта закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и медленно обвела взглядом комнату. Узкая кровать, письменный стол, тренировочный манекен у стены и одно окно, выходящее на горы. Никаких соседок, никаких полуночных разговоров шёпотом, никаких чужих вещей, разбросанных по полу.       Она была одна.       И впервые за долгое время ей стало по-настоящему тоскливо. На Этонселе у неё была хотя бы Адель, которая рисовала в своём альбоме и рассказывала смешные истории про профессоров. А здесь только она сама и её мысли. И мысли эти, если честно, были не самой приятной компанией.       Внезапно в окно что-то стукнуло. Шарлотта вздрогнула и обернулась.       За стеклом, в быстро сгущающихся сумерках, трепыхала крыльями сова. Не Лолита — та была крупнее и светлее. Эта сова была незнакомой: средней величины, с серым оперением и деловитым выражением клюва. Она нетерпеливо постучала лапкой по стеклу, явно требуя, чтобы ей открыли.       Шарлотта поспешила к окну, распахнула створки, и сова тут же влетела в комнату. На её лапке был закреплён маленький свёрток — не толще одного листа пергамента. Чарли осторожно отвязала его и, прежде чем открыть, бросила взгляд на птицу. Та, не дожидаясь благодарности, уже вспорхнула на спинку стула и принялась деловито чистить перья.       Странно. Обычно совы ждали ответа. Эта же, похоже, была отправлена без ожидания обратного письма.       Шарлотта развернула свёрток.       Внутри оказалась алая лента — яркая, почти вызывающая, из плотного шёлка, который переливался в свете лампы, как жидкий огонь. Такие вещи носили на волосах: вплетали в косы, завязывали бантами, использовали вместо ободка. Красивая. Очень красивая. И совершенно неожиданная.       К письму был приложен короткий листок пергамента — без подписи, печати и намёка на то, кто его отправил. Буквы были резкими, немного угловатыми — явно писали второпях, но с той особой небрежностью, которая выдавала человека, привыкшего к тому, что его слова будут услышаны в любом случае.       «Эйвери.       Слышал, ты теперь на Этонселе. Надеюсь, что это крутой факультет типа Гриффиндора, а не какого-то Слизерина. Так держать. Верю в то; что учёба там не такая скучная, как у нас, а жаб ты больше не ешь. Это было бы ужасно неэстетично.       Лови ленту. Ты любишь такие мелочи, насколько я помню.       P.S. Если кому расскажешь — буду всё отрицать. И подкину в твою сумку навозную бомбу при встрече. Удачи, что ли.»       Шарлотта дочитала и замерла. Слова «жаб ты больше не ешь» резко и неожиданно ударили под дых, почти до тошноты. Он не знал. Он не мог знать. Жаклин… то, что случилось с Жаклин, не выходило за пределы Шармбатона. Папа не стал бы рассказывать об этом в Англии — слишком личное и больное. Значит, это просто совпадение. Дурацкое, нелепое, жестокое совпадение.       Она сглотнула ком в горле и заставила себя дышать ровно.       И потом — его тон. Его невыносимый, узнаваемый с первой строчки тон. «Эйвери». Не «Шарлотта», не «Чарли», не что-то ещё, что могло бы прозвучать хотя бы отдалённо тепло. Только «Эйвери», будто они всё ещё на первом курсе и обмениваются колкостями в коридоре.       Сириус Блэк.       Кто ещё мог написать такое? Кто ещё имел наглость прислать ей подарок — анонимно, без объяснений, — и одновременно ввернуть фразу, от которой у неё внутри всё переворачивалось? Только он. Только этот невыносимый, взбалмошный, вечно скалящийся идиот с манией величия и полным отсутствием чувства такта.       Она смотрела на ленту в своей руке и не могла понять, что чувствует. Злость? Определённо. Смятение? Его было ещё больше. И где-то на самом дне, под слоями раздражения и обиды, тлело что-то тёплое — совершенно непрошеное, совершенно неуместное.       На свадьбе Лестрейнджей он вёл себя по-идиотски. Он раздражал её до скрежета зубов, до пульсирующей в висках ярости. Она помнила каждое его колкое слово, каждую его дурацкую усмешку. Они ненавидели друг друга — это было так же ясно и неоспоримо, как-то, что гора стоит на месте, а небо над ней остаётся голубым.       И вот теперь — лента. Красная, как гриффиндорское знамя. Как та ленточка, которую он когда-то дёрнул на уроке Бинса и забыл отдать сразу, а потом вернул вместе с куском лимонного пирога. Как напоминание.       «Ты любишь такие мелочи, насколько я помню».       Помнит. Он помнит. Идиот.       Она села на кровать, всё ещё сжимая ленту в кулаке. О чём он думал? Зачем отправил? Какой смысл во всём этом дурацком, бессмысленном, совершенно ненужном жесте, если они враги? Если он Блэк, а она Эйвери, и между ними не может быть ничего, кроме войны?       Шарлотта тяжело вздохнула, отложила письмо и уставилась в окно, за которым уже совсем стемнело. Она не знала, что делать с этим подарком. Выбросить? Спрятать? Написать язвительный ответ. чтобы и он почувствовал себя идиотом? Или просто промолчать, сделав вид, что ничего не получила?       Решение пришло не сразу, но когда пришло, то Шарлотта усмехнулась своим мыслям. Она аккуратно свернула ленту и положила её на край стола. Потом, подумав, всё-таки убрала в ящик — не на виду, но и не на дне. Туда, где она будет ждать своего часа.       Ответ она не напишет. По крайней мере, не сегодня.       Но и забыть об этом письме она уже не сможет.       — Идиот, — прошептала она в темноту, и в этом слове было больше нежности, чем она сама готова была признать.

