Мемуары аристократки

      Поезд «Магическая заря» замедлил ход плавно, почти неощутимо, как и всё в этой стране, он прощался с пассажирами с безупречным изяществом. Шарлотта шагнула на платформу, чувствуя, как тяжёлая сумка привычно оттягивает плечо, а Лолита на жёрдочке внутри клетки тихо ухает, словно тоже прощается с Францией.       Вокруг кипела жизнь — та самая, по которой она втайне скучала весь год. Магический вокзал Парижа был полон волшебников, и каждый из них, казалось, участвовал в негласном состязании: кто сегодня выглядит более ослепительно.       Вот мимо проплыла ведьма в мантии цвета расплавленного золота — ткань струилась, как жидкий металл, и по подолу то и дело пробегали искры, будто кто-то рассыпал по ней звёздную пыль. Её шляпу венчало перо феникса, которое меняло цвет от алого до оранжевого при каждом повороте головы.       Следом прошёл высокий колдун в сюртуке из ткани, напоминающей крылья тропической бабочки: глубокий синий перетекал в изумрудный, а изумрудный в фиолетовый, и вся эта гамма жила, дышала, переливалась в такт его шагам. На лацкане сияла брошь в виде скарабея, и Шарлотта могла поклясться, что скарабей шевелит лапками.       Молодая пара, очевидно, только что вернувшаяся из свадебного путешествия, была одета в костюмы из серебристой ткани, которая, казалось, была соткана из лунного света. На плече женщины сидел крошечный дракончик — не больше ладони, — лениво расправлявший перепончатые крылья и пускавший из ноздрей колечки дыма.       — Магловские дизайнеры бы обзавидовались… — пробормотала Шарлотта, провожая взглядом очередную волшебницу, чьё платье было расшито живыми цветами: бутоны распускались прямо на ткани, источая тонкий аромат, и снова закрывались, чтобы через мгновение раскрыться вновь.       Она невольно одёрнула своё дорожное платье — простое, тёмно-синее, без магических изысков, — и вдруг поймала себя на мысли, что ей всё равно. Год назад она бы мучительно завидовала, мечтая о такой же мантии с туманностями или шляпе с фениксом. А теперь она просто смотрела и улыбалась краешком губ. Она прошла через такое, что никакая мантия не сделала бы её значимее, чем она уже была.       Год. Целый год стремительно пролетел, как снитч, ускользающий из пальцев ловца в последний момент матча. Она приехала сюда девчонкой с кудрявыми волосами и наивной верой в то, что школа — это просто школа. А уезжала другой. С прямыми волосами, со шрамами, которых не видно под одеждой и с опытом, который не вписан ни в один учебник.       Шармбатон, прощай. Спасибо за Ардор. Спасибо за месье Дюпона. Спасибо за Маттео, который носил её сумку и ни разу не посмеялся над анекдотами. Спасибо за Клэр и её засахаренные ананасы. Спасибо за Ирэн, Лео, Себастьена — за всех, кто видел в ней не чужачку, а равную.       А теперь, иди к черту. Он пытался сломать Шарлотту, но не вышло.       Хогвартс, жди. Чарли возвращается.       — ШАРЛОТТА!       Звонкий, почти визгливый крик разрезал гул вокзала, и Шарлотта вздрогнула, вырванная из своих мыслей. Она обернулась и увидела, как сквозь толпу, расталкивая локтями разодетых волшебников, к ней несётся Луиза.       — Простите! Извините! Пардон! — кричала она, лавируя между чемоданами и клетками с совами, и её косички, заплетённые с красными лентами, развевались за спиной, как флаги. — Мадам, прошу прощения! Месье, тысяча извинений!       Она врезалась в Шарлотту на полном ходу, обхватив её руками с такой силой, что у Чарли на мгновение перехватило дыхание. Клетка с Лолитой качнулась, сова возмущённо заухала, но Луизе было всё равно. Она прижималась к старшей сестре так, будто боялась, что та снова исчезнет на целый год.       — Лу… — выдохнула Шарлотта, обнимая её в ответ. — Ты меня раздавишь.       — И пусть! — пробормотала Луиза, уткнувшись носом в плечо сестры. — Ты уехала на целый год! Целый год, Чарли! Я чуть с ума не сошла!       Шарлотта стояла, обнимая младшую сестру, и чувствовала, как внутри неё что-то медленно, осторожно оттаивает. Когда-то — кажется, в прошлой жизни — она злилась на Луизу. Завидовала её близости с матерью. Огрызалась на неё в коридоре, когда та пыталась помочь. Захлопывала дверь перед её носом. А теперь стояла и думала: как она могла? Как она могла злиться на это маленькое, тёплое, преданное существо, которое готово расталкивать толпу на парижском вокзале, лишь бы обнять её на три секунды раньше?       — Я тоже скучала, Лу, — тихо сказала она, гладя сестру по голове. — Очень.       Луиза отстранилась и заглянула ей в лицо. Глаза у неё были мокрые, но она улыбалась — широко, счастливо.       — Ты… другая, — сказала она вдруг, внимательно изучая лицо сестры. — Волосы прямые. И взгляд… какой-то не такой.       — Какой?       — Другой, — Луиза чуть нахмурилась, подбирая слово. — Ты смотришь как папа.       Шарлотта не нашлась, что ответить. Она просто сжала руку сестры и, подхватив клетку с Лолитой, зашагала к выходу с платформы, чувствуя, как впереди — совсем скоро — её ждёт Хогвартс. Дом. И целое лето, полное тайн, которые только предстояло разгадать.       Но об этом мы поговорим чуть позже, а пока…       Шарлотта, всё ещё сжимая ладонь Луизы, подняла взгляд поверх голов снующих волшебников и увидела их. Родители стояли чуть поодаль, у выхода с платформы, и вид у них был до того разный, что Чарли невольно фыркнула.       Эллин, как всегда, выглядела так, будто только что сошла с обложки «Ведьмина досуга». Бедный кошелёк Джеральда, честное слово. Но сегодня в её наряде было что-то новое — не та скучная, нарочито строгая магловская элегантность, которую она предпочитала раньше, а нечто более… волшебное. Её шляпку венчало длинное, переливающееся перо павлина, которое при каждом движении головы меняло цвет: с изумрудного на сапфировый, с сапфирового на фиолетовый. Платье «русалка» облегало фигуру до колен, а ниже расходилось мягкими волнами, и ткань его играла градиентом — от глубокого зелёного у талии до почти прозрачного серебристого у подола, словно она стояла по щиколотку в утреннем тумане. Дополняли образ изумительные перчатки из тончайшей драконьей кожи, которые при каждом движении пальцев оставляли в воздухе едва заметный мерцающий след.       Шарлотта невольно позавидовала. Матушка умела одеваться — этого у неё не отнять.       Джеральд стоял рядом, и на фоне жены выглядел… ну, как всегда. Чёрный фрак, белая рубашка с французским воротником, тёмно-синий галстук, до блеска начищенные туфли. Безупречно, дорого, но до чего же скучно. Мужчины всегда выглядят ужаснее на фоне женщин — это было незыблемое правило мироздания, в котором Шарлотта убеждалась снова и снова.       — Шарлотта! — Джеральд, забыв обо всём на свете, бросился к старшей дочери и сгрёб её в охапку с такой силой, что у неё кости хрустнули.       — Папенька, задушишь! — прохрипела она, но улыбалась.       — Моя девочка, — он отстранился и взял её лицо в ладони, разглядывая так пристально, будто пытался найти следы того кошмара, который она пережила. — Как ты? Как экзамены? Как этот твой Ардор? Месье Дюпон пишет, что ты лучшая на курсе по истории магии. Я не сомневался, конечно, но всё равно…       — Папенька, — Шарлотта улыбнулась, чувствуя, как щёки начинает сводить от этой бесконечной улыбки. — Мне четырнадцать. А ты разговариваешь со мной так, будто мне шесть, а Луизе — пять.       — Ты всегда будешь моей маленькой девочкой, — безапелляционно заявил Джеральд. — Смирись.       Эллин подошла чуть позже. Она не бросилась обнимать дочь — это было не в её стиле. Вместо этого она остановилась в шаге, окинула Шарлотту оценивающим взглядом, и её губы чуть дрогнули — то ли в улыбке, то ли в чём-то, что должно было улыбкой казаться.       — Шарлотта, — произнесла она, и в голосе её не было ни холода, ни тепла. Просто ровная констатация факта. — Ты выпрямила волосы. Папа, конечно, упоминал об этом, но все же.       — Да, матушка.       — Тебе идёт.       Она сделала шаг вперёд и сдержанно, почти формально обняла дочь. Шарлотта замерла в этих объятиях, чувствуя, как внутри всё сжимается. Ей стало не по себе. Она слишком хорошо помнила те слова, которые мать бросила отцу в пылу ссоры: «Я не могу полюбить её». И каждый раз, когда Эллин приближалась к ней, Чарли невольно ждала продолжения. Ждала, что сейчас матушка снова начнёт заводить старую пластинку: «Ты могла бы лучше», «Ты недостаточно старалась», «Я ждала от тебя большего».       Но Эллин молчала. Она просто обняла, а затем отпустила. И Шарлотта выдохнула.       — А теперь, — Джеральд потёр руки с видом человека, который приготовил сюрприз, — у меня для вас, девочки, новости. Завтра приезжает дядя Эшли с тётей Мелиссой.       Шарлотта скривилась так откровенно, что Луиза прыснула.       Дядя Эшли. Младший брат отца — мерзкий, бесивший её с самого детства тип, которого в семье недолюбливали все, включая, кажется, самого Джеральда, хотя тот изо всех сил делал вид, что братские узы для него святы. Эшли был из той породы людей, которые всегда знают всё лучше всех, отпускают колкие замечания под видом безобидных шуток и считают, что их мнение — единственно верное. Он вечно смотрел на Шарлотту с лёгким прищуром, будто оценивал её и это ужасно раздражало.       А тётя Мелисса… ну, это был отдельный разговор. Раздражала, но не совсем. Она не была злой или ядовитой — скорее, до ужаса неловкой. Она могла ляпнуть что-то совершенно неуместное, а потом так же неловко пытаться замять неловкость, делая всё ещё хуже. Эллин её недолюбливала — это было заметно по тому, как матушка поджимала губы при одном упоминании её имени. Хотя вскользь и упоминала, что когда-то, в далёкие школьные времена в Хогвартсе, они с Мелиссой общались. Видимо, этого «общения» хватило на всю оставшуюся жизнь.       — Это значит, — продолжил Джеральд, мужественно проигнорировав гримасу старшей дочери, — что Эдмунд и Арабелла тоже приедут.       Луиза взвизгнула. Буквально. Она подпрыгнула на месте, хлопнув в ладоши, и её лицо расцвело такой искренней радостью, что Шарлотта невольно улыбнулась.       — Эдмунд! — воскликнула Лу. — Он приедет! Чарли, ты слышала?!       — Слышала, слышала, — Шарлотта закатила глаза, но без злобы.       Эдмунда она, в принципе, жаловала. Да, он учился на Слизерине, да, был старше на год и вечно пытался изображать из себя взрослого и заботливого, но в нём было что-то… настоящее. К тому же, он был единственным кузеном, с которым можно было нормально поговорить.       Чего нельзя было сказать об Арабелле. Младшая сестра Эдмунда, ровесница Луизы, училась на Слизерине и, кажется, с пелёнок усвоила, что завидовать — это нормально. Она завидовала всему: платьям Шарлотты, её волосам, её месту в семье, её друзьям, её оценкам. И выражала эту зависть самым дурацким способом — мелкими подколками, которые должны были выглядеть как безобидные шутки, но на деле оставляли неприятный осадок. Шарлотта старалась не обращать на неё внимания, но иногда — особенно когда та начинала сравнивать их между собой — ей хотелось запустить в кузину чем-нибудь тяжёлым.       — А теперь главное, — Джеральд выдержал паузу, наслаждаясь эффектом. — Дядя Маркус с бабушкой Джейн приезжают из Италии.       Вот теперь взвизгнула уже Шарлотта. Она сама не ожидала от себя такого звука — кажется, последний раз она так радовалась, когда Блэк танцевал на глазах у всех, признавая победу Шарлотты, когда она прошла вступительный экзамен в Шармбатон.       — Бабушка Джейн! — выдохнула она, и на глаза навернулись предательские слёзы. — Она приедет? Правда?       — Правда, — Джеральд улыбался, явно довольный произведённым эффектом. — Маркус наконец-то выбрался из своей Италии. Говорит, бабушка совсем заскучала без внучек.       Это было шикарно. Это было чудесно. Это было до невозможности круто.       Бабушку Джейн любили все. Абсолютно все — от суровых портеров до последнего домовика на кухне. Она была тем редким человеком, который умудрялся сохранять тепло и мягкость, пройдя через брак с тираном Фрэнсисом и вырастив троих сыновей. Она никогда не повышала голоса, но её слово в семье значило больше, чем крики и приказы. Она всегда пахла лавандой и свежей выпечкой, носила старомодные броши и умела слушать так, что ей хотелось рассказать всё — от экзаменов до сердечных тайн.       Шарлотта не видела бабушку уже больше пару лет. И теперь, стоя на шумной парижской платформе, она чувствовала, как внутри разливается чистое, незамутнённое счастье.       Всё налаживалось. Учебный год позади, дом впереди, а вместе с ним — целое лето. И бабушка Джейн, которая всегда знала, что сказать, и никогда не осуждала. Даже если ты выпрямила волосы. Даже если ты ввязалась в драку. Даже если ты была не идеальной, а такой, какая есть.       Семья Эйвери двинулась к выходу с вокзала, и Джеральд, поправив манжету, сообщил будничным тоном:       — Я установил порт-ключ. Старые каминные часы — помнишь, те, что в моём кабинете? Не самый изящный, зато надёжный. Домой доберёмся за секунду.       Шарлотта кивнула, но мысли её всё ещё крутились вокруг прошедшего года. Она покосилась на отца и вдруг сказала — сама не зная, зачем:       — Папенька, а я, кстати, познакомилась с одним мальчиком на Ардоре. Его зовут Маттео.       Джеральд мгновенно напрягся. Его брови поползли вверх, а взгляд приобрёл ту самую цепкость, с которой он обычно допрашивал свидетелей в Визенгамоте.       — Маттео? — переспросил он, и в его голосе прорезались подозрительные нотки. — Что за мальчик? Какого он происхождения? Сколько ему лет? Чем занимаются его родители? И почему он вообще оказался рядом с тобой настолько, чтобы ты запомнила его имя?       — Мерлин, папенька, это просто допрос! — Шарлотта закатила глаза. — Мы учились вместе, он носил мою сумку и он не смеялся над моими анекдотами.       — Носил твою сумку? — Джеральд нахмурился ещё сильнее. — Шарлотта, я скептически отношусь к мальчишкам в твоём возрасте. Я сам был тем ещё оболтусом и прекрасно знаю, о чём думают мальчишки, когда предлагают девочке носить её вещи. Это старая уловка. Сначала сумка, а потом что? Провожания до гостиной? Совместные прогулки под луной?       — Папенька! — взвилась Шарлотта, чувствуя, как щёки заливает краской. — Не все мальчики автоматически становятся моими потенциальными женихами! Маттео просто… вежливый. Он из Испании, кажется. Или из Португалии. Я не спрашивала. И он вообще не смотрит на меня как на… как на…       — Все они смотрят, — мрачно изрёк Джеральд. — Просто некоторые лучше это скрывают.       — Ты невыносим! — Шарлотта всплеснула руками. — Вот Сириус, например, старший сын твоего школьного друга, вообще анонимно прислал мне красную ленту для волос! И что прикажешь с этим делать? Он тоже на мне жениться собрался?       Джеральд замер на полушаге. Его лицо на мгновение окаменело, а затем в глазах промелькнуло что-то среднее между шоком и недоверием.       — Сириус Блэк? — переспросил он. — Сын Ориона? Прислал тебе ленту? Анонимно?       — Ну да, — буркнула Шарлотта, уже жалея, что вообще открыла рот. — Я вычислила его по тону письма. Он идиот.       Луиза, которая до этого момента молча шагала рядом, вдруг расплылась в широчайшей ухмылке — той самой, которая не предвещала ничего хорошего.       — О-о-о, — протянула она, и её глаза азартно блеснули. — Сириус прислал тебе подарок? Как романтично! Я обязательно напишу об этом Регулусу в следующем письме. Он, кажется, даже не подозревает, что его старший брат…       — Луиза! — рявкнула Шарлотта, резко разворачиваясь к сестре. — Только попробуй! Я тебя стукну, честное слово!       — О-би-жен-ка, — передразнила Луиза, состроив невинную мордашку. — Стукнешь меня — я пожалуюсь маме. И тогда тебе придётся объяснять ей не только про ленту, но и про то, почему ты дерёшься с младшей сестрой.       — Ты… ты мелкая шантажистка!       — Девочки! — ледяной голос Эллин разрезал воздух, и обе сестры мгновенно замолчали. Матушка даже не обернулась — просто бросила через плечо: — Прекратите этот балаган. Мы в общественном месте.       Шарлотта и Луиза обменялись испепеляющими взглядами, но послушно затихли.       Джеральд, тем временем, всё ещё переваривал новость. Он потёр подбородок и задумчиво произнёс:       — У Ориона и Вальбурги глупых детей быть не может. Это старая, уважаемая семья. В конце концов, Орион — мой давний друг. Мы вместе учились и тесно общаемся до сих пор. И если Сириус пошёл в отца…       — Папенька, — перебила его Шарлотта с нажимом, — я ненавижу Сириуса. Я жалуюсь тебе на него с первого курса. Он надоедливый, самовлюблённый, вечно лезет не в своё дело и называет меня Эйвери, будто мы в суде! А теперь присылает какие-то ленты! Что это вообще значит?!       Джеральд посмотрел на дочь долгим, изучающим взглядом. Затем уголки его губ дрогнули в тени усмешки — той самой, которую Шарлотта унаследовала в полной мере.       — Значит, — произнёс он медленно, — что ты, сама того не замечая, заняла в его голове довольно много места.       — Что?!       — Ничего. Идём к порт-ключу. Луиза, прекрати ухмыляться. Эллин, дорогая, ты не видела каминные часы? Они должны быть где-то у выхода…       Шарлотта плелась следом, кипя от возмущения и чувствуя, как предательская краска заливает уши. Луиза, шагавшая рядом, всё ещё ухмылялась и что-то беззвучно нашёптывала — видимо, сочиняла в уме то самое письмо Регулусу.       — Я тебя стукну, — едва слышно пообещала Шарлотта.       — Ма-а-ам! — пропела Луиза.       — Шарлотта, не стукай сестру. Луиза, не ябедничай. Джеральд, найди наконец свои часы, — сухо распорядилась Эллин, даже не обернувшись.       Идеальный семейный выход. Лучше не придумаешь.

***

      Оказавшись в Эйвери-мэноре, Луиза поудобнее устроилась в своей комнате — той самой, которую когда-то делила с Шарлоттой, но которая теперь принадлежала только ей одной. Она уже и не помнила толком, когда это случилось: кажется, года два назад, а может, и три. Раньше они спали в одной спальне, и Луизе это нравилось — даже когда Чарли злилась, даже когда ворчала и прогоняла её. Всё равно было уютно. А потом матушка решила, что юной леди, которая переходит на третий курс, нужна собственная комната, и их расселили.       Теперь у Луизы было своё пространство. Своя кровать с лавандовым балдахином, свой письменный стол, свои книги, свои флаконы, свои куклы — те самые фарфоровые, которые Чарли запрещено было трогать. Но странное дело: имея всё это, Луиза всё равно скучала по тем временам, когда можно было проснуться среди ночи, протянуть руку и услышать тихое, размеренное дыхание сестры за соседним пологом.       Она сидела на кровати, поджав ноги, и думала о Шарлотте. Та вернулась другая. Не просто с прямыми волосами — это-то как раз было ерундой, хотя Луиза и отметила про себя, что кудри шли ей куда больше. Нет, изменилось что-то другое. Взгляд, осанка, то, как она держала голову… Раньше Чарли была громкой, порывистой, вспыльчивой — и это было понятно, предсказуемо. Это же Шарлотта! А теперь в ней появилась какая-то новая, холодная уверенность, которая и восхищала Луизу, и немного пугала.       Ей до безумия хотелось пойти к сестре. Просто посидеть рядом, поболтать о всякой ерунде, как раньше. Спросить про Шармбатон — не про то, о чём Чарли уже рассказала за ужином, а про настоящее: про страхи, про ту травлю, про то, как она справилась. Луиза чувствовала, что сестра многого не договаривает. Но она боялась. Боялась, что Чарли опять будет злой и уставшей, накричит на неё или, что ещё хуже, просто посмотрит тем самым ледяным взглядом и скажет: «Не сейчас, Лу».       Это было обидно. Раньше такие моменты ранили её до слёз. Но Луиза давно перестала винить сестру. Даже когда было больно, даже когда хотелось закричать: «Я ведь просто помочь хочу!» — она молчала. Потому что Чарли — старшая. А старшим всегда тяжелее. Они берут на себя всё: удары, разочарования, холод матери, тревоги отца. Луиза понимала это не умом — сердцем. И потому она просто ждала. Ждала, когда сестра сама придёт к ней — или когда наступит подходящий момент.       В окно что-то легонько стукнуло. Луиза вздрогнула и обернулась. За стеклом, в сгущающихся летних сумерках, сидела сова — небольшая, юркая, с коричневым оперением и белыми пятнышками на грудке. Луиза сразу узнала её.       — Перышко! — выдохнула она и кинулась к окну.       Это была сова Барти. Вообще-то, честно говоря, это была сова Бартемиуса Крауча-старшего, но Барти-младший каким-то чудом выдрессировал её прилетать к нему первому, а не к отцу. Они переписывались уже давно — с тех самых пор, как познакомились на первом курсе. Их отцы терпеть друг друга не могли: Джеральд Эйвери считал Крауча-старшего напыщенным идиотом, а тот, в свою очередь, платил ему той же монетой. Поэтому ни о какой официальной переписке не могло быть и речи. Своей совы у Луизы не было — этот вопрос вечно откладывался на потом, — и Барти сам предложил использовать его Перышко. Так было безопаснее: ни Эйвери, ни Краучи не знали, что их дети тайком обмениваются письмами.       Луиза отвязала от лапки совы маленький свёрток и, погладив Перышко по голове, отпустила её — сова тут же вспорхнула на спинку стула и принялась чистить пёрышки, явно не торопясь улетать. Луиза развернула пергамент и погрузилась в чтение.       Почерк у Барти был мелкий, убористый — такой, каким пишут люди, привыкшие экономить пергамент. Он всегда начинал письма одинаково — с вопроса о её самочувствии, будто они были старыми друзьями, которые не виделись сто лет, а не расстались всего пару недель назад.       «Дорогая Луиза,       Как твои дела? Как здоровье? Надеюсь, ты хорошо добралась до дома и отдыхаешь после экзаменов. Ты ведь сдала всё на отлично, я уверен. Ты всегда так делаешь.       У нас дома всё как обычно. Отец снова занят — пропадает в Министерстве с утра до ночи. Когда я получил результаты экзаменов (лучшие на курсе, между прочим!), я думал, он хотя бы кивнёт. Или скажет «молодец». Но он просто пробежал глазами по пергаменту и сказал: «Ожидаемо». И всё, Лу. «Ожидаемо». Даже не посмотрел на меня. Я стоял там, как дурак, сжимая в руках этот дурацкий пергамент, и думал: что мне ещё сделать? Перепрыгнуть через Астрономическую башню? Поймать снитч голыми руками? Может, тогда он заметит, что я существую?       Прости. Я не хотел жаловаться. Просто… ты единственная, кто слушает. Спасибо тебе за это.       Скучаю по нашим встречам в коридорах. Лето — это, конечно, хорошо, но без школы как-то пусто. Пиши мне, если будет возможность. Расскажи, как твои дела.       Жду ответа.

      Твой друг, Барти».

      Луиза перечитала письмо дважды, и сердце у неё сжалось. Она знала, как Барти тяжело даются такие признания. Он никогда не жаловался открыто — только вот так, вскользь, между строк, будто извиняясь за собственные чувства. Она представила его, стоящего посреди холодного кабинета Крауча-старшего, с пергаментом в дрожащих пальцах, и ей захотелось прямо сейчас трансгрессировать в Лондон и набить морду его отцу. Жаль, что она ещё не умела трансгрессировать.       Но была и другая, более эгоистичная мысль, которая неприятно царапнула её где-то внутри. Если Барти не напишет первым, она не сможет ему ответить. У неё не было совы. Не было способа связаться с ним, кроме как ждать у окна. Это делало её зависимой и это бесило. Луиза ненавидела быть зависимой. Ей хотелось писать ему чаще. Не раз в неделю, не раз в три дня, а каждый день. Делиться каждой мелочью, каждой глупой мыслью. Но для этого нужна была сова. Своя собственная.       Она вздохнула и потянулась за пергаментом. Перо само легло в руку.       «Дорогой Барти,       Спасибо за письмо! Со мной всё хорошо, здоровье отличное, настроение ещё лучше. Погода у нас чудесная, сад весь в цвету, Батлер сегодня подавал к чаю просто волшебные эклеры — жаль, что ты не можешь их попробовать.       Шарлотта вернулась. Ты бы её видел! Она стала совсем другая. Волосы выпрямила (не спрашивай), взгляд стал такой… суровый, как у папы. Но я рада, что она дома. Я по ней скучала.       Кстати, о скуке. Ты не поверишь, что я узнала! Помнишь Сириуса Блэка, старшего брата Регулуса? Того самого, который вечно ввязывается в неприятности? Так вот. Он анонимно прислал Шарлотте красную ленту для волос. Анонимно, Барти! Но Чарли его вычислила. Представляешь? Сириус Блэк — тот самый, которого она терпеть не может с первого курса, — дарит ей подарки! Я чуть со стула не упала, когда услышала.       Об этом обязательно надо рассказать Регулусу. Просто чтобы увидеть его лицо! Мне кажется, он даже не подозревает, что его брат способен на такое. Я напишу ему завтра и мы вместе похихикаем.       Как ты? Пожалуйста, не принимай слова отца близко к сердцу. Ты правда лучший на курсе, и то, что он этого не видит, говорит только о нём, а не о тебе. Ты молодец. Я тобой горжусь.       Береги себя. И пиши мне. Пожалуйста, пиши.

С теплом,

Луиза».

      Она перечитала письмо и осталась довольна. Оно было достаточно бодрым, чтобы Барти не волновался, но при этом достаточно тёплым, чтобы он понял: она на его стороне. Всегда.       Луиза свернула пергамент, перевязала его ленточкой и протянула сове.       — Отнеси ему, Перышко. И не попадайся никому на глаза.       Сова ухнула — тихо, почти заговорщицки — и выпорхнула в окно, растворившись в темнеющем небе. Луиза проводила её взглядом и откинулась на подушки. На душе было тепло.       Луиза ещё не успела толком отойти от мыслей о письме, как дверь в её комнату без стука распахнулась и на пороге появилась Шарлотта. На ней было лёгкое ночное платье — простое, светлое, чуть помятое после долгого дня, — и волосы, всё ещё прямые, рассыпались по плечам. Она выглядела одновременно уставшей и какой-то взбудораженной, как человек, который слишком долго провёл в дороге и теперь не знает, куда себя деть.       — Что делаешь? — спросила она, оглядывая комнату Луизы так, будто попала сюда впервые.       Луиза, всё ещё сидевшая на кровати с пером в руке, возмущённо вскинулась:       — Вообще-то, это моя комната! И нужно стучаться! — она скрестила руки на груди, точь-в-точь как матушка в минуты праведного гнева. — Какое тебе вообще дело, что я здесь делаю? Это ты ко мне зашла, забыла?       Шарлотта прислонилась плечом к дверному косяку и пожала плечами с тем самым выражением лица, которое Луиза ненавидела и обожала одновременно — мол, «я твоя старшая сестра, и мне всё можно».       — Мне стало скучно, — призналась она. — Решила узнать, чем ты тут занята.       — Скучно ей, — проворчала Луиза, но уголки её губ уже предательски ползли вверх. — Почитай книгу, Чарли. У нас в библиотеке их миллион.       — Я прочитала все, которые можно, — трагическим тоном объявила Шарлотта. — Ещё немного и я доберусь до маминых романов с пометкой «для взрослых». Представляешь, что тогда будет?       — О нет, — Луиза прыснула в ладонь. — Матушка тебя убьёт.       — Или папенька меня спасёт, — Шарлотта ухмыльнулась, — сказав, что его дочь уже достаточно взрослая, чтобы знать «всю правду жизни».       Девочки переглянулись и одновременно прыснули от смеха — негромко, чтобы не разбудить родителей, чья спальня была дальше по коридору.       Луиза смотрела на сестру и чувствовала, как внутри неё борются два желания. Одно — рассказать. Второе — промолчать. Она покосилась на ящик стола, где лежало последнее письмо от Барти, и на мгновение представила, как всё было бы просто: вот она говорит «Чарли, у меня есть секрет», и они сидят до полуночи, шепчутся, делятся тайнами, как раньше. Но тут же перед глазами встала другая картина: Чарли за ужином, между глотком тыквенного сока и куском ростбифа, роняет папеньке: «А Луиза переписывается с Краучем-младшим». Нет. Нет-нет-нет. Она слишком хорошо знала свою сестру — та вовсе не была сплетницей, но иногда слова вылетали у неё прежде, чем она успевала их поймать. И Джеральд, который Крауча-старшего на дух не переносил, вполне мог бы устроить грандиозный скандал. Рисковать не стоило.       Луиза сжала губы, прогоняя искушение.       — Чарли, — позвала она вместо этого.       — М?       — Можно я возьму Лолиту? Ну… чтобы отправить письмо.       — Кому? — Шарлотта мгновенно напряглась, и её глаза сузились, как у кошки, почуявшей мышь.       — Регулусу, — Луиза состроила самый невинный вид, на который только была способна.       Реакция последовала незамедлительно. Шарлотта выпрямилась, уперев руки в бока, и её голос приобрёл ту самую ледяную нотку, которую она явно позаимствовала у матушки:       — Только попробуй рассказать ему про ленту! Я тебя стукну, честное слово! — Лу на мгновение показалось, что Чарли не только злилась, но и покраснела.       — Да не расскажу я, — Луиза хихикнула, примиряюще поднимая руки. — Честное слово. Просто спрошу, как у него дела. Мы же друзья, забыла?       Шарлотта ещё несколько секунд сверлила её подозрительным взглядом, но затем выдохнула и махнула рукой:       — Ладно, бери Лолиту. Она всё равно без дела сидит. Только смотри, чтобы она не устала, ей завтра ещё моё письмо Валькириям тащить.       — Спасибо! — Луиза просияла.       Шарлотта развернулась, собираясь уходить, и уже взялась за ручку двери, когда Луиза тихо добавила:       — И всё-таки стучаться надо.       — Спокойной ночи, Лу.       — Спокойной ночи, Чарли.       Дверь закрылась. Луиза осталась одна в своей комнате, но теперь тишина не казалась ей такой уж гнетущей. Она улыбнулась, покосилась на свои пальцы, которые всё ещё были скрещены за спиной и аккуратно их расцепила. Про ленту она, конечно, напишет. Но так, чтобы это выглядело как безобидная шутка. В конце концов, она обещала не «рассказывать». А написать — это совсем другое. Правда?

***

      Утро ворвалось в спальню Шарлотты не солнечным светом и не пением птиц за окном, а настойчивым, дробным стуком в дверь — таким, какой могла производить только одна обитательница Эйвери-мэнора.       — Маленькая госпожа! Маленькая госпожа, просыпайтесь! — голос Бонни, домовой эльфийки, звучал приглушённо сквозь дубовую дверь, но от этого не менее назойливо. — Скоро прибудут господин Эшли и госпожа Мелисса! Госпожа Эллин велела всем быть в гостиной через час!       Шарлотта, ещё даже не разлепившая глаз, нашарила рукой ближайший мягкий предмет — им оказалась подушка — и, не глядя, швырнула в сторону двери. Подушка ударилась о дерево с глухим «пуф» и упала на пол, не причинив никому вреда.       — Ещё пять минут, — пробормотала она, зарываясь лицом в одеяло.       — Маленькая госпожа! — не унималась Бонни. — Госпожа Эллин сказала, что если вы опоздаете, она будет очень недовольна!       — Да иду я, иду!.. — простонала Шарлотта, сбрасывая одеяло и свешивая ноги с кровати.       Мир вокруг был размыт — она потянулась за очками, лежавшими на тумбочке, и водрузила их на нос. Комната обрела чёткость. Лолита на жёрдочке встрепенулась и укоризненно ухнула — мол, даже я уже проснулась, а ты всё спишь.       — Не начинай, — буркнула Шарлотта, потирая глаза.       Она медленно, всё ещё наполовину во сне, доплелась до ванной комнаты. Холодная вода из умывальника обожгла лицо, прогоняя остатки дрёмы. Шарлотта подняла голову и встретилась взглядом со своим отражением. Прямые волосы растрепались за ночь и теперь торчали в разные стороны, напоминая солому. Она машинально пригладила их ладонью, потом взяла расчёску и начала методично распутывать пряди.       Мысли текли вяло, но постепенно, вместе с пробуждением, в них начали проступать проблески чего-то похожего на предвкушение. Дядя Эшли с тётей Мелиссой — это, конечно, то ещё испытание. Эшли будет разглагольствовать о политике и бросать на неё оценивающие взгляды, а Мелисса — отпускать неловкие комментарии, от которых захочется провалиться сквозь землю. Но были и плюсы. Во-первых, по случаю приезда гостей домовики наверняка приготовят что-то невероятное: может быть, фазана в медовой глазури или тот самый многослойный десерт с заварным кремом, который Шарлотта обожала с детства. А во-вторых — Эдмунд.       При мысли о кузене настроение улучшилось. Эдмунд был единственным из всей этой ветви семьи, с кем можно было нормально поговорить. Не просто обменяться вежливыми фразами за столом, а по-настоящему: обсудить Хогвартс, общих знакомых, его Слизерин, её Гриффиндор, последние новости. Он был старше на год, но никогда не смотрел на неё свысока. К тому же, он наверняка уже в курсе последних гриффиндорских сплетен — а значит, будет что обсудить.       Шарлотта провела расчёской по волосам в последний раз, поправила очки и решительно направилась к шкафу. Если уж предстоит выдержать визит дяди Эшли, нужно хотя бы выглядеть соответственно. Чтобы он не нашёл, к чему придраться. Чтобы матушка не поджимала губы. И чтобы Эдмунд, увидев её, сказал что-нибудь вроде: «А ты изменилась, кузина». А она в ответ только загадочно улыбнётся. Потому что да. Изменилась. И он это заметит.       Эйвери вышла из ванной комнаты, чувствуя себя значительно бодрее. Холодная вода сделала своё дело — сонливость отступила, уступив место той собранности, которую она выработала в себе за год на Ардоре. Теперь оставалось только одеться.       Чарли распахнула створки шкафа и задумчиво окинула взглядом ряды платьев. Глаза сами собой остановились на вишнёвом — её любимом, в стиле ампир, с высоким поясом под грудью и мягко струящейся юбкой. Она достала его и провела ладонью по ткани. Вишнёвый цвет всегда поднимал ей настроение — он напоминал о спелых ягодах в саду, о летних вечерах, о том, как папенька однажды сказал, что этот оттенок идеально подходит к её глазам.       Она оделась, застегнула крошечные пуговицы на спине — с этим пришлось немного повозиться, но в конце концов она справилась — и подошла к зеркалу. Платье сидело безупречно: мягкая ткань облегала плечи, пояс подчёркивал талию, а юбка ниспадала изящными складками почти до щиколоток. Шарлотта повернулась боком, оценивая вид, и осталась довольна. Она была красотка, тут уж ничего не скажешь.       Она подняла руки и принялась собирать волосы в пучок — низкий, аккуратный, как она привыкла делать в Шармбатоне. Это было удобно: волосы не лезли в лицо, не мешались за столом, да и выглядело вполне по-взрослому. Она заколола последнюю прядь и подняла глаза к зеркалу.       И замерла.       С собранными волосами её лицо казалось… другим. Более открытым, что ли. И щёки — они стали заметнее. Круглее. Шарлотта слегка повернула голову вправо, потом влево, изучая своё отражение с тем самым пристальным, клиническим вниманием, которое появилось у неё в последние месяцы. Ей не понравилось то, что она увидела.       Она резко вытащила заколку, и волосы рассыпались по плечам — прямые, тяжёлые, закрывающие лицо с боков. Так было лучше. Так она чувствовала себя… спрятанной, что ли. Защищённой. Да, за столом неприлично сидеть с распущенными волосами — матушка непременно сделает замечание. Но плевать. Ей так проще. Ей так спокойнее. А матушка… матушка переживёт.       Шарлотта ещё раз оглядела себя, поправила выбившуюся прядь и, удовлетворённая, направилась к двери. В конце концов, это её волосы. Её платье. Её решение. И если кто-то хочет это обсуждать — что ж, она теперь умеет отвечать так, что дискуссия заканчивается, едва начавшись.       Шарлотта спустилась в обеденный зал, стараясь ступать бесшумно, но лестница предательски скрипнула под её туфелькой, и все головы повернулись к ней одновременно. Семейство уже было в сборе: Джеральд сидел во главе стола с чашкой кофе и «Ежедневным пророком», Эллин — напротив, безупречная и прямая как струна, а Луиза ковырялась в овсянке с видом человека, который тоже мечтал бы поспать подольше, но его подняли ни свет ни заря.       — Шарлотта, — Джеральд опустил газету и выразительно посмотрел на часы на каминной полке, — уже почти десять. Ты собираешься так поздно вставать всё лето?       — Сама решу, — отозвалась она, усаживаясь на своё место и расправляя салфетку на коленях.       Джеральд приподнял бровь:       — Прости, что?       — Сама решу-у-у, — протянула Шарлотта, растягивая последний слог с той самой ленцой, которая неизменно выводила его из себя.       — Шарлотта, — ледяным тоном произнесла Эллин, — нельзя так разговаривать с отцом.       — А что я такого сказала? — Шарлотта невинно захлопала ресницами, но в её глазах плясали те самые озорные искры, которые Эллин так хорошо знала и так не любила. — Это моё тело, и мне решать, когда ему просыпаться. Я, между прочим, на каникулах. Имею право.       Эллин поджала губы, явно собираясь продолжить воспитательную беседу, но Джеральд лишь махнул рукой — мол, оставь её, — и снова уткнулся в газету. Шарлотта мысленно поставила себе плюсик.       Она потянулась через стол, взяла газету — ту самую, что отец только что отложил, — развернула и принялась просматривать заголовки. Параллельно она зачерпнула ложкой овсянку и отправила в рот, даже не глядя в тарелку. Овсянка была с мёдом и орехами — Батлер знал, как она любит. Чтение и еда прекрасно совмещались: пока глаза бегали по строчкам о последних дебатах в Визенгамоте и грядущем Чемпионате мира по квиддичу, рука механически подносила ложку ко рту.       Эллин несколько секунд наблюдала за этим с выражением, в котором смешивались неодобрение и что-то, что Шарлотта не могла точно расшифровать — то ли усталость, то ли что-то ещё. Затем матушка отставила чашку и произнесла:       — Шарлотта, ты что, Юлий Цезарь, чтобы делать два дела одновременно?       Шарлотта оторвалась от газеты, посмотрела на мать поверх очков — точь-в-точь как делал Джеральд, когда собирался сказать что-то особенно дерзкое, — и спокойно ответила:       — Матушка, я круче Юлия Цезаря. Он только войны выигрывал да законы писал, а я ещё и овсянку ем, не отвлекаясь. Три дела сразу.       Джеральд, который в этот момент как раз подносил ко рту чашку с кофе, издал странный звук — что-то среднее между смехом и попыткой не подавиться. Он закашлялся, прикрывая рот салфеткой, но плечи его предательски тряслись. Эллин бросила на него испепеляющий взгляд — один из тех, что могли бы заморозить кипящий котёл, — но Джеральд только развёл руками, всё ещё пытаясь откашляться:       — Прости, дорогая, но она права. Три дела. Это действительно впечатляет.       — Ты её поощряешь, — холодно констатировала Эллин.       — Я ею горжусь, — парировал Джеральд, подмигнув Шарлотте.       Шарлотта, довольная собой, вернулась к газете и овсянке. Утро начиналось хорошо. Даже несмотря на скорый приезд дяди Эшли. Даже несмотря на то, что матушка наверняка ещё припомнит ей и «Сама решу-у-у», и распущенные волосы, и сравнение с Цезарем. В конце концов, что она могла сделать? Лишить сладкого? Так Шарлотта уже не маленькая. Наложить запрет на прогулки? Так она и сама может наложить. Нет, теперь они с матушкой играли на равных. Ну, почти.       Эйвери пробежала глазами по заголовкам и нахмурилась. Обычно «Ежедневный пророк» начинался с чего-то скучного — дебаты в Визенгамоте, новые постановления Министерства, очередной скандал с гоблинами из Гринготтса. Но сегодняшний номер бил по глазам жирным, кричащим заголовком на первой полосе:       «БОЙНЯ В МАГЛОВСКОМ РАЙОНЕ: ПЯТЬ ТРУПОВ. ПОЖИРАТЕЛИ СМЕРТИ ИЛИ ДЕЛО РУК ОДИНОЧКИ?»       Дальше шёл снимок — размытый, сделанный явно второпях, но даже сквозь газетную зернистость проступали очертания того, что когда-то было магловской улицей. Перевёрнутая машина. Тёмные пятна на асфальте. Чья-то рука, безвольно свисающая из-под обломков. Шарлотта сглотнула и принялась читать.       В статье сообщалось, что минувшей ночью в одном из пригородов Бирмингема произошло нападение: группа неизвестных в масках ворвалась в магловский паб и устроила расправу. Пять человек погибли на месте, ещё несколько доставлены в больницу в критическом состоянии. Свидетели — те немногие, кто выжил, — описывали происходящее как «вспышки зелёного света» и «людей в чёрных плащах». Министерство магии от комментариев отказалось, но анонимный источник в Аврорате подтвердил: почерк характерный, подозреваются Пожиратели смерти.       Шарлотта почувствовала, как овсянка встаёт поперёк горла. Она отложила ложку и, не отрываясь, читала дальше. Автор статьи — какой-то новый репортёр, фамилия которого ничего ей не говорила, — смаковал детали с той особой, почти сладострастной дотошностью, от которой к горлу подкатывала тошнота. «Тела жертв были обнаружены в неестественных позах…» «На месте преступления найдены следы применения Непростительных заклятий…» «Одна из выживших, женщина пятидесяти лет, утверждает, что видела, как нападавшие смеялись…»       — Это какой-то сюр, — произнесла Шарлотта, и её голос прозвучал глухо, будто она говорила сквозь вату. — Вы это читали? Пять маглов, паб, среди ночи, пожиратели... Там кровь, кишки… — она запнулась, не в силах подобрать слова. — Это же просто… резня.       Джеральд оторвался от своей чашки и посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. На мгновение в его глазах мелькнуло что-то — тень, которую Шарлотта не успела расшифровать, — но тут же исчезло.       — Шарлотта, — произнёс он спокойно, почти буднично, — тебе не стоит читать подобное. Это не для твоего возраста.       — Но…       — Никаких «но», — он взял газету и, не глядя, сложил её пополам. — Там, дальше, на четвёртой странице, пишет одна новая журналисточка. Скитер, кажется. Рита Скитер. Пока только заметки о светской жизни, но перо у неё острое. Пишет неплохо, хоть и типичная жёлтая пресса. Почитай лучше её. А всё это… — он небрежно отодвинул газету на край стола, — нашу семью не затронет.       Эллин, которая до этого молча намазывала джем на тост, вдруг издала короткий, сухой смешок — даже не смешок, а какое-то странное «хм», в котором слышалось больше иронии, чем веселья.       — Конечно, — произнесла она, не поднимая глаз. — Нас-то точно не коснётся. Куда уж нам.       Повисла пауза. Джеральд закатил глаза — тот самый жест, который он всегда использовал, когда хотел показать, что разговор окончен.       — Эллин, — сказал он, и в его голосе прорезалась сталь, — не за столом.       — Я ничего такого не сказала.       — Ты прекрасно поняла, о чём я.       Шарлотта переводила взгляд с отца на мать и обратно, чувствуя, как внутри нарастает тревожное, неприятное ощущение. Что за черт творится? Что за двусмысленные высказывания? Она не была дурой — она прекрасно понимала, что разговор идёт не просто о Пожирателях. В этих коротких фразах, в этих взглядах, которые родители бросали друг на друга поверх её головы, скрывалось что-то ещё. Что-то, о чём ей не говорили. Что-то, что её касалось — или могло коснуться.       — Папенька… — начала она, но Джеральд уже поднялся из-за стола.       — Всё, — отрезал он. — Закрыли тему. Скоро приедут Эшли и Мелисса, и я хочу, чтобы вы обе были в гостиной. Без опозданий.       Он вышел, не оборачиваясь. Эллин проводила его взглядом, в котором читалось что-то среднее между раздражением и усталостью, и вернулась к своему тосту. Шарлотта осталась сидеть, глядя на сложенную газету. Заголовок больше не был виден, но он отпечатался у неё в памяти: «Бойня в магловском районе». Пять трупов. Зелёные вспышки. Смех в темноте.       «Нашу семью не затронет».       «Нас-то точно не коснётся».       Эти слова крутились в голове, как заезженная пластинка. Что они скрывают? Что такого знают родители, чего не знает она? И главное — почему ей вдруг стало так холодно посреди солнечного июньского утра?       Нет, серьезно. Ей в прямом смысле стало холодно. Он начался откуда-то изнутри — не тот, что бывает от сквозняка или недопитого чая, а другой, глубинный, пробирающий до костей. Он поднимался от желудка к груди, а оттуда — к затылку, и казалось, будто кто-то невидимый провёл ледяными пальцами по внутренней стороне её черепа.       Шарлотте будто мозг почесали. Сравнение, конечно, не из лучших, но точнее не подберёшь — странное, зудящее ощущение где-то глубоко внутри, там, где мысли превращаются в слова, а слова — в воспоминания. Словно что-то пыталось пробиться наружу. Словно в самой глубине сознания кто-то скрёбся в запертую дверь, требуя, чтобы её открыли.       Она нахмурилась, потёрла виски, попыталась ухватить это чувство — и не смогла. Оно ускользало, как вода сквозь пальцы. Как сон, который помнишь первые пять секунд после пробуждения, а потом — раз! — и пустота. Только холод остался, да ещё эта липкая, неприятная тревога.       Она боролась. С чем? Она не знала. Это было похоже на попытку вспомнить что-то очень важное — то, что крутится на самом кончике языка, но никак не даётся. Как слово, которое забываешь посреди разговора и потом мучительно пытаешься восстановить, перебирая буквы. Как лицо, которое мерещится в толпе, но стоит присмотреться — и это уже кто-то другой. Как мелодия, которую слышал в детстве, а теперь не можешь напеть, хотя она звучит где-то на грани слуха.       Но что? Что она пыталась вспомнить?       Шарлотта сжала виски ладонями и зажмурилась. Бесполезно. В голове была только пустота — холодная, гулкая, как заброшенный зал. И вместе с этой пустотой пришло странное, почти осязаемое ощущение потери. Будто у неё что-то отняли — давно, очень давно, — а она даже не заметила. Будто в её памяти зияла дыра, которую она не могла ни залатать, ни обойти стороной.       — Чарли? — голос Луизы донёсся до неё будто издалека. — Что с тобой? Ты побледнела.       Шарлотта открыла глаза и встретилась взглядом с сестрой. Луиза смотрела на неё с тревогой — той самой, которая появлялась у неё каждый раз, когда она чувствовала что-то неладное.       — Ничего, — ответила Шарлотта. Собственный голос показался ей чужим. — Просто… задумалась.       Она встряхнула головой, прогоняя наваждение. Газета всё так же лежала на краю стола. Эллин всё так же намазывала джем. Солнце всё так же светило в окно. Мир остался прежним. И всё же что-то внутри неё изменилось — неуловимо, необратимо. Словно треснул лёд на поверхности замёрзшего озера, и из глубины на мгновение показалось что-то тёмное. Что-то, что она не могла — или не хотела — видеть.