***

      Спустя несколько недель жизнь на Ардоре вошла в свою колею — жёсткую, дисциплинированную, но удивительно комфортную для Шарлотты. Она привыкла к ранним подъёмам, к тренировкам до седьмого пота, к сухому, но справедливому тону месье Дюпона. Привыкла к тому, что за столом никто не шепчется за её спиной, а если кто-то смотрит, то с интересом или уважением, а не с брезгливостью. Привыкла к Клэр, которая постоянно таскала ей сладости с кухни и грозилась научить её «настоящему французскому квиддичу». Привыкла к Ирэн, которая немногословно, но неизменно садилась рядом на уроках. Привыкла к рассеянному Лео, который всё так же ронял вещи, но искренне восхищался её успехами в трансфигурации. И, конечно же, к Маттео. Тот всё так же носил её сумку, всё так же не смеялся над анекдотами, но почему-то всегда оказывался рядом, когда это было нужно.       Она была почти счастлива. Насколько это вообще возможно вдали от дома.       Письмо от отца пришло ранним утром. Лолита — уставшая, но важная, как всегда после дальнего перелёта — опустилась на подоконник и требовательно заухала, пока Шарлотта не поднялась с кровати и не отвязала от её лапки плотный конверт с фамильной печатью Эйвери.       Она устроилась в кресле у окна и развернула письмо. Почерк Джеральда был ей до боли знаком. Разумеется, она ведь пишет также!       «Дорогая моя Чарли,       Надеюсь, это письмо застанет тебя в добром здравии и хорошем расположении духа. Как твои дела на Ардоре? Месье Дюпон прислал мне краткий отчёт — судя по нему, ты делаешь успехи. Я не сомневался. Ты всегда была способной, нужно было только оказаться в правильном окружении.       У меня новости. Вчера Попечительский совет Шармбатона официально утвердил все мои требования. Родители Лейлы Венин, Одри Сюивр и Адриенн Брюйан подписали соглашение о добровольном переводе дочерей на домашнее обучение. Исключения оформлены без права восстановления в течение трёх лет. Компенсации за моральный ущерб и жестокое обращение с животным выплачены в полном объёме — суммы я перечислил на твой счёт в Гринготтсе. Потратишь с умом в будущем.       Их родители пытались протестовать. Месье Венин даже угрожал мне встречным иском о нанесении травм его дочери, помнишь тот удар в нос? Боюсь, я невольно улыбнулся, когда это услышал. Присутствовавшие, кажется, расценили мою реакцию как излишне высокомерную. Впрочем, это не помешало мне перечислить длинный список доказательств, включая показания Адель Люмьер и показания самих зачинщиц, которые они дали под давлением собственных родителей. К концу заседания месье Венин почти не дышал и избегал смотреть мне в глаза. Надеюсь, ты бы мною гордилась.       Дома всё понемногу налаживается. Твоя мать… она стала спокойнее. Мы по-прежнему спим в разных комнатах, ты знаешь это, но последние недели она чаще улыбается. Мы даже ужинали вместе в прошлую пятницу по инициативе Луизы, которая теперь считает себя главным дипломатом семьи даже на расстоянии.       Лу передаёт тебе привет и просит написать «нормальное письмо, а не две строчки, как в прошлый раз». Я склонен с ней согласиться. Твои короткие послания разбивают мне сердце, хоть я и понимаю, что ты занята.       Береги себя, Чарли. Ешь нормально, спи вовремя и не забывай, что ты — моя дочь. А это значит, что любое препятствие тебе по плечу.

С неизменной любовью,

Твой папа»

      Шарлотта дочитала и откинулась на спинку кресла, чувствуя, как внутри разливается тепло, смешанное с едва заметной грустью. Папенька был в своём репертуаре: деловой тон, юридические формулировки, скупые намёки на чувства, которые он никогда не выражал прямо, но которые сквозили в каждой строчке. «Разбивают мне сердце» — это было почти признание в любви по меркам Джеральда Эйвери. Она улыбнулась, прижав письмо к груди.       Значит, Лейла, Одри и Адриенн официально исключены. Выплаты получены. Вопрос закрыт. Справедливость — та самая, в которую она почти перестала верить, пока сидела в пыльной кладовке с мёртвой жабой в сердце и панической атакой в горле, — всё-таки существует. И у неё фамилия Эйвери, а у её отца — железная хватка и абсолютное нежелание проигрывать.       Насчёт матери… Шарлотта задумалась, перечитывая строки про улыбки и совместные ужины. Она ведь помнила ту ночь, когда пряталась в кладовке, прижавшись лбом к коленям, и слышала крики родителей о разводе. Джеральд не знал, что она знает. Для него всё это оставалось взрослой тайной, скрытой от дочерей. И она была благодарна ему за это — за возможность делать вид, что ничего не случилось, за тонкий намёк на то, что мать «стала спокойнее», а не на то, что их брак трещит по швам. Может, и правда что-то меняется? Может, они снова…       Она не позволила себе додумать эту мысль. Не сейчас. Пока что слишком многое было неизвестно, а гадать на пустом месте она не хотела. Но новость была хорошей. Даже очень. И она искренне порадовалась.       Впрочем, хорошее настроение не могло длиться вечно. Особенно в те дни, когда Шарлотта сталкивалась со своим прошлым лицом к лицу.       Это случилось после завтрака. Она вышла из Главного зала, всё ещё согретая теплом письма, и направилась в сторону кабинета ЗОТИ на очередное занятие к Дюпону. Впереди, из бокового коридора, показалась фигура в мантии Этонселя, и Шарлотта сразу её узнала. Эту манеру ходить, задрав подбородок, эту безупречную укладку, этот ледяной профиль.       Софи Силенс.       Староста Этонселя шла по коридору навстречу, и её взгляд, устремлённый прямо перед собой, на мгновение скользнул в сторону. Ровно на ту долю секунды, которая нужна, чтобы заметить Шарлотту. Их глаза встретились, и в этом взгляде — быстром, но многозначительном — было всё. Ненависть. Зависть. Бессилие. Софи смотрела на неё боковым зрением, не поворачивая головы, будто признать Шарлотту напрямую было ниже её достоинства. Но взгляд говорил сам за себя.       Шарлотта даже не замедлила шаг, и уж тем более не отвела глаза.       Староста, которая молчала, когда её подопечную раздевали в гостиной. Староста, которая стояла и смотрела, как Лейла режет её одежду, как Адриенн таскает её за волосы, как толпа скандирует «Без Шарлотты!» — и не произнесла ни слова. Её фамилия была Силенс, и она оправдывала её полностью.       Сейчас Шарлотта смотрела на неё с холодным, безразличным презрением. Никакой ярости и обиды, только брезгливость — такая, какую испытываешь при виде грязного пятна на манжете.       Они поравнялись на мгновение, и прежде чем разойтись в разные стороны, Шарлотта бросила короткую, почти ленивую фразу — негромко, но так, чтобы каждое слово долетело до цели:       — Тебе бы неплохо похудеть, Силенс. Иначе все стулья, на которые ты сядешь, скоро сломаются.       Софи споткнулась. Не в прямом смысле — она удержала равновесие, — но её шаг сбился, а лицо на долю секунды исказилось. Этого было достаточно. Шарлотта даже не обернулась, чтобы увидеть эффект — она знала, что попала в цель.       Это было низко? Возможно. Но Шарлотта больше не была той девочкой, которая подбирала слова и боялась кого-то задеть. Слова — это оружие. И она научилась им пользоваться. Привет, Адриенн. Передавай пламенный привет своим оскорблениям. Теперь они работают на Чарли.