***

      Прошло около часа. Шарлотта, устроившаяся было в гостиной с книгой, которую она читала скорее для вида, чем из интереса, вдруг услышала звук открывающихся главных дверей — тот самый, низкий, протяжный скрип, который сопровождал прибытие гостей с тех пор, как она себя помнила. Следом донёсся голос — старческий, но бодрый, с теми самыми ворчливыми нотками, которые она узнала бы из тысячи.       — Ну и погода! Это ж надо — июнь, а дубак такой, будто октябрь! У нас в Италии сейчас солнце, тепло, птички поют, а тут — бр-р-р!       Шарлотта отбросила книгу и сорвалась с места. Рядом, едва не опрокинув журнальный столик, вскочила Луиза. Они понеслись к дверям наперегонки — две пары туфель, стучащих по старому паркету, два голоса, слившихся в один радостный вопль:       — Бабушка Джейн!!!       Джейн Эйвери стояла в дверях, кутаясь в дорожную мантию из тёмно-зелёного бархата, и её лицо, обрамлённое пышными каштановыми кудрями, в которых тут и там серебрились нити седины, сияло той самой улыбкой, которую Шарлотта видела каждый день в собственном зеркале. Это сходство было почти пугающим. Высокая, статная, с теми же зелёными глазами — яркими, живыми, чуть насмешливыми, — и с той же манерой держать голову: гордо, но без высокомерия. Если бы не морщинки в уголках глаз и серебро в волосах, можно было бы поклясться, что это сама Шарлотта, только перенёсшаяся на полвека вперёд. Или наоборот — Шарлотта была точной копией бабушки в молодости.       Да и Джеральд был вылитой матерью — те же черты, тот же разрез глаз, та же ямочка на подбородке. Эти трое Эйвери вообще были на одно лицо — природа, кажется, решила не заморачиваться и штамповать их по одному лекалу.       Шарлотта бросилась к бабушке и заключила её в объятия. Со стороны это выглядело почти комично — две фигуры, высокая и не очень, кудрявая и прямоволосая, но с одинаковыми лицами, одинаковыми улыбками, одинаковым блеском в глазах. Словно бабушка встретила саму себя из прошлого — ту, какой она была лет шестьдесят назад, когда ещё не носила фамилию Эйвери, а была просто Джейн, длинноногой красавицей с ослепительной улыбкой и взглядом, который обещал приключения.       Шарлотта помнила ту колдографию. Она нашла её случайно, роясь в старых альбомах в отцовском кабинете — это было ещё до Хогвартса, кажется, — и замерла, поражённая. На колдографии была свадьба: бабушка Джейн, юная, смеющаяся, в белом платье, которое подчёркивало её фигуру, и дед Фрэнсис — вдвое старше её, с холодным взглядом и плотно сжатыми губами. «Фу», — сказала тогда Шарлотта и захлопнула альбом. Она не понимала, как такая женщина могла выйти за такого мужчину. Но сейчас, глядя на бабушку, она думала не о Фрэнсисе, а о том, как сильно хочет быть на неё похожей — не только внешне, но и внутренне. Пережить всё, что пережила она, и не сломаться. Сохранить тепло в сердце, даже когда мир вокруг холодеет.       — Дорогая моя, — бабушка отстранилась и взяла лицо Шарлотты в ладони, — ты стала ещё красивее. Франция пошла тебе на пользу. Хотя волосы… — она чуть нахмурилась, разглядывая прямые пряди, — что ты с ними сделала? Разве я не говорила тебе, что кудри — это наша фамильная гордость?       — Бабуля, это долгая история, — улыбнулась Шарлотта.       — А ты, Луиза! — Джейн повернулась к младшей внучке и всплеснула руками. — Ты вытянулась! Скоро догонишь сестру!       Луиза, которая терпеливо ждала своей очереди, тут же обняла бабушку и, не тратя времени на долгие приветствия, с присущей ей прямотой выдала:       — А вы нам что-нибудь привезли из Италии?       — Лу! — одёрнула её Шарлотта, но бабушка только рассмеялась.       — Ох уж эта непосредственность, — подал голос дядя Маркус, выходя из-за спины матери.       Он был похож на деда Фрэнсиса — тот же разрез глаз, та же осанка, — но черты его лица казались мягче, а в уголках губ притаилась постоянная, чуть ленивая усмешка человека, который привык жить в своё удовольствие. Он был одет с иголочки, но с той небрежностью, которая выдавала итальянское влияние: шейный платок вместо галстука, чуть более яркий, чем принято в Англии, и лёгкий загар, какой не нагуляешь под британским солнцем.       — Разумеется, мы привезли подарки, — сказал он, обнимая племянниц по очереди. — Неужели вы думаете, что ваш дядя мог вернуться из Италии с пустыми руками?       — Я думала, что дядя Маркус вообще не может вернуться из Италии, — фыркнула Шарлотта. — Вы там, кажется, решили поселиться навсегда и никогда не покидать страну.       — О, поверь мне, — он подмигнул ей, — я бы так и сделал, если бы мама не тащила меня сюда за шкирку. «Маркус, мы не видели внучек целый год! Маркус, ты забыл, как выглядит твой брат! Маркус, ещё одно слово и я лишу тебя наследства!» — он мастерски спародировал бабушкин голос, и девочки прыснули.       — Маркус, прекрати паясничать, — беззлобно отозвалась Джейн, а затем повернулась к Луизе и, понизив голос до заговорщического шёпота, добавила: — У меня с собой было парочку мешочков галеонов, кажется. Или три. Или четыре. Память уже не та. Но я уверена, что моим любимым внучкам хватит на всё, что они только пожелают.       Она подмигнула, и Луиза просияла. Шарлотта же, глядя на бабушку, чувствовала, как внутри разливается то самое тепло, которого ей так не хватало весь этот год. Бабушка Джейн всегда была такой — щедрой, не только на деньги, но и на любовь. Она никогда не скупилась ни на объятия, ни на ласковые слова, ни на маленькие подарки, которые вручала с таким видом, будто это величайшее сокровище мира. И глядя на неё сейчас — высокую, кудрявую, с лучистыми зелёными глазами и нестареющей улыбкой, — Шарлотта подумала, что если когда-нибудь и согласится выйти замуж, то только за такого человека, с которым не захочется разводиться. И который не будет смотреть на неё, как Фрэнсис смотрел на Джейн на той старой колдографии.       На шум голосов из кабинета спустился Джеральд. Он успел сменить домашний пиджак на более строгий — видимо, всё-таки решил соответствовать моменту, — но при виде матери его лицо мгновенно утратило всю свою адвокатскую суровость. Джейн, заметив сына, всплеснула руками и направилась к нему с той особой, только ей присущей интонацией:       — Джеральд, дорогой, ты всё такой же худой! Тебя что, не кормят в этом твоём Визенгамоте? И пиджак этот — он тебе великоват в плечах. Ты бы хоть сказал своему портному, чтобы подогнал как следует. А то ходишь, как мальчик, который донашивает за старшими.       — Мама, — Джеральд нахмурился, но в его глазах плясали смешинки, — этот пиджак шил лучший портной Лондона. И я не худой, я стройный.       — Стройный он, — фыркнула Джейн и, притянув его к себе, звонко поцеловала в щёку. — Для меня ты всегда будешь худым мальчишкой, который гонял на метле по саду и разбил мою любимую вазу с розами. Помнишь?       — Мама, это было тридцать пять лет назад.       — А для меня — как вчера. — Она погладила его по щеке и, чуть понизив голос, добавила: — Ты хорошо выглядишь, сынок. Усталый, но довольный. Это главное.       Джеральд ничего не ответил, только чуть заметно улыбнулся и накрыл её ладонь своей. Он был адвокатом с двадцатилетним стажем, человеком, перед которым трепетали министерские чиновники, но сейчас — под взглядом матери — он снова становился тем самым мальчишкой, который разбил вазу с розами. И это, пожалуй, было единственное превращение, против которого он не возражал.       В дверях гостиной появилась Эллин. Она двигалась бесшумно, как всегда, — дорожное платье сменилось на домашнее, тёмно-синее, с закрытым воротом и длинными рукавами. Эллин остановилась в паре шагов от свекрови, соблюдая ту самую дистанцию, которая была чем-то средним между вежливостью и самозащитой.       — Миссис Эйвери, — произнесла она, чуть склонив голову. — Добро пожаловать. Мы рады вас видеть.       — Эллин, — Джейн улыбнулась, но улыбка эта была чуть более сдержанной, чем та, что предназначалась сыну и внучкам. — Ты прекрасно выглядишь. Этот оттенок синего тебе очень к лицу. И дом в идеальном порядке — Батлер, конечно, старается, но я знаю, что без хозяйского глаза тут не обходится.       — Благодарю, — Эллин чуть поджала губы — то ли от смущения, то ли от чего-то ещё.       Шарлотта, наблюдавшая эту сцену со стороны, прекрасно понимала подтекст. Бабушка и матушка никогда не были близки. Это не было открытой враждой — скорее, тем самым напряжением, которое возникает, когда две сильные женщины делят одного мужчину: одна — как мать, другая — как жена. Джейн никогда не упрекала Эллин впрямую, никогда не заводила разговоров о «сыночке-корзиночке» и не жаловалась на невестку за её спиной. Но в её тоне, в её взгляде, в том, как она обращалась к Эллин — всегда «ты», но с лёгкой, почти незаметной паузой перед этим «ты», — сквозило что-то, что не давало забыть: она помнит, из-за кого её сын столько лет был несчастлив.       Эллин, в свою очередь, обращалась к свекрови исключительно на «Вы» и «Миссис Эйвери». Шарлотта как-то спросила матушку, почему — та ответила коротко: «Это вопрос уважения». Но Чарли подозревала, что дело не только в уважении. Так было безопаснее. Так сохранялась дистанция.       — Ну а ты, Маркус, — Джейн повернулась к младшему сыну, и её тон сменился на тот самый, ворчливо-заботливый, каким она обычно отчитывала его за холостяцкую жизнь, — когда ты уже остепенишься? Тебе сорок один, между прочим. В твоём возрасте у меня уже было пятеро детей, и четверо из них разбивали вазы в саду.       — Мама, — Маркус театрально закатил глаза, — мы же это уже обсуждали. У меня гостиничный бизнес. Три отеля в Тоскане, один в Венеции, и ещё один, между прочим, на стадии строительства в Неаполе. Когда мне жениться? Я едва успеваю подписывать счета и следить за персоналом.       — Счета, персонал, — передразнила Джейн. — А кто будет заботиться о тебе, когда ты состаришься? Твои отели?       — Мои отели, мама, будут заботиться обо мне лучше, чем любая жена. Они хотя бы не спорят.       Джеральд хмыкнул, но тут же сделал вид, что закашлялся, поймав на себе взгляд Эллин. Джейн погрозила младшему сыну пальцем, но в её глазах светилась всё та же нежность — просто сегодня она была щедра на неё для всех.       Шарлотта, которая уже собиралась потихоньку улизнуть из гостиной — всё-таки взрослые разговоры о женитьбе дяди Маркуса её не слишком занимали, — вдруг замерла на полушаге. В голове что-то щёлкнуло, словно последний недостающий кусочек мозаики встал на место.       Пятеро детей?       Она медленно повернулась, глядя на бабушку, которая как ни в чём не бывало продолжала отчитывать Маркуса за холостяцкую жизнь. Пятеро? Но у бабушки Джейн было трое сыновей — Джеральд, Эшли и Маркус. Шарлотта знала это с детства. Знала наизусть, как таблицу умножения. Трое. Не пятеро.       Но бабушка только что сказала «пятеро». И никто даже бровью не повёл. Джеральд не поправил её, не хмыкнул, не сказал: «Мама, ты оговорилась». Маркус не закатил глаза и не ответил что-нибудь вроде «ты нас с кем-то путаешь». Тишина, повисшая после этих слов, была не удивлённой — она была привычной. Так молчат люди, которые знают то, чего не знаешь ты.       Четверо разбивали вазы. Четверо из пяти. Трое сыновей — это трое. Кто четвёртый? И кто пятый?       Четвёртая.       Мира. Ну конечно, Мира! Та самая оперная певица, предательница крови, старшая сестра Джеральда, о которой в доме не говорили. Шарлотта вспомнила свадьбу Лестрейнджей — тот странный разговор, когда профессор Яксли спросила о Магдалине, и лицо отца мгновенно окаменело. «Мы не говорим о Мире», — отрезал он тогда. И матушка, которая       никогда не упускала случая его подколоть, вдруг замолчала. Значит, Мира — четвёртый ребёнок бабушки Джейн. Ладно, это ещё можно понять. Она была предательницей крови, её выжгли с гобелена, её имя стёрли из семейной истории, но бабушка-то помнит. Бабушка имеет право помнить.       Но кто пятый?       Шарлотта нахмурилась. В голове закрутились цифры, даты, обрывки старых разговоров. Если Мира — старшая сестра Джеральда, значит, она родилась раньше него. Джеральду сейчас сорок шесть. Мире, если бы она была жива, было бы… под пятьдесят? Или чуть меньше? А кто тогда пятый? Ещё один ребёнок, о котором никогда не упоминали? Кто-то, кто умер в детстве? Или кто-то, кто…       Что за дела? Почему такая крутая певица, известная на весь магический мир, и о ней молчат? Понятно, что Мира опозорила семью, но профессор Яксли говорила о ней с таким восхищением! «Я так любила её творчество». Значит, её помнят. Значит, её знают. Но не здесь. Не в этом доме.       И кто пятый?       Шарлотта стояла, чувствуя, как внутри снова начинает зудеть то самое неприятное ощущение — холодное, скребущее, будто кто-то пытался достучаться до неё из-за запертой двери. Она хотела спросить. Открыть рот и задать вопрос прямо здесь и сейчас. Но что-то её остановило. Может быть, выражение лица отца — слишком спокойное, слишком непроницаемое. Может быть, инстинкт — тот самый, который не раз спасал её в Шармбатоне, — подсказал: не сейчас. Не здесь. Не при всех.       Она заставила себя сделать шаг. Ещё один. И выскользнула в коридор, унося с собой вопрос, который теперь будет жечь её изнутри, пока она не найдёт ответ