***

      Экзамены наступили стремительно, как всегда бывает в конце учебного года: сначала кажется, что времени ещё вагон, а потом ты сидишь в три часа ночи над пергаментом и пытаешься вспомнить, чем отличается заклинание подавления от заклинания отражения, и почему это вообще разные вещи.       Шарлотта готовилась усердно. На Ардоре иначе было нельзя: месье Дюпон не терпел небрежности ни в чём — ни в отработке заклинаний, ни в теории. Его экзамен по Защите от Тёмных искусств стал легендой ещё до того, как начался: ходили слухи, что в прошлом году один пятикурсник потерял сознание прямо во время практической части, и Дюпон лишь сухо заметил: «На поле боя это стоило бы ему жизни». Никаких поблажек или скидок на возраст и происхождение.       Шарлотта сдала. Не блестяще — до «Превосходно» с плюсом не дотянула, — но твёрдо, уверенно, без провалов. Теоретическую часть она отбарабанила на одном дыхании: классификация тёмных существ, способы противодействия, защитные контуры. Практическая далась тяжелее — Дюпон гонял её по дуэльной площадке добрых пятнадцать минут, и к концу она едва держалась на ногах, но ни одного заклинания не пропустила. Месье Дюпон, принимая экзамен, лишь коротко кивнул и произнёс своё фирменное: «Достойно». Для него это было высшей похвалой.       С нумерологией всё вышло ровно наоборот. Шарлотта готовилась, честно готовилась — Маттео даже пытался ей помочь, терпеливо объясняя формулы, пока она не швырнула в него скомканным пергаментом и не заявила, что скорее подружится с каппой, чем с этими проклятыми цифрами. На экзамене она честно высидела положенное время, заполнила всё, что могла, и вышла с чувством глубокого отвращения к математике, числам и вселенной в целом. На «удовлетворительно» она наскребла, и и на том спасибо.       Трансфигурация прошла неожиданно хорошо. Шарлотта всегда была середнячком в этом предмете, но на Ардоре, где упор делали на боевое применение трансфигурации, она внезапно расцвела. Превратить камень в щит? Легко. Трансфигурировать верёвку в змею, чтобы отвлечь противника? Пожалуйста. Лео Готье, который сдавал экзамен перед ней, забыл заклинание и превратил свою мышь не в табакерку, а в нечто среднее между ежом и чайником, но профессор только вздохнул и поставил ему «выше ожидаемого» за креативность. Шарлотта, наученная чужим примером, действовала аккуратно и получила твёрдое «превосходно».       История магии стала её личным триумфом.       Она всегда тянулась к этому предмету — ещё с первого курса Хогвартса, когда профессор Бинс монотонно бубнил о гоблинских восстаниях, а половина класса клевала носом. Шарлотта была одной из немногих, кто действительно слушал, даже если хотела спать. Её завораживали хитросплетения средневековой политики, договоры между магическими расами, кодексы чести, которые давно превратились в пыль, но когда-то определяли судьбы целых народов. История была для неё не просто набором дат и имён — это была живая ткань, в которой она чувствовала себя как рыба в воде.       На Ардоре историю преподавали сурово, с упором на военные кампании и стратегические ошибки. Никаких «эстетичных прощаний» и поэтичных отступлений — только факты, даты и карты сражений. Шарлотту это устраивало. На экзамене она писала эссе о Восстании Раппопорт — кровавом конфликте семнадцатого века между магическим сообществом и еретической сектой, пытавшейся запретить колдовство. Она помнила каждую деталь: причины, хронологию, ключевые фигуры, последствия для международного магического права. Перо летало по пергаменту, и к концу она исписала шесть листов — больше, чем требовалось. Профессор, проверявший работу, позже заметил, что её анализ был «почти профессиональным».       Она вышла с экзамена по истории магии без тени сомнения. Вот где она была в своей стихии. Вот где никто не мог её превзойти.       Но сейчас, после трёх экзаменов подряд, она чувствовала только одно: усталость.       Глубокая, вязкая, накопившаяся за месяцы учёбы, драк, переводов, переживаний и бессонных ночей над учебниками. Глаза слипались, плечи ныли от напряжения, а в голове шумело так, будто внутри поселилась стая разъярённых пчёл. Шарлотта медленно плелась по коридору в сторону своей спальни, мечтая только об одном — рухнуть на кровать и не шевелиться ближайшие десять часов.       В комнате царил приятный полумрак. Она зажгла лампу, бросила сумку на пол и подошла к зеркалу, чтобы распустить волосы перед сном. Прямые — всё ещё прямые, хотя «Простоблеск», который прислал папенька, заканчивался, и она уже подумывала, не вернуть ли кудри. Но эта мысль была вялой, далёкой, как эхо чужого разговора.       Она подняла руку, поправляя выбившуюся прядь, и случайно коснулась пальцами щеки. Замерла.       Взяла себя за щёку. Не сильно — просто положила ладонь на кожу и чуть сжала. Пальцы ощутили мягкость — ту самую, которой у неё не было в детстве, когда лицо казалось угловатым и по-мальчишечьи острым. Теперь щёки были округлыми. Девчачьими. Даже, пожалуй, слишком.       Она развернулась к зеркалу боком, втянула живот — машинально, даже не заметив этого. Посмотрела на своё отражение. На бёдра, которые уже не казались ей просто «сильными» или «спортивными», как она убеждала себя раньше. На талию, которая была… ну, в общем, её почти не было видно.       — Неплохо было бы похудеть, — произнесла она вслух, и голос прозвучал буднично, почти деловито. — Совсем чуть-чуть.       Она не услышала в своих словах ничего тревожного. Просто констатация факта. Как поправить мантию перед выходом. Как подровнять перо перед письмом. Как сбросить пару фунтов, чтобы форма сидела лучше. Все же следят за фигурой. Все же хотят выглядеть красиво. Это нормально.       Она ещё раз окинула себя взглядом, кивнула отражению и отвернулась от зеркала. Завтра ещё один экзамен. Нужно выспаться.       Мысль о том, что она снова почти не ужинала, даже не пришла ей в голову. Это уже стало привычкой.

***

      Утро началось с настойчивого стука в окно. Шарлотта, ещё не успевшая толком продрать глаза, нашарила на тумбочке палочку и негромко пробормотала заклинание, отпирающее створки. В комнату ворвалась Лолита — гордая, слегка взъерошенная после долгого перелёта, с объёмным свёртком, привязанным к лапке.       — Опять передача? — пробормотала Шарлотта, отвязывая письмо. — Вы там сговорились меня закормить?       Лолита ухнула и, не дожидаясь благодарности, устроилась на жёрдочке, деловито чистя перья. Шарлотта развернула пергамент и сразу узнала три разных почерка — Валькирии снова писали коллективное послание. От предвкушения внутри потеплело.       «Чарли, дорогая наша!       Мы ходили в Хогсмид!!! Ты бы видела эту красоту — «Сладкое королевство» чуть не обанкротилось после нашего визита. Серьёзно, мы скупили половину прилавка. Марлин сказала, что это «тактическая операция по поднятию боевого духа», а Лили пыталась нас остановить, но в итоге сама набрала целый пакет шоколадных лягушек, так что она тоже не святая.       Там ещё был «Три метлы», и мы пили настоящее сливочное пиво с пенкой! Мэри обожглась и дула на кружку, как на раненого котёнка, а Марла выпила залпом и рыгнула так, что на нас обернулся весь бар. Лили сделала вид, что не знает нас. Это было великолепно.       Мы передаём тебе с Лолитой посылку — немного сладостей, чтобы ты не забывала вкус родины. Бери, пока Марлин не передумала и не съела всё сама.       Кстати, о Марлин. Ты спрашивала, как ей удалось попасть в Хогсмид, учитывая, что её мать — самый строгий человек на планете? Это была эпопея. Марла довела Альвиона до слёз (опять), и миссис Маккиннон сказала, что не подпишет разрешение, пока Марлин не извинится. Марлин извинялась. Четырежды! Альвион каждый раз говорил «не принимаю» и корчил рожи из-за её спины. В итоге миссис Маккиннон сама устала от этой войны и подписала бумагу, лишь бы они оба заткнулись, так что Марла с нами.       Теперь о грустном. Мы проходили боггартов.       Профессор Сальватор — наш новый преподаватель ЗОТИ, мы тебе о нём писали — сказал, что боггарт это не просто «страшилка из шкафа». Что они олицетворяют наши глубинные страхи, те, которые мы сами до конца не осознаём. И что иногда боггарт показывает не того, кого ты боишься, а то, что ты отчаянно пытаешься забыть.       У Мэри боггарт принял форму огромной чёрной собаки. Она стояла в коридоре и рычала, а Мэри просто застыла. Она потом сказала, что в детстве на неё напала бродячая собака и с тех пор она их боится. Мы её обняли после урока.       У Марлы боггарт превратился в её мать, но не в настоящую, а какую-то… холодную. Миссис Маккиннон стояла и говорила: «Ты меня разочаровала». Марлин справилась — превратила её в клоуна с огромным красным носом, — но я видела, как у неё дрожали руки.       У Лили… это было странно. Её боггарт стал Петунией. Ну, старшей сестрой. Петуния стояла и говорила: «Я всегда знала, что ты уродка. Даже среди уродцев ты самая уродливая». Лили превратила её в надувную куклу, которая с визгом сдулась и улетела, но после урока она долго молчала. Я её понимаю. Сёстры — это иногда страшнее дементоров.       А теперь самое смешное.       Ямамото.       Её боггартом стал Джеймс Поттер. Настоящий Джеймс Поттер, в мантии Гриффиндора и со своей дурацкой ухмылкой. Он стоял и говорил: «Ты мне не нужна, Хана. Ты просто скучная фанатка. У меня и без тебя поклонниц хватает». И она НЕ СМОГЛА его победить! Она просто стояла и плакала, пока профессор Сальватор не вмешался.       Весь класс лежал. Серьёзно, даже Снейп ухмыльнулся, ты бы это видела! Ямамото потом ходила красная как помидор, а Поттер делал вид, что ему неловко, хотя на самом деле, по-моему, его раздувало от гордости. Марлин сказала ему: «Поздравляю, Поттер, ты официально стал чьим-то худшим кошмаром. Это ли не повод для вечеринки?» Он чуть не подавился тыквенным соком.       Профессор Сальватор потом сказал важную вещь: боггарты — это зеркала. Они показывают нам то, что мы прячем от самих себя. Иногда это прошлое. Иногда — будущее, которого мы боимся. А иногда — люди, которых мы больше не можем держать рядом, но и отпустить не в силах.       Кстати, Чарли! Вы проходили боггартов во Франции? Кого ты увидела? Мы сгораем от любопытства. Напиши нам!

С любовью, твои Валькирии (Марла, Лилс и Мэри)