***

      Шарлотта сидела за письменным столом, подперев голову рукой, и хмуро разглядывала листок пергамента, исчерченный вдоль и поперёк. Она всегда лучше думала с пером в руке — слова и линии помогали выстроить мысли в порядок, даже когда мысли эти были путаными и тревожными.       Наверху листка, в самом центре, она аккуратно вывела: «Фрэнсис Эйвери» и «Джейн Флинт». Обвела их в рамку — кривоватую, потому что рука дрогнула при мысли о деде, — и соединила горизонтальной чертой. От этой черты вниз уходили пять вертикальных линий. Пять.       На конце первой она написала: «Мира Лилит Ева Эйвери (Магдалина)» — и сбоку пририсовала звёздочку. «Предательница крови, — добавила она в скобках. — Певица. Убита». Рядом с именем Миры она поставила маленький крестик — такой, каким в магловских книгах помечали покойников. Она не знала точно, верила ли Мира в Бога, но крестик казался уместным. В конце концов, бабушка Джейн была верующей — может, и дочь унаследовала её веру.       Вторая линия: «Джеральд Фрэнсис Эйвери». И чуть ниже, более мелким почерком: «Мой папенька». Шарлотта на мгновение улыбнулась, но тут же вернулась к работе.       Третья: «Эшли». Четвёртая: «Маркус».       Пятая линия оставалась пустой. Она смотрела на неё уже несколько минут, и пустота эта, казалось, насмехалась над ней.       — Кто ты? — пробормотала Шарлотта, постукивая кончиком пера по пергаменту.       Никто не ответил. В комнате было тихо, только Лолита на жёрдочке тихонько ухала, переступая лапками.       Дверь внезапно распахнулась, и на пороге возникла Луиза — раскрасневшаяся, запыхавшаяся, с горящими глазами.       — Чарли! — выпалила она, даже не поздоровавшись. — Эдмунд и Арабелла уже приехали!       Шарлотта вздрогнула и тут же, почти рефлекторно, захлопнула блокнот и сунула его под стопку книг. Не то чтобы Луиза стала бы выспрашивать — но ей не хотелось объяснять, почему она рисует семейное древо и обводит кружочками мёртвых родственников.       — Уже? — она поднялась, поправляя волосы. — Я думала, они позже будут.       — Они только что вошли! Я видела из окна — там целая процессия, дядя Эшли опять в своём дурацком цилиндре, а тётя Мелисса с каким-то жутким зонтиком, хотя дождя нет. Идём!       Шарлотта бросила последний взгляд на то место, где под стопкой книг скрывался блокнот с неоконченной схемой. Пятая линия всё ещё оставалась пустой. Но этот вопрос подождёт. А Эдмунд — нет.       Девочки сбежали по лестнице, едва не столкнувшись с Батлером, который нёс поднос с чаем, и влетели в гостиную. Там уже было не протолкнуться — казалось, весь Эйвери-мэнор вдруг ожил, наполнившись гулом голосов, смехом и шорохом дорожных мантий.       Джейн уже обнимала Эшли — тот, при всей своей напыщенности, в присутствии матери как-то съёживался, становился меньше ростом и почти не огрызался. Она звонко поцеловала его в лоб, потом в щёку, потом ещё раз — и тут же принялась отчитывать за то, что он «опять похудел, хотя куда уж хуже, одни кости торчат». Эшли что-то бурчал в ответ, но без особого энтузиазма — с матерью спорить было бесполезно, это знали все Эйвери. Затем бабушка переключилась на внуков: Эдмунд получил свою порцию поцелуев и замечание, что «вымахал под потолок, а румянец-то где, румянец где?», а Арабелла — комплимент своему платью и тихое, на ухо: «Ты у меня самая хорошенькая, не слушай никого».       Джеральд пожимал руку брату — сухо, формально, но без открытой враждебности. Они обменялись парой вежливых фраз о погоде и дороге, после чего Джеральд тут же переключился на племянника, хлопнув Эдмунда по плечу и спросив что-то о его успехах в Хогвартсе.       Эллин стояла чуть поодаль, и её взгляд был прикован к Мелиссе. Точнее, не к самой Мелиссе, а к её зонтику — кричаще-розовому, с оборками по краю и ручкой в виде головы фламинго. Для урождённой Вильре, которая привыкла к безупречному вкусу и элегантности, это было не просто аксессуаром — это было личным оскорблением. Эллин презрительно ухмыльнулась, и в этой ухмылке читалось всё, что она думала о стиле своей золовки. Мелисса, впрочем, то ли не заметила, то ли сделала вид, что не заметила.       Эдмунд первым отделился от взрослых и направился к кузинам. Он действительно вымахал за этот год — теперь он возвышался над Шарлоттой чуть ли не на голову, и ей пришлось задрать подбородок, чтобы встретиться с ним взглядом.       — Ну, здравствуй, кузина, — произнёс он с той самой тёплой, чуть насмешливой интонацией, которая всегда была у него припасена специально для неё. Он смотрел на Шарлотту сверху вниз в прямом смысле, но в его взгляде не было снисходительности — только искренняя радость. — Как Шармбатон?       — Устроила французам сладкую жизнь, используя не магию, а кулаки, — усмехнулась Шарлотта, чувствуя, как внутри разливается приятное тепло. С Эдмундом всегда было легко — он разговаривал с ней не как с «младшей кузиной», а как с равной, и за это она его особенно ценила.       — Да ну? — он слегка пихнул её в плечо — жест, который мог бы показаться грубым, но на деле был полон братской нежности. — Расскажешь потом в деталях. Я хочу знать, кому именно ты разбила нос.       — Там список, — важно кивнула Шарлотта. — Я составила.       Эдмунд расхохотался — негромко, но искренне.       Рядом тем временем разворачивалась другая сцена. Арабелла, едва удостоив старшую кузину коротким кивком, тут же переключила внимание на Луизу — точнее, на её платье. Глаза у неё сузились, и она окинула наряд Лу таким взглядом, будто прикидывала, сколько он мог стоить и можно ли будет выпросить такой же у матери.       — Какое красивое платье, — произнесла она, но в её голосе не было ни капли искреннего восхищения — только чистая, незамутнённая зависть. — Наверное, из Франции? Дорогое?       Луиза, которая терпеть не могла, когда кто-то оценивал её вещи с таким выражением лица, нахмурилась, но ответить не успела — Арабелла уже повернулась к Шарлотте.       — А ты, Шарлотта, — она сощурилась, разглядывая её волосы, — что с волосами сделала? Они были кудрявые, а стали… такие, — она неопределённо покрутила пальцем в воздухе, — странные. Тебе не идёт.       Шарлотта выпрямилась. За год в Шармбатоне она научилась отвечать на такие выпады быстро и без колебаний.       — Если тебе не нравится, — произнесла она спокойно, но с той самой стальной ноткой, которую так хорошо отточила на Этонселе, — можешь не смотреть. Мои волосы — моё дело.       Арабелла открыла рот, чтобы возразить, но Эдмунд, как всегда вовремя, встал между ними.       — А по-моему, у Чарли волосы красивые, — сказал он тоном, не допускающим возражений. — Как всегда. Просто теперь по-другому красивые. — Он бросил на сестру предупреждающий взгляд. — Арабелла, прекрати.       Арабелла поджала губы, но спорить с братом не решилась. Луиза, стоявшая рядом, благодарно посмотрела на Эдмунда и чуть заметно показала Арабелле язык — так, чтобы никто из взрослых не видел. Шарлотта же, поймав взгляд кузена, едва заметно кивнула ему — мол, спасибо. Он чуть приподнял уголок рта в ответ.       Взрослые продолжали обмениваться любезностями, но среди молодого поколения уже образовался свой, отдельный круг — со своими шутками, своими взглядами и своими невысказанными историями, которые ещё предстояло рассказать.       Луиза, которой явно наскучили взрослые разговоры о политике, погоде и чьих-то неудачных браках, подёргала отца за рукав и состроила самую невинную мордашку из своего арсенала.       — Папенька, можно мы пойдём в сад? Погуляем вчетвером? Ну пожа-а-алуйста!       Джеральд, который в этот момент как раз обменивался с Эшли очередной порцией натянутых любезностей, бросил на дочь короткий взгляд и кивнул — мол, идите, только недолго и не запачкайте одежду. Луиза просияла и, схватив сестру за руку, потащила её к выходу. Эдмунд и Арабелла двинулись следом.       В саду было хорошо. Июньское солнце припекало, но не обжигало, а старая яблоня у восточной стены давала ровно столько тени, сколько было нужно, чтобы не щуриться. Пахло свежей травой, розами с бабушкиной клумбы и чем-то ещё — тем самым, летним, что бывает только в детстве.       Шарлотта, шагая рядом с Эдмундом по гравийной дорожке, как раз добралась до кульминации своего рассказа.       — …и тогда эта Лейла, представляешь, подходит ко мне и говорит: «А я люблю тебя». Вот так прямо, без предисловий. Смотрит на меня, как дохлая рыба, и ждёт ответа.       — И что ты? — Эдмунд приподнял бровь.       — А что я? Я ей сказала: «Ты больная, лечиться надо». А потом, — Шарлотта сделала драматическую паузу, — когда эти этонсельские курицы совсем обнаглели, я ей врезала. Прямо в нос. Хруст был на весь коридор. — Она продемонстрировала кулак, всё ещё помнивший то ощущение. — А потом Адриенн, которая меня за волосы таскала, получила по заслугам. И Одри… ну, ей тоже досталось.       Она не стала вдаваться в подробности. Не упомянула ни Жаклин, ни то, как её саму раздевали в гостиной, ни то, как она душила Одри в пустом классе. Это было лишнее — слишком тяжёлое для летнего сада, слишком мрачное для разговора под яблоней. Но даже в её урезанной версии история звучала впечатляюще.       Эдмунд слушал внимательно, не перебивая, и когда она закончила, одобрительно кивнул:       — Так им и надобно. Кто ещё вправит им мозги, если не ты?       Шарлотта ухмыльнулась, чувствуя, как тепло разливается внутри. Она знала, что Эдмунд поймёт. Он всегда понимал.       — Смотрите! — вдруг воскликнула Арабелла, указывая куда-то вверх.       Все подняли головы. На ветке старого дуба, чуть в стороне от дорожки, сидела птица — маленькая, яркая, с золотисто-алым оперением, которое переливалось на солнце, как драгоценный камень. Шарлотта не знала, что это за вид — возможно, какой-то магический гибрид, сбежавший из чьего-то вольера.       — Какая красивая! — Арабелла захлопала в ладоши. — Эдмунд, поймай её! Я хочу такую! Ну пожалуйста! Пойма-а-ай!       — Арабелла, — Эдмунд мягко, но твёрдо покачал головой, — это живое существо, а не игрушка. Нельзя просто так ловить птиц.       — Но я хочу! — Арабелла топнула ногой, и её голос приобрёл те самые капризные нотки, которые Шарлотта так хорошо знала и так не любила. — Ты мой брат, ты должен мне помогать!       — Я твой брат, и поэтому я говорю тебе «нет». Птица не хочет, чтобы её ловили. Видишь, она сидит на ветке и поёт? Ей там хорошо.       Арабелла надулась — её нижняя губа оттопырилась ровно на ту величину, которая, по её мнению, должна была разжалобить брата. Но Эдмунд остался непреклонен. Шарлотта и Луиза переглянулись и тихо прыснули.       — Вот это выражение лица, — шепнула Луиза.       — Как будто ей не птичку подавай, а корону, — тихо ответила Шарлотта.       Они двинулись дальше по дорожке, оставляя надувшуюся Арабеллу позади. Эдмунд шагал между кузинами, о чём-то переговариваясь с Шарлоттой о Хогвартсе, о грядущем квиддичном сезоне, о том, кто из их общих знакомых успел натворить глупостей за этот год. Луиза вставляла короткие реплики, но в основном слушала — ей нравилось идти рядом со старшими и чувствовать себя частью их разговора.       Прошло, наверное, минут пять, прежде чем Шарлотта, обернувшись через плечо, чтобы указать Эдмунду на старую оранжерею, вдруг замерла.       — Подождите, — сказала она, останавливаясь. — А где Арабелла?       Все трое обернулись. Дорожка позади была пуста. Никаких капризных возгласов, никакого топанья ногами, никакого шуршания юбки. Только шелест листвы и далёкое пение птиц.       — Она только что была здесь, — Луиза нахмурилась. — Мы же буквально на минуту отвернулись…       Эдмунд вздохнул — тем самым долгим, многострадальным вздохом, какой бывает только у старших братьев, привыкших к выходкам младших сестёр.       — Арабелла! — крикнул он, оглядываясь по сторонам. — Хватит прятаться!       Тишина. Только ветер качнул ветку дуба, на которой уже не было никакой золотистой птицы. И Арабеллы тоже не было.       Эдмунд резко выдохнул — не то вздох, не то рык, — и быстрым шагом двинулся вперёд по дорожке. Лицо его, ещё минуту назад спокойное и добродушное, теперь ожесточилось: брови сошлись к переносице, челюсти сжались так, что на скулах заиграли желваки.       — Опять она за своё! — бросил он сквозь зубы, не оборачиваясь. — Вечно одно и то же! Чуть что не по её — сразу в истерику, сразу прятаться, сразу устраивать этот дурацкий спектакль!       Шарлотта и Луиза переглянулись и ускорили шаг, чтобы поравняться с кузеном.       — Эдмунд, да что с ней такое? — осторожно спросила Шарлотта. — Ну птичка, ну не поймали — это же не повод убегать.       Эдмунд горько усмехнулся.       — Ты не понимаешь. Дело не в птичке. У Арабеллы каждый день — то птичка, то заколка, то новое платье. Ей всё время нужно, чтобы на неё обращали внимание. Чтобы её замечали. Чтобы хоть кто-то… — он осёкся, подбирая слова, — хоть кто-то вёл себя с ней как нормальный отец.       Он замолчал на мгновение, уставившись куда-то в кроны деревьев. Голос его стал тише, глуше, будто он говорил не с кузинами, а сам с собой.       — Вы не знаете, как у нас дома. Дядя Джеральд — он другой. Он вас обнимает, он с вами разговаривает, он за вас горой. А наш отец… — Эдмунд сглотнул. — Ты хоть раз видела, чтобы он меня обнял? Хоть раз? Или Арабеллу?       Шарлотта молча покачала головой. Она действительно не помнила ни одного такого момента. Эшли всегда держался особняком — не просто холодно, а как-то… брезгливо. Словно собственные дети были для него досадной помехой.       — Вот именно, — продолжал Эдмунд, и в его голосе прорезалась та самая горечь, которую он, видимо, копил годами. — Арабелла капризничает не потому, что она избалованная. Она просто хочет, чтобы её кто-то любил. Хочет, чтобы наш отец был как ваш. Но он не такой. Он никогда таким не будет. Он… — Эдмунд запнулся, его рука непроизвольно дёрнулась к левому предплечью, но тут же опустилась. — Он учит нас по-своему. Говорит, что дисциплина — это главное. Что боль закаляет. Что слабость нужно выжигать.       Он замолчал так резко, будто сам испугался того, что сказал. Шарлотта нахмурилась. Что-то в его словах царапнуло её — какая-то смутная, неприятная тень, которую она не смогла ухватить.       — Что ты имеешь в виду? — спросила она, но Эдмунд уже взял себя в руки.       — Ничего, — он тряхнул головой и снова зашагал вперёд. — Просто… не обращайте внимания. Я найду её. Она наверняка где-то у оранжереи.       Он свернул на боковую дорожку, и Шарлотта, проводив его взглядом, почувствовала, как внутри заворочалось что-то тревожное. Луиза молчала, но её глаза были полны того самого сочувствия, которое она всегда испытывала к тем, кому было больно — даже если они сами не признавались в этом.       Они нашли её у старой оранжереи, куда почти никто не заходил — даже садовник бывал там не чаще раза в неделю. Арабелла стояла к ним спиной, но когда услышала шаги, медленно обернулась. Вид у неё был странный: платье испачкано — на подоле красовалось грязное пятно, а на рукаве следы то ли травы, то ли чего-то похуже. На щеке красовалась царапина. Но не это заставило всех замереть.       В её руках, крепко сжатая детскими пальцами, обмякла та самая птица. Золотисто-алые перья, ещё недавно переливавшиеся на солнце, теперь потускнели, слиплись от крови. Крошечное тельце безвольно висело вниз головой, а шея… шея была вывернута под неестественным, невозможным для живого существа углом. Голова птицы смотрела в сторону, противоположную телу, — туда, куда природа никогда не предназначала ей смотреть. Клюв был приоткрыт, будто в последнем, беззвучном крике, а чёрные бусинки глаз застыли, подёрнувшись мутной плёнкой. Тонкая шейка, ещё хранившая остатки тепла, была сломана так, что под кожей проступили очертания раздробленных позвонков.       — Что… что ты сделала?! — Луиза отшатнулась, прижав ладони к губам. — Ты ей шею свернула! Ты… ты ненормальная!       — Она меня укусила! — выкрикнула Арабелла, и её голос сорвался в какой-то истерический, звенящий регистр. — Она не хотела быть моей! Я только хотела её погладить, а она клюнула меня, вот сюда, — она ткнула пальцем в царапину на щеке, — и я просто… просто хотела, чтобы она успокоилась! Я не специально!       Птица в её руках дёрнулась, но это был не признак жизни. Это голова мёртвого тельца качнулась на сломанной шее, как на нитке, и Луиза, не выдержав, отвернулась, закрыв лицо руками.       Шарлотта стояла неподвижно. Ей вдруг стало холодно — тем самым глубинным, тошнотворным холодом, какой она испытала в ту ночь, когда увидела Жаклин на ковре. Та же самая картина: маленькое, беззащитное существо, которому свернули шею просто потому, что оно не подчинилось. Те же самые оправдания: «она меня укусила», «она не хотела быть моей». Лейла. Одри. Их «эстетичное прощание». И вот теперь — Арабелла, стоящая над трупом птицы с таким видом, будто это птица виновата в том, что не захотела стать игрушкой.       Мерзко. Ей было мерзко.       — Арабелла, — голос Эдмунда прозвучал глухо. Он медленно подошёл к сестре, и в его движениях читалась та самая усталость, которую Шарлотта уже заметила раньше. Усталость старшего брата, который разрывается между всеми и не знает, кого спасать первым. — Нельзя так делать. Слышишь? Нельзя. Это живое существо. Ты не можешь просто так… — он осёкся, подбирая слова. — Положи её аккуратно, мы похороним её под дубом. Луиза, — добавил он, поворачиваясь к младшей кузине, — не называй её ненормальной. Она… она просто не подумала.       — Не подумала? — Луиза резко обернулась, и в её глазах блестели слёзы. — Она убила птицу, Эдмунд! Взяла и свернула ей шею! Как это — «не подумала»?!       — Лу…       — Нет! — Шарлотта наконец обрела голос, и он прозвучал жёстче, чем она ожидала. — Луиза права. Это ненормально. Нормальные дети не сворачивают шеи птицам только потому, что те их клюнули. Нормальные дети плачут и бегут к взрослым. А она… — она перевела взгляд на Арабеллу, и в этом взгляде не было ни капли жалости. Только холодное, выверенное отвращение. — Она стоит и оправдывается, будто это птица перед ней виновата.       Арабелла насупилась и прижала мёртвую птицу к груди, как куклу. Её лицо исказилось — не от раскаяния, а от обиды на то, что её не понимают.       Эдмунд стоял между ними, и Шарлотта видела, как он разрывается: младшая сестра, которую он привык защищать, потому что больше некому, — и кузины, чью правоту он не мог не признавать. Он провёл ладонью по лицу, и на мгновение в его глазах мелькнуло что-то похожее на отчаяние. Но он справился с собой — как всегда.       — Мы похороним птицу, — повторил он твёрдо. — А потом вернёмся в дом. И… поговорим. Все вместе. Ладно?       Шарлотта не ответила. Она просто развернулась и медленно пошла прочь от оранжереи, чувствуя, как внутри оседает горький, неприятный осадок. Она полностью поддерживала Луизу. И ей было мерзко. Мерзко от Арабеллы. Мерзко от этой птицы. Мерзко от того, что мир снова и снова подсовывал ей одни и те же сцены, только в разных декорациях.       Луиза все еще стояла, глядя на Эдмунда, который уже опустился на корточки перед Арабеллой и что-то тихо, успокаивающе говорил ей — так, как говорят с испуганным котёнком, а не с девочкой, только что свернувшей птице шею.       — Как ты можешь? — вырвалось у неё. Голос дрожал, но она не пыталась его смягчить. — Как ты можешь так легко прощать ей это? Она только что убила птицу, Эдмунд! Взяла и свернула ей шею! А ты сидишь и гладишь её по голове, будто она просто разбила чашку!       — Луиза, — Эдмунд даже не обернулся. Его ладонь лежала на плече Арабеллы, которая продолжала прижимать к себе мёртвую птицу и тихонько всхлипывать. — Помолчи пожалуйста.       — Нет, не помолчу! — Луиза сделала шаг вперёд, сжимая кулаки. — Это ненормально, Эдмунд! Сегодня она птицу убила, а завтра что? Кошку? Собаку? Человека?! Ты понимаешь, что если ей всё время спускать с рук, она решит, что так и надо?! Что можно просто брать и…       — Луиза! — Эдмунд резко поднялся, и в его голосе впервые прорезалась настоящая злость — не та, усталая, которую он прятал за вежливыми фразами, а острая, горячая, почти отчаянная. — Я сказал: прекрати! Замолчи! Ты не знаешь, о чём говоришь! Ты вообще ничего не знаешь!       Повисла тишина — такая густая, что в ней, казалось, можно было услышать, как оседает пыль на листьях. Луиза смотрела на Эдмунда, и в её груди боролись два чувства: обида — жгучая, детская, оттого что любимый кузен только что накричал на неё, а не на ту, кто действительно был виноват, — и холодное, неприятное понимание. Что-то здесь было не так. Что-то, чего она не знала. Что-то, о чём Эдмунд не говорил, но что читалось в его глазах — затравленных, уставших, налитых тяжестью, которая не могла быть просто следствием капризов младшей сестры.       Она ничего не ответила. Просто развернулась — резко, так, что косички хлестнули по плечам, — и быстрым шагом направилась вслед за Шарлоттой. Ей не хотелось, чтобы Эдмунд видел, как у неё дрожат губы. Ей не хотелось, чтобы Арабелла видела, как по её щекам катятся слёзы — не от страха, не от жалости, а от бессильной, глухой ярости.       Она догнала Шарлотту уже почти у самого дома, взяла её за руку и молча зашагала рядом, глядя прямо перед собой. Шарлотта не стала спрашивать — она всё поняла по лицу сестры. И по тишине, которая повисла позади, у оранжереи.       Луиза шагала молча, всё ещё сжимая руку сестры, и только когда они отошли на достаточное расстояние от оранжереи, тихо, но решительно произнесла:       — Нужно рассказать папе.       Шарлотта замедлила шаг, обдумывая эти слова. Она и сама думала о том же — с той самой минуты, как увидела мёртвую птицу в руках Арабеллы. Но что-то её останавливало. Не желание покрывать кузину — нет, Арабелла не заслуживала ни защиты, ни оправданий. Но был ещё Эдмунд.       — Рассказать — да, — медленно произнесла она. — Но с одним условием: мы попросим папеньку не говорить дяде Эшли.       Луиза нахмурилась, переваривая услышанное.       — Почему? — спросила она. — Если дядя Эшли узнает, может, он хоть как-то повлияет на Арабеллу. Она его дочь, в конце концов.       — Именно поэтому, — Шарлотта остановилась и повернулась к сестре. — Ты сама слышала, что Эдмунд говорил. Их отец — жестокий человек. Не строгий, не требовательный, а жестокий. Ты думаешь, он накажет Арабеллу за птицу? Может быть. А может, он накажет и Эдмунда за то, что тот не уследил. Или решит, что это Эдмунд виноват — мол, старший брат, должен был остановить, но не справился. Ты этого хочешь?       Луиза закусила губу. В её глазах всё ещё стояли слёзы — но теперь к ним примешалось что-то ещё. Понимание.       — Эдмунд не виноват, — тихо сказала она. — Он вообще единственный, кто пытался её остановить.       — Вот именно. И я не хочу, чтобы он пострадал за то, чего не делал. Пусть папенька знает — он найдёт способ повлиять, не вынося сор из избы. Он умеет. А дяде Эшли знать не обязательно.       Луиза кивнула. Медленно, но твёрдо.       — Хорошо. Расскажем папе. Но Эшли — ни слова.