      P.S. Марлин просит передать, что если ты не напишешь ответ в ближайшие три дня, она лично прилетит в Шармбатон на метле и устроит тебе допрос. Ты её знаешь, она не шутит.       P.P.S. Лили говорит, что это не смешно и что Марлин действительно не шутит. Отнесись серьёзно.       P.P.P.S. Мэри просто передаёт тебе объятия и просит не забывать есть. Сладкое тоже считается за еду.»       Шарлотта рассмеялась в голос, представив Ямамото, рыдающую перед боггартом-Поттером. Это было почти поэтично. Поттер — её страх, её наваждение, её персональный демон в очках и с растрёпанными волосами. Надо будет запомнить эту историю и при случае напомнить Джеймсу. Наверняка гордится собой, как павлин.       Она перечитала письмо ещё раз, улыбаясь тому, как тепло и живо Валькирии описывали свои приключения. У неё перед глазами стояла картинка: Марлин, рыгающая в «Трёх мётлах», красная как помидор Хана перед боггартом, Лили, превращающая сестру в сдувающуюся куклу. Как же ей этого не хватало! Этого шума, этого смеха, этого дурацкого гриффиндорского хаоса, в котором она выросла и который остался где-то далеко, за проливом.       Но потом её взгляд упал на вопрос.       «Кого ты увидела?»       Улыбка медленно сползла с лица. Шарлотта отложила письмо и уставилась в окно, за которым Пиренеи тонули в утренней дымке.       Она слишком хорошо помнила тот урок у капитана Дюпона, старый шкаф, вздрагивающий от ударов изнутри. И как она вышла вперёд, уверенная, что справится. Как дверцы распахнулись, и из темноты появилась она. Высокая, неестественно красивая женщина в чёрном платье. Мертвенно-бледная кожа, пухлые алые губы, иссиня-чёрные волосы до копчика, аккуратный курносый носик.       И глаза.       Эти небесно-голубые, ледяные, невозможные глаза.       Шарлотта никогда её не видела, она была уверена в этом на сто процентов. И всё же, глядя на эту женщину, она почувствовала такое острое, пронзительное дежавю, что у неё перехватило дыхание. Как будто она знала это лицо. Как будто видела его сотни раз… в другой жизни, в детских кошмарах, в отражении старых зеркал в Эйвери-мэноре.       Она зажмурилась, пытаясь ухватить ускользающую мысль. Что-то в этой женщине было… удивительное. Схожее. Не с самой Шарлоттой, нет. С кем-то другим. С кем-то, чьё лицо она видела на портретах в галерее поместья. Суровое, властное лицо с теми же холодными голубыми глазами.       Фрэнсис Эйвери.       Её дед.       Тот самый, которого она никогда не знала при жизни. Тот, о котором в семье говорили шёпотом. Тот, кто превратил бабушку Джейн в тень самой себя. Тот, с кем Джеральд сравнил её в порыве гнева и тут же пожалел об этом.       Боггарт был женщиной, но глаза у неё были точь-в-точь как у Фрэнсиса на старом портрете в галерее Эйвери-мэнора. Шарлотта помнила этот портрет: дед сидел в кресле, прямой как струна, с ледяным взглядом и тонкими, плотно сжатыми губами. Совсем не похожий на улыбчивого Джеральда. Совсем не похожий ни на кого из ныне живущих Эйвери. Кроме… кроме этой незнакомки из шкафа.       Кто она? Почему боггарт принял её облик? И почему это лицо казалось Шарлотте таким знакомым, что у неё до сих пор мурашки бежали по коже при одном воспоминании?       Она тряхнула головой, отгоняя наваждение. Она не расскажет об этом даже Валькириям. Слишком странно и лично. Может быть, когда-нибудь позже. Когда сама поймёт, что всё это значит.       А пока она взяла перо и начала писать ответ. О том, как прошли экзамены. О том, что она теперь на Ардоре. О том, как Маттео носит её сумку, а она рассказывает ему анекдоты, которые он не смеет слушать. О том, что ей передали их посылку и она уже съела три шоколадные лягушки — и да, Мэри, сладкое считается за еду.       В конце она сделала приписку:       «Боггартов мы тоже проходили. Ничего особенного. Увидела какую-то незнакомую тётку, но Дюпон быстро её прогнал. Скукота. Ваши боггарты куда интереснее.»       Ложь.       Но эту ложь она хотела бы оставить только при себе.