***

      Следующие полчаса сёстры ходили за отцом буквально по пятам. Сначала он вышел в гостиную — они за ним. Потом направился в библиотеку за какой-то книгой — они следом. Когда же он, наконец, повернул к лестнице, ведущей в кабинет, Шарлотта и Луиза всё ещё маячили за его спиной, переглядываясь и явно набираясь решимости.       Джеральд остановился на полпути и обернулся, скептически приподняв бровь:       — И почему вы ходите за мной хвостиком, как две маленькие уточки за уткой? Мне нужно в кабинет. У вас что, своих дел нет?       — Папенька, — Шарлотта выступила вперёд, прижимая руки к груди с самым серьёзным видом, на какой только была способна, — у нас очень-очень важное дело.       — Очень-очень важное? — переспросил Джеральд с лёгкой усмешкой. — Поважнее моих?       — Да, — твёрдо сказала Луиза, и это короткое слово прозвучало так уверенно, что улыбка сползла с его лица.       Он внимательно посмотрел на дочерей — на их напряжённые плечи, на то, как Луиза теребила край рукава, а Шарлотта хмурилась, явно подбирая слова, — и кивнул в сторону кабинета:       — Заходите.       Когда дверь закрылась, девочки, перебивая друг друга, рассказали всё. Про сад, про золотистую птицу, про капризы Арабеллы и её побег. А потом — про мёртвое тельце со свёрнутой шеей, про «она меня укусила», про то, как Эдмунд пытался всех успокоить и как им было мерзко. Они не скрывали ничего — кроме, пожалуй, самых жутких подробностей, которые и сами хотели бы поскорее забыть.       Джеральд слушал молча. С каждой секундой его лицо становилось всё мрачнее — не гневным, нет. Гнев был бы понятнее. Это было что-то другое: тяжёлое, тёмное, застарелое. Когда девочки закончили, он долго не отвечал. В кабинете повисла такая тишина, что слышно было, как тикают старые напольные часы в углу.       Наконец он произнёс глухо:       — Неудивительно.       Шарлотта и Луиза переглянулись.       — Что «неудивительно»? — осторожно спросила Шарлотта.       Джеральд откинулся в кресле и потёр переносицу — жест, знакомый дочерям до боли. Так он делал, когда уставал. Или когда ему не хотелось говорить то, что он собирался сказать.       — Арабелла — ещё ребёнок. Но дети не рождаются жестокими. Они такими становятся. И если в доме, где она растёт, жестокость считается нормой… — он осёкся, подбирая слова. — Учитывая, какой по натуре мой брат, в Арабелле накопилась злость. Много злости. И сегодня она выплеснула её на птице. Птица просто подвернулась под руку.       — Папенька, — Луиза подалась вперёд, и её голос дрогнул, — что такого делает дядя Эшли? Мы слышали, как Эдмунд говорил… странные вещи. Про боль. Про дисциплину. Про то, что слабость нужно выжигать. Что это значит?       Джеральд поднял на них глаза. В них читалось что-то тяжёлое — смесь усталости, горечи и… вины? Он долго молчал, а потом медленно покачал головой:       — Я только подозреваю. У меня нет доказательств, и я не стану обвинять брата, основываясь на догадках. Но даже если бы доказательства были, я бы не стал рассказывать вам. Вы слишком маленькие.       — Мы не маленькие! — возмутилась Шарлотта. — Я уже…       — Шарлотта, — перебил он, и в его голосе прозвучала та самая сталь, которая не допускала возражений. — Я сказал: нет.       Она замолчала, хотя внутри у неё всё кипело. Луиза, сидевшая рядом, лишь крепче сжала кулаки на коленях.       Джеральд поднялся, обошёл стол и присел на корточки перед дочерьми — так, чтобы их глаза были на одном уровне.       — Я разберусь, — сказал он тихо. — Но не через Эшли, нет. Я найду другой способ. А вы пока держитесь подальше от Арабеллы. И… — он помедлил, — не вините Эдмунда. Ему достаётся больше всех.       Девочки, смирившись с судьбой, кивнули и вышли из кабинета, аккуратно прикрыв за собой дверь, и, едва щёлкнул замок, синхронно закатили глаза.       — «Вы слишком маленькие», — пробормотала Луиза, передразнивая отцовскую интонацию. — Каждый раз одно и то же! Это нечестно! Мы уже не дети, мы имеем право знать!       — «Я сказал: нет», — подхватила Шарлотта, старательно копируя низкий отцовский голос и его фирменный суровый прищур. С её-то внешностью — девчоночьим лицом, зелёными глазами и всё ещё пушистыми после выпрямления волосами — это выглядело настолько комично, что Луиза прыснула.       — Ещё скажи: «И чтоб никаких глупостей!» — подсказала она.       — «И чтоб никаких глупостей!» — пробасила Шарлотта, выпятив грудь и уперев руки в бока точь-в-точь как отец.       Дверь кабинета внезапно приоткрылась, и из-за неё выглянул Джеральд собственной персоной — с тем самым выражением лица, которое они только что пародировали.       — Если вы собираетесь обсуждать меня, — произнёс он ледяным тоном, но в уголках его глаз притаилась предательская смешинка, — делайте это хотя бы не под моими дверями.       Девочки замерли. Щёки обеих мгновенно залились густой краской — от корней волос до кончиков ушей. Переглянувшись, они синхронно, не сговариваясь, рванули прочь по коридору, и их шаги дробным эхом разнеслись по всему поместью. Вслед им донёсся короткий смешок, но они уже неслись дальше, не останавливаясь.       Только за поворотом, у лестницы, ведущей в холл, Луиза остановилась и перевела дыхание.       — Я, пожалуй, пойду прогуляюсь в саду, — сказала она, поправляя растрепавшиеся волосы. — Там хотя бы свежий воздух и нет подслушивающих папенек. Составишь компанию?       Шарлотта бросила взгляд в окно. Небо над поместьем затянуло серыми тучами — не то чтобы дождь собирался, но и солнца не предвиделось. Она поёжилась.       — Нет уж, — покачала она головой. — Не люблю такую погоду. Сыро, ветрено, и тучи эти… будто вот-вот заплачут. Я лучше по поместью погуляю. Может, в библиотеку зайду или в старую галерею. Всё равно сто лет там не была.       Луиза кивнула, и сёстры разошлись в разные стороны.       Шарлотта неспешно двинулась по коридорам Эйвери-мэнора, сама не зная толком, куда именно направляется. Иногда ей нравилось просто бродить по дому без цели — особенно теперь, после целого года, проведённого в чужих стенах. Хотелось заново ощутить каждую деталь, каждый запах и звук старого поместья, которое она знала с пелёнок, но которое сейчас казалось ей немного другим — будто она смотрела на него новыми, повзрослевшими глазами.       Сначала она заглянула в музыкальную гостиную — ту самую, где матушка когда-то пыталась учить её игре на фортепиано. Инструмент стоял у окна, накрытый бархатным чехлом, и Шарлотта на мгновение коснулась клавиш — те отозвались тихим, немного расстроенным звуком. Она не садилась за фортепиано с тех пор, как бросила занятия. Кажется, в возрасте восьми лет. А может, и раньше. В углу пылилась старая виолончель — неизвестно чья, никто в семье на ней не играл, но она стояла здесь сколько Шарлотта себя помнила. Рядом, на маленьком столике, лежали забытые кем-то ноты — пожелтевшие, с загнутыми уголками. Шарлотта машинально пробежалась по ним взглядом: что-то из магловской классики, кажется, Шопен.       Она двинулась дальше. Библиотека встретила её запахом старой бумаги и воска — здесь недавно зажигали свечи. Шарлотта провела пальцами по корешкам книг: «История Хогвартса» (она читала её ещё до первого курса), «Великие волшебники двадцатого века» (пролистала, но не осилила), «Тайны Тёмных искусств» (эту книгу отец держал на верхней полке и когда-то строго-настрого запретил трогать). Она задержалась у полки с магловской литературой — немногие романы, которые читала матушка и Чарли. «Унесённые ветром» она забрала с собой в Шармбатон, теперь они лежали среди её вещей, а «Джейн Эйр» так и осталась стоять на месте. Шарлотта подумала, что надо бы перечитать. Или найти что-то новое.       Галерея предков тянулась вдоль восточного крыла — длинный, мрачноватый коридор, увешанный портретами. Некоторые из них спали, похрапывая в золочёных рамах, другие лениво переговаривались, но большинство просто смотрели на неё с тем особым выражением, которое бывает только у тех, кто давно мёртв, но всё ещё считает себя вправе судить живых. Она прошла мимо прапра… и много «пра» деда Эдмунда Эйвери I, который когда-то основал их ветвь рода, мимо суровых тётушек с кружевными воротниками и напомаженных джентльменов в напудренных париках. У портрета Фрэнсиса она чуть замедлила шаг — и тут же ускорила, не желая встречаться с ним взглядом.       Она свернула в западное крыло — туда, где почти никто не ходил. Здесь было тише, темнее, и пыль лежала на подоконниках густым слоем. Шарлотта шла мимо дверей, которые не открывались годами: старая комната для рукоделия, где когда-то собирались дамы из рода Эйвери, чтобы вышивать гобелены; гостевая спальня, в которой, кажется, никто не ночевал с прошлого века; кладовка, забитая старой мебелью. И наконец — та самая дверь, которую она помнила с детства.       Всегда закрыта. Не на ключ — просто притворена так плотно, будто само поместье не хотело, чтобы кто-то туда входил.       В детстве Шарлотта была уверена, что это чья-то из мёртвых спальня. Может, Миры. Может, кого-то ещё, чьё имя никогда не произносили за ужином. Она никогда не пробовала открыть эту дверь — не из страха, а из странного, суеверного уважения. Мёртвым нужно оставлять их пространство, так говорил папенька. Или, может, она сама это придумала.       Но сегодня дверь была приоткрыта.       Шарлотта замерла. Сквозь узкую щель пробивался мягкий, тёплый свет — не магический, а обычный, дневной, значит, там было окно. Она осторожно, едва дыша, заглянула внутрь.       Это не была спальня мёртвых.       Комната оказалась небольшой, но уютной — гораздо уютнее, чем можно было ожидать от заброшенного крыла. Стены были выкрашены в бледно-жёлтый, почти выцветший от времени, но когда-то явно жизнерадостный цвет. На подоконнике стояли горшки с засохшими цветами — видимо, за ними давно никто не ухаживал. Старый комод с облупившейся позолотой, небольшое зеркало в овальной раме, кресло-качалка, укрытое пыльным пледом. Но главное — у окна, в луче серого дневного света, стоял одинокий мольберт. На нём не было холста — только голый деревянный каркас, будто кто-то собирался начать картину, но так и не начал. Или, наоборот, закончил и убрал холст подальше от чужих глаз.       А на кровати — старой, с латунными шишечками, застеленной выцветшим покрывалом, — сидела бабушка Джейн.       Она не заметила Шарлотту. В одной руке она держала сложенный лист пергамента — старый, пожелтевший, с потрёпанными краями, — а другой рукой прижимала к груди что-то маленькое, блестящее, но что именно — с порога было не разглядеть. Её губы чуть шевелились, будто она перечитывала написанное — не в первый раз, а в сотый или тысячный, — а в глазах стояла та самая влажная пелена, которую Шарлотта слишком хорошо знала по собственному опыту. Так смотрят на то, что причиняет боль. И одновременно на то, без чего невозможно жить.       Шарлотта хотела тихо отступить. Честное слово, хотела. Но, по закону подлости — самому неумолимому закону из всех, что управляют вселенной, — половица под её ногой предательски скрипнула.       Джейн вздрогнула. Движение было мгновенным, почти рефлекторным: письмо исчезло в складках юбки быстрее, чем Шарлотта успела моргнуть. Но уже в следующую секунду бабушка подняла глаза — и, увидев на пороге не чужого, а свою собственную внучку, выдохнула с облегчением.       — Шарлотта, — произнесла она, и голос её, обычно бодрый и ворчливый, сейчас прозвучал чуть надтреснуто. — Это ты. — Она прижала руку к груди, туда, где только что было письмо. — Напугала меня до полусмерти.       — Прости, бабушка, — Шарлотта замялась на пороге, не зная, можно ли войти. — Я не хотела. Я просто гуляла по поместью и увидела, что дверь открыта…       — Иди сюда, — Джейн похлопала ладонью по покрывалу рядом с собой. — Садись. Раз уж ты здесь.       Шарлотта аккуратно прикрыла за собой дверь — так, чтобы ни одна половица больше не предательствовала, — и опустилась на край кровати рядом с бабушкой. Покрывало под ней было мягким, но холодным, словно его не касались человеческие руки уже много лет. В комнате пахло пылью, старой бумагой и ещё чем-то — едва уловимым, похожим на сухие травы или старые духи, выветрившиеся до последней ноты.       — Что это за комната? — спросила она, оглядываясь по сторонам. — Я думала, она всегда была закрыта. В детстве я была уверена, что здесь чей-то призрак живёт.       Джейн тихо усмехнулась, но усмешка эта была невесёлой. Она погладила ладонью покрывало — рассеянно, машинально, будто вспоминая что-то, что помнили только её пальцы.       — Это комната Аврелия.       Имя упало в тишину, как камень в колодец. Шарлотта нахмурилась. Аврелий? Она никогда не слышала этого имени. Ни на семейных ужинах, ни в разговорах родителей, ни в бесконечных генеалогических спорах, которые так любили затевать чистокровные родственники. Она перебрала в уме семейный гобелен — длинное полотно в галерее, на котором ветвились имена поколений, — и не смогла вспомнить ни одного Аврелия. Имя было чужим. Незнакомым. Но странное дело — оно отозвалось где-то внутри неё глухим, неприятным эхом.       — Аврелий, — повторила Шарлотта, пробуя имя на вкус. — Я никогда не видела его на семейном гобелене.       — Потому что его там нет, — ответила Джейн. В её голосе не было горечи — только бесконечная, выцветшая от времени печаль. — Его убрали, как и Миру. Но я помню. Я всех их помню.       Шарлотта ждала продолжения, затаив дыхание. Бабушка посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом — тем самым, каким смотрят на человека, которому собираются доверить что-то очень важное, — и наконец заговорила.       — Аврелий Луксуриус Эйвери, — произнесла она медленно, словно каждое слово давалось ей с трудом. — Мой третий ребёнок. Он родился через год после Джеральда. — Она чуть улыбнулась, но улыбка тут же погасла. — Красивый мальчик. Очень красивый мальчик.       Она замолчала, и в комнате снова стало тихо — так тихо, что Шарлотта слышала собственное дыхание. Третий из пяти. Аврелий. Недостающее имя. То самое, которое она не смогла вписать в свою схему, то самое, из-за которого пятая линия оставалась пустой. Вот он.       А потом это случилось снова. То самое ощущение — холодное, скребущее, будто кто-то невидимый провёл ледяными пальцами по внутренней стороне её черепа. Мозг чесали — да, именно так она теперь это описывала. Но теперь это чувство стало сильнее, настойчивее. Оно больше не было похоже на лёгкое прикосновение — теперь это было похоже на борьбу. На попытку. На отчаянную, почти судорожную попытку пробить стену, за которой что-то скрывалось.       Что-то важное. Что-то, что она знала и забыла. Что-то, что было связано с этим именем. Аврелий. Аврелий.       Её мозг пытался вспомнить. И терпел поражение.       — Шарлотта? — голос бабушки донёсся будто издалека. — Что с тобой? Ты побледнела.       Шарлотта моргнула. Лицо Джейн, встревоженное и близкое, снова обрело чёткость. Она поняла, что сидит, вцепившись пальцами в край покрывала так сильно, что костяшки побелели. Она заставила себя разжать руки и встряхнула головой, прогоняя наваждение.       — Ничего, — выдохнула она. Голос прозвучал хрипло. — Просто… дежавю. Странное чувство. Будто я должна что-то помнить, но не помню. — Она подняла глаза на бабушку. — А что с ним случилось? С Аврелием? Почему его выжгли?       Джейн долго молчала. Её рука, лежавшая на покрывале, чуть дрогнула, но голос, когда она заговорила, был спокоен. Почти.       — Официально, — произнесла она, и в этом слове сквозила такая горечь, что Шарлотта поёжилась, — он сбежал с грязнокровкой. Так говорит твой отец, Эшли и весь магический мир. Аврелий обесчестил семью, влюбившись в маглорождённую девушку, и сбежал с ней, не оставив ни письма, ни прощального слова.       Она замолчала, и в тишине что-то изменилось. Воздух в комнате стал тяжелее, плотнее, словно невидимая рука сжала его в кулак.       — Но я не верю, — сказала Джейн. Её голос больше не был спокойным — он звенел, как натянутая струна. — Я не верю, что мой мальчик мог просто так уйти, не попрощавшись со мной. Я знаю своего сына, Шарлотта. Знаю лучше, чем кто-либо. Он бы не сбежал. Он бы пришёл ко мне. Он бы сказал: «Мама, я люблю её». Он бы познакомил меня с ней. Он знал, что я не отвернулась бы от него — никогда, ни за что, кем бы ни была его избранница. — Она перевела дыхание, и Шарлотта увидела, как её пальцы сильнее сжали край покрывала. — Её звали Анжелика Вендетта. Я даже не знала о ней, пока не стало слишком поздно. Пока мне не сказали, что мой сын — предатель крови и что он сбежал.       Джейн подняла глаза на Шарлотту, и в этом взгляде было столько боли, что Шарлотта почувствовала, как у неё самой защипало в носу.       — Я до сих пор не знаю, что случилось на самом деле. Но я знаю одно: либо мой мальчик погиб, либо… либо я была такой плохой матерью, что он не смог доверить мне самое важное. И я не знаю, что из этого хуже.       Джейн замолчала на мгновение, глядя в окно, за которым серое небо всё так же давило на горизонт. Когда она снова заговорила, её голос звучал иначе — не просто печально, а так, как звучат голоса людей, которые слишком долго носили в себе то, о чём нельзя молчать.       — Аврелий был другим, — сказала она. — Ты должна понять, Шарлотта: все мои дети были талантливы. Джеральд — прирождённый стратег, Эшли — хитрец, Маркус — делец, Мира — звезда. Но Аврелий… — она запнулась, подбирая слова. — Он был чудом. Просто чудом. Ты когда-нибудь встречала людей, которые ничего не требуют взамен? Которые просто… светят? Как маленькое солнце — ты подходишь ближе, и тебе становится тепло, и ты сам не замечаешь, как начинаешь улыбаться. Вот таким был мой мальчик. Он рисовал. Видишь мольберт? Это его. Он мог часами сидеть у окна и рисовать птиц — обычных, магловских, каких угодно. Говорил, что в них больше волшебства, чем в любом заклинании.       Она провела рукой по покрывалу, и Шарлотта увидела, как её пальцы чуть заметно дрожат.       — Он никогда не участвовал в том, что устроил его отец. Фрэнсис… — при имени мужа лицо Джейн исказилось, как от боли, — Фрэнсис устроил между ними кровавую бойню. Он считал, что только так можно воспитать настоящих Эйвери: стравить их, как диких зверей, и посмотреть, кто выживет. Наследство — вот что было ставкой. Влияние, деньги, место главы рода. И мои мальчики… мои милые, родные мальчики… они рвали друг друга на части.       Она закрыла глаза, и по её щеке скатилась слеза — одна-единственная, но Шарлотта видела, чего стоило бабушке продолжать.       — Единственной, кто сразу отказалась, была Мира. Она сказала отцу в лицо: «Я не буду в этом участвовать. Можешь лишить меня наследства прямо сейчас». И Фрэнсис… отступил. Мира была единственной, кого он боялся. Но остальные… Джеральд и Эшли — ох, Шарлотта, ты даже не представляешь. Я потеряла счёт тому, сколько раз мои сыновья подливали друг другу яды в стаканы. За ужином — яд. На празднике — яд. В собственном доме, за моим столом, мои дети пытались убить друг друга. Все. До единого. Даже Маркус, хоть он и был младше всех, однажды подсыпал что-то Джеральду в тыквенный сок. Джеральд потом три дня пролежал в своей постели, окруженный лекарствами. А когда он вышел… — Джейн судорожно вздохнула, — когда он вышел, он подумал, что это дело рук Эшли. Нашёл его и… я никогда не забуду этот день. Никогда. Они дрались в саду, как два пса. Джеральд буквально укусами сдирал кожу с Эшли — я видела это своими глазами, Шарлотта. Мой сын вцепился зубами в руку своего брата и рвал, рвал, как загнанный зверь. А Эшли… Эшли схватил нож. Обычный магловский нож, которым садовник подрезал розы. И он… он…       Джейн не договорила. Её плечи затряслись, и она закрыла лицо руками. Шарлотта сидела неподвижно, не в силах пошевелиться. В голове не укладывалось: её отец — тот самый человек, который целовал её в макушку перед сном и называл своей Туанеттой, — рвал зубами кожу с собственного брата. Эшли — тот самый напыщенный дядюшка, который сегодня чинно пил чай в их гостиной, — стоял с ножом над её отцом.       — И каждый раз, — голос Джейн прорвался сквозь рыдания, глухой и надтреснутый, — каждый раз мои сыновья клялись мне, что это больше не повторится. Что они прекратят. Что они не будут убивать друг друга. Каждый раз они смотрели мне в глаза и говорили: «Мама, прости. Мы больше не будем». И каждый раз всё начиналось заново. Год за годом. Яд за ядом. Драка за дракой. Я хоронила их заживо, Шарлотта. Всех. До единого.       Она отняла руки от лица и посмотрела на внучку. Её зелёные глаза — те самые, которые Шарлотта видела каждое утро в зеркале, — были красными от слёз.       — А Аврелий… он просто стоял в стороне. Он никогда ни на кого не поднимал руку. Ни разу. И я думала — наивная, глупая женщина, — что он в безопасности. Что он выживет, потому что он не участвует. А потом… потом он просто исчез. И мне сказали, что он сбежал с грязнокровкой. Что он предал семью. Что он опозорил имя Эйвери. Но я знаю, Шарлотта. Знаю. Мой мальчик не мог уйти, не попрощавшись со мной. Он не мог.       