***

      Ночь опустилась на Шармбатон быстро и беззвучно — так, как это бывает только в горах, где темнота наступает не постепенно, а разом, словно кто-то гасит свет одним решительным движением. Шарлотта лежала в постели, вытянувшись в струну, и смотрела в потолок, который был почти не виден в густом полумраке.       Усталость после череды экзаменов навалилась свинцовой тяжестью, но сон не шёл. Мысли крутились по кругу: формулы, даты, Валькирии, Хогсмид, боггарт Ямамото, письмо отца. И где-то на периферии та женщина, незнакомка из шкафа. Чёрное платье струится до пола, алые губы изогнуты в холодной усмешке, а глаза — ледяные, небесно-голубые, как у деда Фрэнсиса на старом портрете в Эйвери-мэноре.       Она зажмурилась, прогоняя образ, и через какое-то время всё-таки провалилась в беспокойный, поверхностный сон.       Женщина стояла в конце длинного коридора. Того самого, что вёл от гостиной Этонселя к спальням — Шарлотта узнала бы эти стены из тысячи, даже сейчас, даже во сне. Она попыталась попятиться, но ноги не слушались, будто приросли к полу. Женщина сделала шаг вперёд. Потом ещё. Медленно, неумолимо, с той самой плавной грацией, которую Шарлотта запомнила с урока Дюпона.       — Кто ты? — голос Шарлотты прозвучал глухо, как сквозь толщу воды.       Женщина не ответила. Она лишь наклонила голову чуть вбок — точь-в-точь как Лейла когда-то, перед тем как признаться ей в любви, — и улыбнулась. От этой улыбки повеяло холодом.       Шарлотта развернулась и побежала. Коридор изгибался, петлял, уводил в какие-то незнакомые переходы, которых никогда не было в Шармбатоне. Она слышала за спиной размеренные, неторопливые, уверенные шаги. Женщина не догоняла её, она просто шла следом, и от этого было ещё страшнее.       Шарлотта ворвалась в какую-то комнату, захлопнула дверь, прижалась к ней спиной и зажмурилась. Сердце колотилось где-то в горле. Она открыла глаза и увидела, что дверь исчезла. Вместо неё была стена. Гладкая, серая, без единой трещины. А на стене висел портрет. И с портрета на неё смотрели те же ледяные голубые глаза.       Она отшатнулась, развернулась и наткнулась взглядом на зеркало. В зеркале отражалась не она. Там стояла та женщина. Улыбалась и тянула к ней руку.       — Уйди! — закричала Шарлотта, зажмуриваясь и закрывая лицо руками. — Кто ты?! Чего ты хочешь?!       А потом всё стихло.       Резко, как обрубленная струна. Шаги исчезли, холод рассеялся. Шарлотта медленно опустила руки и открыла глаза.       Коридор исчез. Она стояла посреди огромного зала, залитого мягким серебристым светом, который шёл непонятно откуда, будто сам воздух светился. Пол был мраморным, белым с золотыми прожилками, и на нём не было ни пылинки. А в центре зала стояла женщина.       Но не та.       Эта была другой. Относительно молодая — лет тридцати на вид, не больше. У неё были чёрные, как вороново крыло, кудрявые волосы, собранные в низкий пучок, из которого выбивались несколько непослушных прядей. Кожа бледная, словно она никогда не выходила из дома. Черты лица — тонкие, аристократические, но не холодные, а скорее… мудрые. Прямой нос, высокие скулы, тёмные брови вразлёт. И глаза. Голубые. Те же самые глаза, что у боггарта и деда Фрэнсиса.       Но в них не было льда. В них была глубина.       Женщина была одета старомодно — в тёмно-синее платье с высоким воротом и длинными рукавами, какие носили лет триста назад, если не больше. На плечах лежала тяжёлая шаль, расшитая серебряными нитями. А у ног женщины сидели три кошки — чёрная, серая и белая, — и смотрели на Шарлотту немигающими, понимающими взглядами.       Женщина шагнула вперёд — и в тот же миг боггарт, который всё это время стоял где-то позади Шарлотты, исчез. Просто растворился, развеялся дымом, будто его никогда и не было.       — Здравствуй, Вторая, — произнесла женщина.       Голос у неё был низкий, грудной, с лёгкой хрипотцой — голос, который мог и убаюкать, и приказать, и предсказать судьбу. Шарлотта смотрела на неё во все глаза, не в силах вымолвить ни слова.       — Вы… — прошептала Шарлотта, и голос её дрогнул. — Это вы, мадам Шарлотта Первая!..       Женщина мягко улыбнулась.       — Скоро, — сказала она, — ты узнаешь обо всём. Ведаю я, что все сожжённые тобой мосты будут освещать твой путь. Всё тайное станет явным, Вторая. Всё, что скрыто от тебя сейчас, откроется в свой час.       Она сделала ещё шаг вперёд, и Шарлотта почувствовала, как воздух вокруг неё стал плотнее, тяжелее, будто само пространство склонялось перед этой женщиной.       — Но одной тебе не справиться, — продолжила Первая. Её голос стал тише, но от этого лишь внушительнее. — Тебе нужна я — та, кто знает обо всём. Та, кто видела начало и провидит конец. Тебе нужно держаться рядом с Третьей, понять Четвёртую и попросить прощения у Первой, а затем дождаться Пятой.       Шарлотта замотала головой, чувствуя, как внутри закипает смесь из паники, гнева и отчаянного непонимания.       — Что это значит?! Кто такая Третья? Какая Четвёртая? Какая Первая, если вы — Первая?! Почему я должна просить прощения?! — она почти кричала, и её голос эхом разносился по пустому залу. — И кто она?! — Шарлотта резко указала рукой туда, где только что стоял боггарт. — Кто эта женщина, которая преследует меня?! Почему у неё ваши глаза?! Почему у неё глаза моего деда?! Что всё это значит?!       Первая смотрела на неё спокойно, не перебивая. Когда Шарлотта замолчала, тяжело дыша, она лишь слегка склонила голову к плечу — почти как та женщина из шкафа, но совсем иначе, с теплотой.       — Ты узнаешь её имя, когда придёт время. Не раньше. Истина, которую ты ищешь, не откроется раньше срока. Всё связано, Вторая. Всё сплетено в узел, который ты пока не в силах развязать.       Она протянула руку и коснулась того места на груди Шарлотты, где под тканью ночной сорочки, на тонкой цепочке, висел маленький серебряный крестик. Тот самый, который Шарлотта нашла случайно на первом курсе в Хогвартсе. Она тогда сунула его в карман, не придав значения, и с тех пор носила не снимая — скорее по привычке, чем из веры. Эйвери в принципе ни верят в Бога, если так подумать.       — Держи его при себе, — произнесла Первая. Её голос прозвучал мягче, почти нежно. — Это артефакт любви. Он защитит тебя, когда тьма подступит слишком близко. Он приведёт тебя к тому, кто разделит твою ношу.       — Артефакт… чего? — Шарлотта опустила взгляд на крестик, который теперь слабо светился, будто впитал в себя частицу серебристого сияния зала.       — И тебе нужен проводник, — продолжила Первая, не отвечая на вопрос. — Тот, на кого можно положиться. Тот, кто готов разделить твою боль. Тот, кто не отвернётся, даже когда ты сама захочешь его оттолкнуть.       В голове Шарлотты вихрем проносились лица. Папа, Адель, Валькирии, Маттео. И — непрошено, неожиданно — Сириус. Она мотнула головой, отгоняя эту мысль.       — Я ничего не понимаю! — выкрикнула она, сжимая кулаки. — Почему вы появились в моём сне? Почему сейчас? Что я должна сделать?!       Первая отступила на шаг назад. Её фигура начала медленно таять в серебристом свете, становясь полупрозрачной, как утренний туман.       — Ты всё поймёшь, Вторая, — её голос доносился уже как будто издалека. — Когда встретишь их всех, когда соберёшь звенья цепи и когда посмотришь в лицо той, кого боишься, и узнаешь её имя.       — Подождите! — Шарлотта бросилась вперёд, но её руки схватили лишь пустоту.       — Помни: крестик. Проводник. И не бойся сожжённых мостов, именно их огонь осветит твой путь.       Последние слова растаяли вместе с фигурой Первой. Зал исчез, растворился в темноте, и Шарлотта провалилась в пустоту.       Она проснулась резко, с бешено колотящимся сердцем, и села на кровати. За окном только начинало светать. Лолита на жёрдочке встрепенулась и издала вопросительное уханье.       Рука метнулась к груди. Крестик был на месте. Шарлотта сжала его в кулаке так сильно, что побелели костяшки.       — Что это, чёрт возьми, было?.. — прошептала она в пустоту.       Ответа не было. Только горы за окном молчаливо синели в предрассветных сумерках, и где-то вдалеке кричала одинокая птица.

***

      В принципе, если не брать во внимание странные сны, Шарлотта была в порядке. Ну уж простите, ей вообще часто снилась всякая дрянь — то коридоры Хогвартса, которые бесконечно петляли и никуда не вели, то голос матери, холодно произносящий: «Я не могу её полюбить», то какие-то вовсе нелепые вещи вроде летающих огурцов с вырезанными именами. Кошмары были её старыми знакомыми, почти соседями по спальне, и этот — с загадочной прародительницей, кудрявой и голубоглазой, с её туманными пророчествами про каких-то Первых, Третьих и Пятых — был, конечно, странным, но не самым страшным из того, что она видела.       Чёрт с ним. Сны — это просто сны.       А сегодня был день отъезда.       Шарлотта стояла посреди своей комнаты на Ардоре и собирала вещи. Она делала это с трепетом, почти с нежностью. Вот учебник по истории магии, потрёпанный по краям от частого использования. Вот конспекты по ЗОТИ с пометками на полях, сделанными её собственным почерком. Вот перо, которым она писала письма Валькириям. Вот красная лента — та самая, от анонимного отправителя, которого она вычислила в ту же секунду, как прочитала письмо. Лента была аккуратно свёрнута и лежала на дне ящика — Шарлотта ни разу её не надела, но и выбросить не смогла.       Она убрала ленту в сумку поверх учебников и защелкнула замок.       Этот год изменил её. И сейчас, оглядывая пустеющую комнату, она чувствовала, как внутри переплетаются странные, противоречивые чувства. Облегчение? Да, конечно. Она возвращалась домой. В Хогвартс, к Валькириям. К гриффиндорской гостиной с её вечным бардаком, к Движущейся лестнице, к спорам за столом и запаху тыквенного сока. К тому, что было настоящим и никогда не предавало.       Но была и грусть. Ардор принял её, когда Шарлотта была сломленной, озлобленной на весь мир, израненную чужими словами и собственными кулаками девчонкой. Здесь она научилась стоять и именно здесь месье Дюпон, суровый как скала, однажды сказал ей: «Достойно». И это слово значило больше, чем все комплименты Этонселя вместе взятые.       Она покидала Шармбатон не так, как приехала сюда. Не наивной девчонкой, которая верила, что школа — это просто место для учёбы. Она уезжала той, кто знает: школа — это поле боя. И она выиграла свою битву.       Шарлотта закинула сумку на плечо и в последний раз обвела взглядом комнату.       — Спасибо, — сказала она вслух и сама не знала, к кому обращается. К Дюпону? К Маттео? К стенам, которые были свидетелями её превращения? Может, ко всем сразу.       Лолита на плече встрепенулась и ухнула, мол, хватит сантиментов, пора в путь.       Шарлотта улыбнулась, поправила лямку сумки и толкнула дверь.       Впереди был Хогвартс.       Валькирии.       Дом.