Джейн замолчала, и в комнате воцарилась тишина — та самая, которая бывает, когда слова заканчиваются, а чувства остаются.       Шарлотта сидела неподвижно. В голове крутилось только одно: «Вендетта». Анжелика Вендетта. Элиза Вендетта. Первый курс, ночь, кабинет трансфигурации, маховик времени. Та девушка — худая, с горящими голубыми глазами, которая украла маховик времени. Могли ли Анжелика и Элиза быть связаны? Мать и дочь? Тётя и племянница? Или что-то ещё, чего она пока не понимала? И если да, то что это значит? Что её собственный отец, Джеральд Эйвери, имеет отношение к исчезновению Аврелия? Или к чему-то худшему?       Вопросов было больше, чем ответов. Но одно Шарлотта знала точно: эту нить она не отпустит.       Джейн немного помолчала, а затем наклонилась и запустила руку под матрас. Шарлотта смотрела, затаив дыхание, как бабушка извлекает оттуда книгу — старую, потрёпанную, с выцветшим кожаным переплётом, на котором едва угадывались золотые буквы, когда-то сиявшие, а теперь почти стёршиеся от времени и прикосновений. Библия. Самая обычная магловская Библия.       — Я нашла её здесь, — тихо сказала Джейн, проводя ладонью по обложке с той нежностью, с какой касаются не вещей — реликвий. — Под половицей. В этой самой комнате. Он спрятал её от отца. Ты ведь знаешь: в нашем доме никто не молится. Никто не верит в магловских Богов. Для чистокровных волшебников это… стыдно. Я бы сказала даже позорно и… смешно.       Она горько усмехнулась.       — Я тоже верила когда-то. Давно. Ещё девочкой, до замужества. Моя мать была верующей — она читала нам с сестрой Библию перед сном, и мы слушали, затаив дыхание, как будто это были сказки. Но потом… потом моя сестра Розалин умерла. Я молилась за неё — днём и ночью, на коленях, до крови на губах. И Он не ответил. Ни единого знака. Ни единого чуда. Тогда я перестала верить. Решила, что если Он существует, то Он глух. Или жесток. Или и то, и другое.       Она раскрыла Библию — страницы были пожелтевшими, хрупкими, как осенние листья. Где-то на полях виднелись пометки, сделанные аккуратным, почти детским почерком.       — А Аврелий… Аврелий поверил. Мой мальчик нашёл то, что я потеряла. Он никогда не говорил мне об этом — наверное, боялся, что я не пойму. Или что отец узнает. Фрэнсис… он бы уничтожил эту книгу, если бы нашёл. Уничтожил бы, как всё остальное.       Джейн перевернула страницу, и Шарлотта увидела между пожелтевших листов сложенный вчетверо пергамент — старый, с потрёпанными краями.       — Я читала их письма, Шарлотта. Не все — Фрэнсис сжёг почти всё, что осталось от Аврелия. Одежду, картины, книги. Всё, что могло напоминать о нём. Но кое-что я успела украсть. Тайком. Как воровка в собственном доме, — она погладила пергамент кончиками пальцев. — Анжелика была католичкой. Она рассказывала ему о Богородице — очень подробно, с такой любовью, с таким… трепетом. Она писала, что Дева Мария — это символ материнской любви, которая не предаёт. Я читала это и плакала, Шарлотта. Плакала, потому что понимала: мой сын нашёл ту, кто показала ему свет, которого я не смогла ему дать.       Она подняла глаза на внучку, и в них стояли слёзы — не те, что текут ручьями, а те, что застревают в горле и жгут изнутри.       — У них была очень нежная, очень искренняя любовь. Я видела это в каждой строчке. Они хотели пожениться. Хотели уехать далеко-далеко, туда, где нет ни чистокровных предрассудков, ни отцов, которые стравливают сыновей, как бойцовых псов. Они мечтали о маленьком домике у моря, о детях, о мире, в котором их любовь не будет преступлением…       Джейн замолчала и прижала Библию к груди — туда, где сердце.       — Я бы всё отдала, — прошептала она. — Всё, что у меня есть. Все свои галеоны, все драгоценности, всё, что Фрэнсис оставил мне после смерти. Я бы оставила все свои предрассудки о чистокровных браках позади — сожгла бы их, как Фрэнсис сжёг вещи моего мальчика. Я бы своими руками привела Анжелику в этот дом и посадила за наш стол. Я бы назвала её дочерью. Только бы снова увидеть его. Только бы узнать, что с ним.       Она глубоко вздохнула, и её голос задрожал.       — Мира мертва. Я знаю это и мне от этого немного легче, Шарлотта. Не смейся надо мной, но когда знаешь, что твой ребёнок мёртв, ты хотя бы можешь оплакать его. Ты можешь прийти на могилу, положить цветы, поговорить с ним. У тебя есть точка. Конец. А с Аврелием… — она сжала Библию так сильно, что побелели костяшки. — С Аврелием у меня нет ничего. Ни могилы, ни точки, ни конца. Только эта книга. Только эти письма. Только надежда, которая с каждым годом становится всё более хрупкой. Я не знаю, жив ли он. Не знаю, где он. Не знаю, умер ли он в одиночестве или прожил долгую счастливую жизнь где-то далеко, без меня. И эта неизвестность… она убивает меня медленнее, чем любое заклятие. Я до сих пор иногда просыпаюсь ночью и думаю: а вдруг он сейчас где-то там, за много миль отсюда, и ему нужна помощь? А меня нет рядом. И я ничего не могу сделать.       Джейн замолчала, и комната снова погрузилась в тишину — только дождь за окном тихо барабанил по стеклу, будто кто-то невидимый перебирал пальцами клавиши старого фортепиано.       Шарлотта сидела, опустив глаза, и чувствовала, как внутри разрастается тяжёлая, гнетущая пустота. Она не знала, что сказать. В такие моменты — когда человек открывает перед тобой душу, выворачивает её наизнанку, обнажая старые, так и не зажившие раны, — все слова кажутся жалкими, пустыми, ничего не стоящими. Она могла бы сказать: «Мне очень жаль». Могла бы: «Я понимаю». Но это было бы ложью. Она не понимала. Она не могла понять — и надеялась, что никогда не поймёт. Потерять ребёнка и не знать, жив он или мёртв, — это было за гранью всего, что она могла вообразить.       — Мой отец… — начала она и запнулась. — Папенька никогда не говорил о Мире и Аврелии. Совсем. Я узнала о Мире случайно — от матушки, на свадьбе Лестрейнджей. А об Аврелии… я вообще не знала, что он существовал. До сегодняшнего дня.       Джейн подняла на неё глаза. В них больше не было слёз — только глубокая, выцветшая горечь, та самая, которая не проливается наружу, а оседает где-то внутри, год за годом, слой за слоем.       — Совсем ничего? — переспросила она.       — Совсем.       Джейн горько усмехнулась. Не зло — скорее… устало. Как усмехаются люди, которые давно перестали ждать от жизни справедливости, но всё ещё не могут привыкнуть к её отсутствию.       — Ему легко, — произнесла она тихо. — Легко забыть. Легко стереть брата, которого он… — она осеклась, не закончив фразы. — И сестру. Особенно сестру. Миру, которую без единого доказательства объявили предательницей крови. Знаешь, что о ней говорят до сих пор? Что она была любовницей какого-то полукровки. Что она опозорила семью связью с ним. Что её карьера — это всего лишь прикрытие для постыдных интрижек.       Она фыркнула — презрительно, почти яростно.       — Ложь. Всё это — грязная, завистливая ложь. Те, кто это говорит, просто не могли вынести того, что Мира была лучше их. Лучше во всём, — Джейн выпрямилась, и в её голосе зазвучала та самая сталь, которая, видимо, передалась всем её потомкам. — Никого талантливее Миры никогда не было и никогда не будет. Она — эталон. Ты понимаешь? Эталон. Абсолютный. В красоте никто не мог сравниться с ней. Когда она выходила на сцену, зал замирал. Люди забывали дышать. Она не просто пела — она заставляла души плакать. Ангел музыки — так её называли. И она была не просто шикарной певицей, Шарлотта. Она была шикарной актрисой. Когда она играла — а она именно играла, проживала каждую роль, — зрители рыдали. Взрослые мужчины, суровые чиновники, высокомерные аристократки — все рыдали, как дети. А потом, после спектакля, они вытирали слёзы и говорили друг другу: «Какая бездарность. Какая позорная женщина». Потому что завидовали. Потому что не могли простить ей того, что она была на голову выше их всех вместе взятых.       Джейн замолчала, переводя дыхание, и её глаза снова блеснули — но на этот раз не от слёз, а от ярости.       — Гадкие завистники, — прошептала она. — Они уничтожили её репутацию, а потом уничтожили её саму. Убили в спину, как трусы. А теперь её имя выжжено с гобелена. Будто её никогда не существовало. Но я помню. Я всегда буду помнить. Мира — это великолепие. Чистое, абсолютное великолепие. И никакая ложь этого не изменит.       Джейн вздохнула — тяжело, надломленно, как человек, который слишком долго носил в себе то, что не предназначено для чужих ушей, и теперь, начав говорить, уже не может остановиться. Она провела ладонью по обложке Библии, лежавшей у неё на коленях, и заговорила так медленно, будто каждое слово приходилось вытаскивать из самой глубины души.       — Я боюсь, Шарлотта. Боюсь даже думать о том, что могло случиться на самом деле. О том, к чему могла привести эта проклятая вражда.       Она замолчала, и Шарлотта уже открыла рот, чтобы спросить, но Джейн резко мотнула головой:       — Нет. Я не буду тебе этого говорить. Ты слишком юна. Слишком…       — Бабушка, — Шарлотта подалась вперёд и схватила её за руку. — Пожалуйста. Я уже не ребёнок. После всего, что я пережила в Шармбатоне, после всего, что я видела… Я имею право знать. Я хочу знать. Пожалуйста.       Джейн долго смотрела на неё. Потом вздохнула — на этот раз не тяжело, а обречённо, как человек, который понял, что плотину больше не удержать.       — Хорошо, — произнесла она. — Слушай. Раньше в семье Эйвери убивали предателей крови. Не выжигали с гобелена, не изгоняли из дома, а убивали. Буквально. Резали им глотки, как свиньям, а потом сбрасывали тела в братскую могилу. Никаких церемоний, никаких надгробий. Просто яма в земле, куда кидали тех, кто осмелился полюбить не того человека или сделать не тот выбор. Это предложил Аваритиус Эйвери — один из основателей рода. Он даже специальный кинжал для этого сделал. Серебряный, с рубином на рукояти. Говорят, он был зачарован так, что лезвие никогда не тупилось, сколько бы глоток оно ни перерезало.       Шарлотта сглотнула.       — Аваритиус Эйвери, — медленно повторила она, и это имя отозвалось в ней неприятным, ледяным эхом. Основатель рода. Тот, кто создал правила, по которым её семья жила веками. Тот, кто придумал наказывать любовь смертью. — Кинжал… он всё ещё существует?       — Не знаю, — Джейн покачала головой. — Фрэнсис говорил, что он то ли утерян, то ли спрятан. Но я никогда не видела его своими глазами. Может, оно и к лучшему.       Она замолчала, собираясь с мыслями, и продолжила:       — Фрэнсис… он многое мне рассказывал. В первые годы брака, когда ещё пытался казаться… не знаю, человеком, что ли. Он говорил, что казни предателей крови отменили только тогда, когда его собственная сестра, Лилит Эйвери, сбежала с Уизли. С предателем крови. Представляешь? Родной брат должен был перерезать ей горло, а она взяла и сбежала. И Фрэнсис… он не смог. Не смог её найти, не смог наказать. И тогда он заявил, что традиция устарела. Что казней больше не будет. Не из милосердия — нет. Из страха, что его самого могут привлечь к ответу за то, что он не выполнил свой долг, — Джейн горько усмехнулась. — В честь этой самой Лилит Мира и получила своё второе имя. Лилит. Знала бы Лилит, что её тёзка закончит так же — выжженной с гобелена, опозоренной…       Она замолчала и опустила глаза. Когда она снова заговорила, голос её звучал глухо и страшно.       — И я боюсь. Боюсь, что кто-то из моих детей… вдохновился этим. Нет, нельзя подозревать собственных сыновей в таком. Нельзя. Это противоестественно. Но то, как они пытались убить друг друга… то, как Джеральд рвал Эшли зубами, а Эшли хватался за нож… Если они могли так поступать друг с другом, то что им стоило…       Она не договорила. Шарлотта почувствовала, как холодок пробежал по спине.       — Я не верю в судьбу, — продолжила Джейн, и её пальцы нервно затеребили край Библии. — Не верю в знаки, в пророчества, в божественные предопределения. Я слишком стара для этого. Но есть одна вещь, которая не даёт мне покоя. Здесь, — она открыла Библию на странице, заложенной старой, выцветшей лентой, — здесь у Аврелия была закладка. На главе про Каина и Авеля.       Она провела пальцем по строкам.       — «И сказал Каин Авелю, брату своему. И когда они были в поле, восстал Каин на Авеля, брата своего, и убил его. И сказал Господь Каину: где Авель, брат твой? Он сказал: не знаю; разве я сторож брату моему?» — Джейн подняла глаза на Шарлотту, и в них стояло что-то, отчего у Шарлотты перехватило дыхание. — «Разве я сторож брату моему?» Ты понимаешь? Мой сын — мой мальчик, который никогда ни на кого не поднимал руку, — он читал это. Он думал об этом. Почему? Чего он боялся? Или кого?       Она захлопнула книгу, и звук этот прозвучал в тишине комнаты как выстрел.       — Я помню тот день, Шарлотта. Помню так ясно, будто это было вчера. Утро. Все спускаются на завтрак. Джеральд — угрюмый, как всегда. Эшли — с вечной ухмылкой. Маркус — ещё совсем мальчишка, ноги под столом болтаются. Мира — она тогда ещё жила с нами, — не обращает ни на кого внимания. А Аврелия нет. Я спрашиваю: «Где Аврелий?» Джеральд поднимает глаза — вот так, — она изобразила равнодушный взгляд, — и говорит: «Не знаю. Разве я сторож брату моему?» Слово в слово. Как в Писании. Я тогда не придала значения. А потом… потом Эшли пошёл проверить. Вернулся и сказал: «Его нет. Вещей нет. Он сбежал». И всё. Конец. Дальше — как в тумане. Крики, слёзы, обвинения. Фрэнсис в ярости. Мира пытается что-то сказать, но её никто не слушает. Маркус плачет. А я… я не верю. Не верю, что мой мальчик мог просто так исчезнуть.       Джейн замолчала. В комнате стало так тихо, что Шарлотта слышала собственное сердцебиение. А потом бабушка заговорила снова — и голос её стал каким-то чужим, почти механическим, как будто она рассказывала не историю своей жизни, а заученный наизусть кошмар.       — Той же ночью я пошла туда. К той самой братской могиле, о которой рассказывал Фрэнсис. Взяла с собой Батлера — он всегда был отличным хранителем секретов, да и сейчас остаётся, — и мы копали. Копали голыми руками, Шарлотта. Я — женщина из рода Флинтов, жена главы рода Эйвери, — стояла по колено в грязи и рыла землю, как безумная. Я должна была узнать. Должна была увидеть своими глазами.       Она судорожно вздохнула.       — Аврелия там не было. Я перерыла всю могилу — каждый слой, каждый камень. Его там не было. Но я нашла другое. Тело женщины с перерезанным горлом. Старое — наверное, пролежало там много лет, если не десятилетий. — Джейн закрыла глаза, и по её щеке снова скатилась слеза. — Я не знала её. Но потом, позже, я сопоставила факты. И поняла. Это была первая жена Фрэнсиса. Его первая жена, о которой он никогда не говорил. О которой вообще никто не говорил, будто её и не существовало.       И тут Джейн рассмеялась. Это был не весёлый смех, даже не истеричный. Это был смех человека, который заглянул в бездну и увидел там собственную судьбу. Отчаянный, безумный, леденящий душу хохот, который эхом отразился от стен маленькой комнаты и заставил Шарлотту вздрогнуть.       — Понимаешь? — сквозь смех выдавила Джейн. — Меня могла ждать та же участь. Если бы я не родила ему наследников. Если бы не Джеральд, не Аврелий, не все они. Я была бы там, в этой яме, с перерезанным горлом. Как та безымянная женщина, которую просто стёрли из истории. Вот так. Вот чего стоят наши чистокровные традиции. Вот чего стоит наша драгоценная честь.       Смех оборвался так же внезапно, как и начался. Джейн вытерла глаза тыльной стороной ладони и посмотрела на Шарлотту. В её взгляде больше не было ни страха, ни ярости — только бесконечная, выжженная усталость.       — Вот почему я боюсь, Шарлотта. Боюсь, что мой муж был не единственным чудовищем в этой семье. Боюсь, что его кровь — она течёт в моих детях. И в моих внуках тоже.       Шарлотта не нашла слов. Да и какие слова могли тут помочь? «Мне жаль»? Слишком мелко. «Я понимаю»? Ложь. Она просто подалась вперёд и обняла бабушку — крепко, обеими руками, как обнимают тех, кого боятся потерять. Джейн на мгновение замерла, а потом её плечи чуть дрогнули, и она прижалась щекой к макушке внучки. Они сидели так несколько долгих, тихих минут, и в комнате не было слышно ничего, кроме их дыхания и шороха дождя за окном.       Слова были лишними. Всё, что можно было сказать, уже прозвучало. Всё, что нельзя было сказать, повисло в воздухе невысказанной тяжестью.       Но мысли Шарлотты не затихали. Они крутились в голове, как шестерёнки в часовом механизме, пытаясь расставить по местам разрозненные куски информации. Аврелий, Анжелика Вендетта, исчезновение, братская могила, Каин и Авель… «Разве я сторож брату моему?» — эти слова, сказанные Джеральдом за завтраком много лет назад, звучали теперь иначе. Страшно. Будто пророчески.       А ещё — Вендетта. Эта фамилия царапала память, как заноза. Шарлотта помнила свой первый курс: запретная секция библиотеки, девушка с голубыми глазами — худая, бледная, с чахоточным румянцем на щеках, Элиза Вендетта. Она украла маховик времени. У неё был роман с профессором Вейлом, который рассекретили они с Марлин. Шарлотта тогда остановила её — помешала тому, что Элиза задумала, за что девчонкам дали награду «За особые заслуги перед школой». Но что именно она задумала? Зачем ей понадобился маховик? Шарлотта не помнила. В памяти зияла чёрная дыра, будто кто-то аккуратно вырезал кусок реальности и зашил края, оставив только смутное ощущение потери. Может быть, Элиза и Анжелика просто однофамильцы. Или дальние родственницы. В конце концов, магический мир тесен — все чистокровные семьи так или иначе переплетены. Но что-то в этом совпадении казалось неправильным. Что-то требовало внимания. Шарлотта мысленно пообещала себе: она перепишет семейное древо. Сама, в своём блокноте, восстановит каждое имя, которое выжгли с гобелена. Мира, Аврелий, Анжелика Вендетта — пусть она и не носила фамилию Эйвери, но была связана с этой семьёй кровью любви, а значит, имела право быть записанной. И Элиза Вендетта тоже. Даже если Шарлотта пока не понимала, как именно они связаны, то она выяснит. А когда не выясняла?       Джейн мягко отстранилась и взяла лицо внучки в свои ладони. Её глаза всё ещё блестели от слёз, но взгляд был серьёзным, почти требовательным.       — Пообещай мне кое-что, Шарлотта.       — Что угодно, бабушка.       — Никогда не ругайся с Луизой, Эдмундом или Арабеллой, какими бы несносными они не были, — голос Джейн дрогнул. — Если поссоритесь — иди мириться первой. Не жди, пока гордость остынет. Не жди, пока другой сделает шаг навстречу. Просто иди и скажи: «Я тебя люблю, ты моя семья, и никакая ссора этого не изменит». Обещай мне, пожалуйста. Вы не должны повторить то, что случилось с моими детьми. Не должны.       Шарлотта смотрела в эти зелёные глаза — точную копию своих собственных — и видела в них отражение десятилетий боли. Боли матери, которая потеряла двоих детей и едва не потеряла остальных. Боли женщины, которая копала могилу голыми руками, надеясь не найти там своего сына. Боли человека, который знает цену молчанию и цену словам, сказанным слишком поздно.       — Обещаю, — сказала она.       Джейн выдохнула, будто сбросила с плеч ещё один невидимый камень, а затем потянулась к внутреннему карману своей мантии и достала оттуда сложенный в несколько раз лист пергамента. Бумага была старой, пожелтевшей, но бережно разглаженной — видно было, что её хранили долго и с любовью.       — Я хочу тебе кое-что показать, — сказала она, разворачивая лист дрожащими пальцами. — Я написала это после смерти Фрэнсиса. В ту ночь, когда мне сообщили, что его больше нет.       Шарлотта опустила взгляд на пергамент. Почерк бабушки был изящным, но неровным — видимо, она писала в темноте, или у неё дрожали руки. Это была поэма. Каждая строчка была такой… сильной, что у Шарлотты перехватило дыхание.       — Единственное, что Фрэнсис не смог у меня забрать, — тихо произнесла Джейн, — это слово. У музыканта можно отобрать инструмент. У художника — кисть. У поэта не отнимешь слово. Оно остаётся здесь, — она коснулась своего виска, — и здесь, — она прижала ладонь к сердцу. — Он сжёг картины Аврелия. Он сжёг письма Анжелики — почти все, кроме тех, что я украла. Он пытался стереть само имя Миры из памяти семьи. Но слова… слова остаются. Это единственное, что неподвластно ни огню, ни времени, ни тиранам. Запомни это, Шарлотта. Что бы с тобой ни случилось, пока у тебя есть голос, пока ты можешь говорить, писать, кричать — ты непобедима.       Шарлотта поняла, что если не сейчас, то когда-нибудь (может быть, в далеком будущем) ей придется узреть истину этих слов. Но пока что она лишь взяла из рук бабушки её поэму и принялась читать:

«Реквием»

Вместо предисловия… Нет, я не плакала. Двадцать первого февраля, когда его наконец унесли, я стояла у окна и смотрела, как ветер треплет голые ветки старого тиса в саду. Тис — дерево смерти, так говорила моя сестра Розалин, когда мы были девочками и ещё верили в Бога. Теперь я знаю: смерть бывает милосердной. Я не стану проклинать убийцу моего мужа. Когда придёт мой час, я помолюсь за его здоровье — если только сумею вспомнить слова молитвы. А сейчас ночь. Похороны кончились, гости разъехались, Джеральд с женой остались в гостиной. Я сижу в пустой спальне и пишу эти строки на обороте старого счета за цветы, присланные на могилу Миры два года назад. Её имя стерто на гобелене. Но я помню. Я всё помню.

***

I

Такая тишь, какой не знала прежде, —

Ни в колыбельной, ни в молитве даже.

Мой муж лежит в гробу, и я не плачу.

Спросили Эллин с Мелиссой шёпотом:

«Как вы, миссис?» Я кивнула молча.

Не принято у нас носить вуали,

Но я надела чёрную — и рада:

Никто не видел, что глаза сухие.

Не знаю, кто насыпал яд в бокал.

Не знаю и знать не захочу.

Благословенна будь, рука, что сыпала,

Благословенна будь в веках и ночах.

Когда я умирать начну — а скоро ль? —

Я вспомню эту руку, словно дочерь,

И прошепчу не «Отче наш» — «Спасибо».

II

Он говорил: «Ты девочка, Джейн, девочка», —

А я любила, дура, не умела

Отсечь любовь, как отсекают косу,

Когда седина вплетается в темный цвет.

Я родила ему пять душ живых,

Пять жизней в эту клетку золотую,

Пять песен, не допетых до конца.

Он сделал так, что брат на брата с ножом шёл,

Что яд в игрушечных бокалах подавали,

Что Маркус в шесть сказал мне: «Мама,

Зачем отец велел мне ненавидеть брата?»

А я молчала. Господи, молчала.

III

Ты, Мира, Мира, Мира, ангел горла,

Лилит и Ева в имени едином, —

Неужто я тебя не упасла?

Ты вышла на сцену — люстра покачнулась,

Кривой оскал железа и огня,

И крик, и шёпот смертных заклинаний,

И занавес упал, как чёрный саван.

Магдалина, — так ты звалась на афишах,

Но для меня ты Мира, только Мира.

Зачем же он, отец твой, твой убийца,

(Да, он убил — пусть не своей рукою, —

Он отрёкся раньше, чем ты упала),

Зачем он выжег имя с полотна?

Как будто можно выжечь материнский голос,

Как будто можно выжечь мою кровь!

IV

Аврелий.

Ав-ре-лий.

Мальчик мой, художник,

Что мог бы расписать плафон Сикстины,

Когда бы магия держала кисть.

Ты верил в Бога. Я нашла в углу,

Под половицей, крестик и Писанье.

Откуда вера в доме, где давно

Никто не помнит даже слов молитвы?

Я верила когда-то. До того,

Как Розалин, сестра моя, уснула

И не проснулась в утренней росе.

Тогда сказала: «Бог меня оставил».

А ты, мой мальчик, ты Его нашёл —

И, может быть, теперь вы вместе где-то.

Про Анжелику ты писал так нежно,

Такие письма посылал с совою...

Но сердце матери — не почтовая птица,

Оно не верит буквам на бумаге,

Когда молчит твой голос.

Ты не сбежал.

Я знаю. Знаю.

Что с тобою сделал?

Кто? Твой отец? Кто? Отвечай мне, ветер,

Шуршащий тисом на могиле мужа.

Молчишь?

Молчи.

V

Джеральд похож лицом в меня, не в прочих.

Стоял сегодня, бледный, сжавши зубы,

Над гробом, и ни слова, ни слезы.

Он старший сын теперь — владелец «Благородного винограда».

Фрэнсис в могиле, но лоза растёт,

И яд, быть может, зреет в этой почве,

И новое вино напьётся старой злобы.

О, если б я могла оставить сыну

Не только землю, бочки, погреба,

Но тишину от вражды и ненависти,

Но память, что не выжжена огнём.

VI

А Эшли стоял с лицом тревожным,

И Мелисса куталась в платок.

У них родится сын — или дочь, не помню, —

Но я боюсь за этот крик в ночи.

Что, если тень проклятия и крови

Потянется за детской колыбелью?

Что, если снова брат поднимет руку,

А брат ответит?

Господи, зачем

Мне были эти мысли в день, когда

На кладбище зарыли моего мучителя?

VII

Маркус твердил про Рим, про виноградники под солнцем,

Про дело новое, про макароны и свободу.

А я кивала, не снимая чёрной кружева,

И думала: «Беги. Беги из этой клетки.

Спасайся сам и найди себе невесту,

И заведи не пять детей, а сколько

Вы сможете любить без страха и отравы».

VIII

За окнами ночь. Февраль ещё холоден.

Звезда, быть может, та же, что светила

Над Вифлеемом, — коли верить сыну, —

Сейчас глядит в моё окно пустое.

Я не прошу прощения у Бога

За то, что рада смерти. Не прошу.

Я не могу просить — я разучилась.

Но если Ты, Господь, хранишь убийцу,

Храни его и дальше — он мне ближе,

Чем муж, что спит теперь в сырой земле.

Эпилог

Когда умру я — я хочу немного, —

Пусть не кладут меня с ним рядом. Только

Поближе к Мире, к безымянной ямке,

Где спит она под номером, не именем.

А если вдруг Аврелий жив — о чудо! —

Пусть подойдёт и скажет: «Мама, здравствуй».

Я не услышу, знаю, не услышу,

Но, может быть, трава зашевелится,

И тис, свидетель всех моих ночей,

Уронит ветку прямо на могилу.

И буду я лежать — свободна. Вольна.

Ничья жена. Ничья раба. Джейн Эйвери.

      Шарлотта держала листок обеими руками, и пальцы её чуть подрагивали. Она читала — сначала быстро, жадно, проглатывая строчки, — а потом всё медленнее, останавливаясь на каждой фразе, на каждом образе, который врезался в память, как осколок стекла. «Я не плакала». «Благословенна будь, рука, что сыпала». «Я родила ему пять душ живых, пять жизней в эту клетку золотую». «Аврелий. Ав-ре-лий. Мальчик мой, художник». «Ничья жена. Ничья раба. Джейн Эйвери».       Она дочитала последнюю строку и ещё несколько секунд сидела неподвижно, глядя на пергамент, но видя уже не буквы, а то, что стояло за ними: женщину, которая хоронила мужа и не могла плакать. Женщину, которая родила пятерых детей и потеряла двоих. Женщину, которая рыла землю голыми руками, чтобы найти тело сына, а нашла труп первой жены своего мучителя. Женщину, которая написала этот реквием не ради красоты, а потому что иначе просто не выжила бы.       — Бабушка, — выдохнула Шарлотта, поднимая глаза. Её голос прозвучал охрипше, чем она ожидала. — Это… это невероятно. Я даже не знаю, как сказать. Оно не в рифму, но в нём столько силы, боли и… красоты. — Она сглотнула. — Я никогда не читала ничего подобного. Это… это настоящее. Живое.       Она замолчала на мгновение, собираясь с мыслями, и вдруг нахмурилась.       — Подожди. Ты сказала — «рука, что сыпала яд», — она подняла глаза на Джейн. — Деда Фрэнсиса… отравили? Папенька говорил, что он просто уснул и не проснулся. Что так бывает — человек ложится спать, а утром уже не просыпается. Старое сердце, говорил он. Никакого яда.       Джейн посмотрела на неё долгим, спокойным взглядом — тем самым, который бывает у людей, давно переставших удивляться человеческой жестокости.       — Твой отец сказал тебе правду, — произнесла она. — Он действительно лёг спать и не проснулся. Но то, что он принял перед сном, — это был не целебный отвар. И я не знаю, кто подлил ему яд в бокал. Не знаю и не хочу знать. Может быть, кто-то из домовиков, уставших от его жестокости. Может быть, кто-то из его деловых партнёров. Может быть, кто-то ближе. — Она сделала паузу, и Шарлотта почувствовала, как по спине пробежал холодок. — Но я не стану проклинать этого человека. И никогда не стану искать. Потому что в ту ночь, когда Фрэнсис Эйвери закрыл глаза навсегда, я впервые за сорок лет вздохнула свободно. И это стоит любых вопросов, которые я могла бы задать.       Шарлотта снова подалась вперёд и обняла бабушку — на этот раз молча, без единого слова, просто прижалась щекой к её плечу, чувствуя, как пахнет от Джейн лавандой, старым пергаментом и ещё чем-то — тем самым, что она не могла назвать, но что всегда ассоциировала с теплом и безопасностью.       Через минуту она отстранилась и аккуратно, почти благоговейно сложила листок, собираясь вернуть его.       — Держи, — сказала она, протягивая поэму бабушке. — Это… это слишком личное. Я не могу…       Джейн мягко, но решительно отвела её руку.       — Пусть это станет моим подарком, — сказала она. — У меня есть дом, есть драгоценности, есть счета в Гринготтсе — всё это достанется вам с Луизой и так. Но когда меня не станет, Шарлотта, я хочу, чтобы у тебя осталось что-то кроме галлеонов. Что-то, что нельзя купить или продать. Частица моей души. — Она чуть улыбнулась — грустно, но светло. — Я знаю, ты сохранишь её. И, может быть, когда-нибудь, когда тебе будет тяжело, ты перечитаешь эти строки и вспомнишь, что твоя бабушка тоже прошла через ад. И выжила. И ты выживешь.       Шарлотта почувствовала, как к горлу подступает предательский ком, а глаза начинает щипать.       — Бабушка, пожалуйста, не говори так, — прошептала она, снова обнимая её. — Ты ещё долго будешь с нами, очень долго!.. Я не хочу думать о том, что тебя когда-нибудь не станет.       Джейн тихо рассмеялась и погладила её по голове — как в детстве, когда Шарлотта была совсем крохой и засыпала у неё на коленях.       — Все мы когда-нибудь уйдём, моя дорогая, — ответила она. — Но пока я здесь. И пока ты здесь. И это — самое главное.

***

      Эдмунд сидел на старой каменной скамье в дальнем углу сада, куда почти не долетали голоса из дома. Арабелла пристроилась рядом, уткнувшись носом в его плечо, и тихонько сопела — не то дремала, не то просто отдыхала после своей истерики. Птицу они похоронили под дубом, как он и обещал. Сестра всё ещё всхлипывала время от времени, но уже не плакала в голос — только иногда вздрагивала, и тогда Эдмунд молча гладил её по голове, не говоря ни слова.       Он избегал отца. Это было привычно — как дышать, как моргать, как вздрагивать от каждого резкого звука в коридоре. Он знал все безопасные места в любом доме, куда они приезжали, и в Эйвери-мэноре таким местом был сад. Здесь, среди старых яблонь и зарослей шиповника, можно было сделать вид, что ты просто гуляешь, а не прячешься.       Но сегодня его нашёл дядя Джеральд.       Это случилось сразу после того, как он успокоил Арабеллу и отправил её умыться. Джеральд появился на дорожке — неслышно, как всегда, хотя его фигура никак не располагала к бесшумности. Он просто возник, и Эдмунд невольно напрягся, хотя дядя никогда не давал ему повода для страха. Просто привычка. Просто рефлекс.       Джеральд не стал ходить вокруг да около. Он говорил спокойно, без единого крика и обвинений. О том, что понимает: в их семье всё непросто. О том, что не его дело лезть в чужие методы воспитания, но он отчетливо видит то, чего не замечают другие. О том, что Эдмунд — хороший брат и хороший сын, даже если его собственный отец этого не ценит. И о том, что он, дядя Джеральд, никому не скажет о птице. Даже Эшли. Особенно Эшли.       Эдмунд тогда просто кивнул, не доверяя голосу. А про себя подумал: «Ябеды. Всё-таки рассказали». Но злости не было — ни на Шарлотту, ни на Луизу. Они поступили так, как считали правильным, — и, в конце концов, именно благодаря им он услышал то, что, сам того не зная, отчаянно нуждался услышать.       Что кто-то его понимает.       Что кто-то на его стороне.       Что он… не один.       Джеральд ушёл так же неслышно, как появился, а Эдмунд ещё долго сидел на скамье, глядя на старый дуб и думая о том, как редко ему выпадают такие минуты. Минуты, когда можно выдохнуть.       Он был старшим сыном. Это звучало гордо, но на деле означало только одно: ты всегда крайний. Ты отвечаешь за всё. За оценки, за поведение, за сестру, за настроение отца, за тишину в доме. Если что-то идёт не так — виноват ты. Если отец в ярости — ты должен стоять и терпеть. Если мать плачет по ночам — ты должен делать вид, что не слышишь. Потому что если вмешаешься — станет только хуже. И ей, и тебе.       Отец давил. Давил постоянно — словами, взглядами, молчанием. Иногда не только словами. Эдмунд никогда не говорил об этом вслух. Не потому что боялся, что не поверят, — поверили бы. Потому что боялся, что поверят, вмешаются, и тогда отец узнает. А когда отец узнаёт, то он не злится. Он действует.       Мать молчала. Всегда молчала. Она сидела в стороне, поджав губы, и смотрела в окно, пока её сын… пока её сын учился быть мужчиной так, как это понимал Эшли. Иногда Эдмунду казалось, что она тоже боится. Что ей тоже может достаться. И он не винил её, он просто перестал ждать помощи.       По-настоящему хорошо ему было только с Брюсом и Северусом.       Брюс Мальсибер — тот ещё мерзавец, Эдмунд не обманывался на его счёт. Иногда он говорил такое, от чего хотелось поморщиться или врезать ему по лицу (например, когда тот назвал Шарлотту маглолюбкой — Эдмунд действительно вызвал его на дуэль и получил от профессора Яксли), но с ним было легко. С ним не нужно было притворяться, держать спину и следить за каждым словом. Шумный, наглый, временами невыносимый, но настоящий Брюс просто был рядом. С ним Эдмунд чувствовал себя равным — не старшим сыном, не наследником, не ответственным за всё. Просто Эдмундом.       А Северус… Северус понимал. Без слов, вопросов, дежурных фраз о том, что «всё наладится». Он просто смотрел своими тёмными, слишком взрослыми глазами — и Эдмунд знал, что он видит. Видит тени под глазами после бессонных ночей. Видит то, о чём Эдмунд никогда не скажет вслух, потому что слова делают боль реальной. Северус никогда не спрашивал. Он просто садился рядом — в библиотеке ли, в гостиной Слизерина, — и молчал. И это молчание стоило больше, чем любые утешения. С Брюсом Эдмунд чувствовал себя равным, а со Снейпом — понятым. И это было очень, очень приятно.       Сейчас, сидя на скамье в саду Эйвери-мэнора и чувствуя, как Арабелла наконец-то перестала дрожать, Эдмунд думал о том, что, возможно, не всё так плохо. Возможно, есть люди, которым не всё равно. Возможно, дядя Джеральд действительно не расскажет отцу. А если расскажет… что ж, Эдмунд привык.       Он погладил сестру по голове и запрокинул лицо к серому июньскому небу. Где-то вдалеке, за кронами деревьев, слышались голоса — кажется, Луиза звала Шарлотту. Эдмунд улыбнулся краешком губ. Ябеды. Но он всё равно их любил.       Эдмунд вообще любил своих сестёр. Всех — даже Арабеллу, когда она не сворачивала шеи птицам. Даже Луизу, которая вечно совала нос в чужие дела. И уж точно Шарлотту, с которой они понимали друг друга без лишних слов. Он старался заступаться за них всегда, сколько себя помнил, и это не было показным благородством или желанием выслужиться. Просто он был старшим, а старший должен защищать. Это он воспитал в себе сам — Эшли не затрагивал подобные аспекты в своих методах.       Он до сих пор помнил тот случай на втором курсе Шарлотты, когда он случайно встретил её, пока она направлялась в больничное крыло — растрёпанная, заплаканная, сжимающая кулаки от бессильной ярости. Эдмунд тогда впервые увидел её такой: не гордой аристократкой или вредной кузиной, а просто маленькой девчонкой, которой было больно. И что-то в нём перещёлкнуло.       Она уткнулась лицом в его плечо, всхлипывая, и пожаловалась на полукровку Маккиннон — мол, та вцепилась в неё, унизила при всех. Эдмунд не стал разбираться в деталях. Он просто увидел красный туман — тот самый, который всегда застилал глаза, когда кто-то обижал его семью. Маккиннон? Гриффиндорка? Полукровка? Да какая разница, никто не смеет трогать его кузину!       Он подозвал Марлин — с слизеринской ухмылкой, с наигранной вежливостью, которая была страшнее любого крика. Слово за слово, колкость за колкостью и вот он уже вскинул палочку. Самая простая «Вингардиум левиоса», после чего Маккиннон взмыла в воздух, беспомощно болтая ногами, а он держал её там, чувствуя горькое, злое удовлетворение. Мародёры (пф, да кто этих гриффиндорских клоунов вообще слушает?) что-то кричали, но Северус и Брюс прикрыли его, и Эдмунд не слышал никого, кроме собственного пульса в ушах.       А потом Шарлотта схватила его за руку.       Этого он не ожидал. Он думал, что она будет рада и торжествовать. ведь он наказывал её обидчицу. Но она кричала: «Перестань, это не смешно!» — и в её глазах стояли настоящие слёзы, не те, которые она изобразила минуту назад, а другие, живые. Эдмунд дрогнул ровно на секунду, но этого хватило.       Марлин полетела вниз.       Он до сих пор помнил этот глухой, влажный хруст, с которым её нога неестественно выгнулась. Помнил, как она закричала — не от страха, а от настоящей, разрывающей боли. Помнил, как Шарлотта побледнела, как бросилась к подруге, забыв обо всём на свете. А он стоял и смотрел, чувствуя, как внутри что-то сжимается в тугой, холодный ком.       Он не хотел этого. Правда не хотел. Он просто хотел припугнуть её, чтобы извинилась и запомнила, что с Эйвери шутки плохи, но всё вышло из-под контроля. Позже ему здорово досталось от декана: профессор Слизнорт долго распекал его в своём кабинете, со Слизерина сняли баллы, а Брюс потом ещё неделю подкалывал его, называя «воздушным гимнастом». Но, хвала Салазару, отца не вызвали. Это было единственное, что имело значение.       Шарлотта потом помирилась с Маккиннон — он видел их вместе в коридоре, они смеялись над чем-то, и кузина выглядела счастливой. Эдмунд не стал вникать. Помирились — и ладно. Он сделал то, что должен был: вступился. А то, что вышло криво… что ж, он ведь всего лишь хотел защитить.       Он и сейчас считал это своей обязанностью — быть опорой. Быть тем, кто встанет между сестрой и опасностью, даже если опасность — это всего лишь глупая школьная ссора. Он никогда не жалел об этом. Но иногда — очень редко, по ночам, когда тишина в дортуаре становилась невыносимой, — он думал о том, что устал. Устал быть для всех опорой. Устал держать спину, когда внутри всё дрожит. Устал делать вид, что ему не нужна помощь.       Ему тоже хотелось, чтобы кто-то стал для него таким же, как он для всех. Чтобы кто-то сказал: «Ты не один». Чтобы кто-то заметил синяки, которые он так старательно прячет. Чтобы кто-то без слов и лишних вопросов обнял его, просто потому что понял.       Но в такие моменты он сразу же менял настроение. Встряхивал головой, расправлял плечи, натягивал привычную ухмылку. Парни не плачут и уж тем более не ноют о нелёгкой судьбе. Он — Эйвери, старший сын. Он справится. Всегда справлялся. И сейчас справится тоже.       Внезапно Шарлотта и Луиза появились на дорожке почти бесшумно, только гравий чуть хрустнул под туфельками. Как там маглы говорят? Вспомнишь солнышко — вот и лучик?       Эдмунд поднял голову и увидел кузин, которые шли к скамейке бок о бок, и вид у обеих был какой-то странный: не сердитый или насмешливый, а… примирительный, что ли. Это было так неожиданно, что он на мгновение даже забыл о тяжёлых мыслях, которые крутились в голове всего минуту назад.       Арабелла, которая до этого дремала, уткнувшись носом в плечо брата, внезапно открыла глаза и, заметив приближающихся кузин, прижалась к Эдмунду ещё сильнее, ища в нём защиту. Её пальцы вцепились в его рукав с той отчаянной цепкостью, которая бывает только у детей, привыкших, что мир вокруг них — враждебная территория. Эдмунд машинально приобнял её, заслоняя плечом. Его самого бы кто-нибудь защитил.       — Мы хотели сказать… — начала Шарлотта и запнулась. Видно было, что слова даются ей с трудом. Не потому что она не знала, что сказать, а потому что просить прощения всегда трудно. Особенно когда ты Эйвери. Особенно когда в тебе бурлит гордость, унаследованная от длинной череды предков. — Мы хотели сказать, что не нужно это… ну, то, что случилось. С птицей и с ссорой. Мы не должны ругаться, мы же семья.       — Точно, — поддакнула Луиза, кивая так энергично, что её волосы запрыгали. — Мы не должны ссориться, это неправильно. Вы наши кузены — ты, Арабелла. Мы не хотим с вами ругаться.       Эдмунд переводил взгляд с одной кузины на другую, пытаясь понять, что произошло. Ещё утром они все стояли у оранжереи, и Шарлотта с Луизой смотрели на Арабеллу так, будто та была прокажённой, а теперь они пришли мириться. Просто так. Без условий, без «пусть она сначала извинится», без победных речей. Это было… подозрительно.       — Вы чего это? — спросил он, прищурившись. — С чего вдруг такие добрые?       Шарлотта вздохнула и опустилась на край скамейки рядом с ним — осторожно, будто всё ещё не была уверена, что ей здесь рады.       — Просто поняла, что нельзя ругаться. Вот и всё.       На самом деле всё было не так просто. После разговора с бабушкой Джейн голова у неё шла кругом. Аврелий, Мира, Фрэнсис, Аваритиус, кинжал, братская могила, первая жена, Каин и Авель, «Разве я сторож брату моему?» — всё это мешалось в сознании, не давая покоя. Она вышла в сад, чтобы остыть, просто подышать свежим воздухом и хоть немного разложить мысли по полкам. А потом увидела Луизу, которая сидела на ступеньках террасы и болтала ногами, и что-то внутри неё дрогнуло. Бабушка просила не ссориться. Никогда. Ни с Луизой, ни с Эдмундом, ни даже с Арабеллой. И Шарлотта поняла: если она сейчас не сделает первый шаг, то потом может быть поздно. Как было поздно с Аврелием, с Мирой и с той безымянной женщиной с перерезанным горлом.       И она пошла искать Эдмунда. А Луиза, которая ничего не знала о разговоре в старой спальне, но чувствовала настроение сестры, увязалась следом.       — Мы просто поняли, — повторила Шарлотта, глядя Эдмунду прямо в глаза. — Семья — это важно, и вы — наша семья. Арабелла тоже. И я не хочу, чтобы между нами было что-то плохое… Даже если иногда вы меня бесите. Особенно ты, — она легонько пихнула Эдмунда локтем.       — Эй! — возмутился он, но в голосе уже слышалось облегчение.       Арабелла, всё ещё прижимавшаяся к его плечу, чуть расслабилась. Луиза, заметив это, осторожно присела на корточки перед ней и тихо сказала:       — Я не должна была называть тебя ненормальной, это было неправильно. Прости меня.       Арабелла долго молчала, потом кивнула — едва заметно, но кивнула. И этого было достаточно.       Эдмунд сидел, глядя на своих кузин, и чувствовал, как внутри что-то медленно отпускает. Не до конца — его внутренние тиски никогда не разжимались полностью, — но хотя бы на пару делений. Он всё ещё был старшим и всё ещё был опорой. Но, может быть — только может быть, — ему не обязательно было тащить всё на себе одному.

***

      Ближе к вечеру, когда время уже приближалось к ужину, а гости всё ещё не разъехались, Шарлотта сидела в гостиной и рассеянно слушала разговоры взрослых. Эшли что-то рассказывал о своих деловых успехах, Джеральд поддакивал с каменным лицом, Эллин изредка вставляла сухие комментарии, а Мелисса пыталась шутить — получалось не очень, но она старалась. Шарлотта не вслушивалась. Её мысли были далеко — в маленькой комнате с мольбертом, где бабушка Джейн читала письма мёртвого сына.       Гипотетически… если Анжелика Вендетта и Элиза Вендетта связаны между собой — а они наверняка связаны, фамилия слишком редкая, чтобы быть простым совпадением, — то это означает, что Элиза что-то знает. Что-то о семье Эйвери. Что-то, что Шарлотте может пригодиться. Что-то, что объяснит, почему Аврелий исчез, почему Миру объявили предательницей крови и почему Джеральд так отчаянно не хотел говорить о своём брате.       Но загвоздка была в том, что Элизы Вендетты в Хогвартсе больше не было.       Шарлотта сама стала причиной её исключения — тогда, на первом курсе, когда поймала её в классе трансфигурации с маховиком времени. Она помнила тот вечер в деталях: дрожащий свет заклинания, худую фигуру с голубыми глазами, разговор, которого она до сих пор не могла вспомнить полностью — только непонятные обрывки. Элизу выгнали с последнего курса и отобрали палочку. Где она теперь? Жива ли? В Англии или сбежала куда-то далеко? Шарлотта не знала. И узнать было не у кого.       Спрашивать отца? Бесполезно, дохлый номер. Он либо не ответит, либо снова скажет, что она слишком маленькая. Спрашивать бабушку? Та знала только об Анжелике, да и то лишь то, что вычитала из украденных писем. Наводить справки через Министерство? Да кто ей, четырнадцатилетней девчонке, даст доступ к таким документам?       Она упёрлась в тупик. Элиза Вендетта была её единственной ниточкой и эта ниточка оборвалась. Спрашивать некого, искать негде.       И всё же одна мысль не давала ей покоя. Крестик.       Воспоминание о том разговоре на первом курсе всплыло само собой: Марлин тогда сказала, что протестанты не носят крестики на шеях. Это католическая традиция. Или православная — у тех, кажется, есть ещё какая-то перекладина внизу, косая черточка. Шарлотта тогда не придала значения этим словам, но запомнила их так, как запоминала всё, что касалось её непонятной, неизвестно откуда взявшейся находки. Она нашла этот крестик перед дверями в гостиную Гриффиндора. Тогда она просто сунула его в карман, не придав находке особого значения и решила написать объявление о находке, чтобы повесить на доску в гостиной и хозяин дал о себе знать. Но теперь она знала, что Анжелика Вендетта была католичкой. Бабушка Джейн сама сказала: в письмах, которые она украла из костра, Анжелика рассказывала Аврелию о Богородице. Очень подробно, с любовью, с трепетом. Католичка — не протестантка, не агностик, не «просто верующая». Католичка. Из тех, кто носит крестики и молится Деве Марии.       В магической Британии верующих и так немного, а уж католиков и вовсе днём с огнём не сыщешь. Слишком много веков маги и церковь стояли по разные стороны костров, слишком глубоко вросла в кровь взаимная неприязнь. Если уж волшебник верил в Бога, то почти наверняка он был протестантом — англиканская церковь хотя бы не жгла колдунов. А католицизм… католицизм был чужим, почти экзотическим.       Крестик, который Шарлотта нашла на первом курсе, был католическим. Она знала это после того как Марлин объяснила ей разницу. И теперь, сопоставив факты, она не могла отделаться от мысли: что, если этот крестик когда-то принадлежал Анжелике Вендетте?       Это звучало безумно и почти невероятно. Как вещь маглорождённой католички, возлюбленной предателя крови, могла оказаться перед дверями гриффиндорской гостиной — спустя годы после того, как и Анжелика, и Аврелий исчезли? Это не имело смысла. Но с другой стороны… разве имело смысл хоть что-то из того, что она узнала за последние дни? Разве имела смысл та сцена в комнате Аврелия, когда бабушка рассказывала о братской могиле, об отравленном муже, о сыновьях, которые рвали друг друга на части?       Шарлотта поднялась с кресла, бормоча что-то про то, что ей нужно в свою комнату. Никто не обратил на неё особого внимания — взрослые были заняты разговором о какой-то новой торговой сделке, а Луиза увлечённо играла с Арабеллой в углу гостиной. Шарлотта выскользнула в коридор и направилась к лестнице. Крестик всё ещё лежал в её комнате — в маленькой шкатулке на тумбочке, куда она убрала его после возвращения из Шармбатона. Она хотела снова взглянуть на него. Проверить то, о чём раньше даже не задумывалась. Есть ли на нём та самая косая перекладина? Или он именно такой, каким должен быть католический крест? И если да — если он действительно католический, — то не лежит ли сейчас в её шкатулке единственная вещь, оставшаяся от женщины, которую любил Аврелий Эйвери?       Это, конечно, звучало очень глупо. Она носила этот крестик почти три года — с самого первого курса, с того дня, когда нашла его перед дверями гриффиндорской гостиной, — и ни разу не удосужилась как следует его разглядеть. Нет, она, конечно, помнила, как он выглядит: серебряный, небольшой, на цепочке с крупными звеньями, какие обычно не носят девушки, потому что они слишком грубые и цепляются за волосы. Но была ли там та самая косая перекладина внизу, та черточка, которую упоминала Марлин? Этого она не помнила. Хотя ей казалось, что нет. Отчётливо казалось, что перекладины там нет. Но кто знает? Может, она просто никогда не присматривалась.       Люди часто забывают о вещах, которые присутствуют в их жизни каждый день. Они смотрят на них и не видят. Например, закрыли ли вы входную дверь, когда уходили из дома. Вроде бы отчётливо помните, как проворачивали ключ в замке, слышали характерный щелчок, но стоит отойти на пару шагов, и в голову закрадывается предательская мысль: «А точно ли я закрыл?» И вот вы уже стоите на полпути к калитке, разрываясь между желанием вернуться и проверить и голосом разума, который твердит, что вы просто параноик. Или, скажем, рисунок обоев в вашей собственной спальне. Вы проводите в ней каждую ночь, просыпаетесь в ней каждое утро, но попробуйте с ходу описать узор и вы, скорее всего, не сможете. Цвет — да, наверное, бежевый или голубой. Но какие именно цветы на них изображены? Есть ли там полоски? Виньетки? Вы не знаете. Вы никогда не обращали на это внимания, хотя эта картинка была перед вашими глазами тысячи раз.       Так и с крестиком. Шарлотта носила его на шее почти не снимая, машинально теребила цепочку, когда нервничала, прятала под одеждой, когда не хотела отвечать на вопросы. Но разглядывала ли она его по-настоящему? Рассматривала ли каждую деталь, каждый изгиб, каждый миллиметр серебра? Нет. Она помнила, что он маленький. Помнила, что на нём изображён распятый Христос. Помнила, что цепочка грубая, не женская. Но косая перекладина?..       Шарлотта считала саму себя идиоткой. Полной, абсолютной идиоткой. Почти три года — три года! — она таскала на груди предмет, который мог быть ключом к разгадке, а сейчас сидела и не могла с уверенностью сказать, есть ли на нём какая-то дурацкая черточка. Это было почти смешно, если бы не было так обидно. Она, Шарлотта Эйвери, которая гордилась своей памятью на даты, имена и исторические факты, не могла вспомнить внешний вид собственного украшения.       Зайдя в свою комнату, она сразу начала искать его. Шкатулка на тумбочке — пусто. Ящик стола — нет. Карманы дорожной мантии, которую она так и не убрала в шкаф после возвращения из Шармбатона, — тоже нет. Шарлотта рылась в вещах, отбрасывая в сторону книги, пергаменты, старые письма, и с каждой секундой в ней нарастало раздражение, смешанное с отчаянием. Да где же этот чёртов крестик?! Она же точно помнила, что положила его сюда, когда вернулась! Или не сюда?.. Или она переложила его куда-то в последний момент и забыла?       Она уже готова была перевернуть всю комнату вверх дном, когда её пальцы наконец нащупали что-то холодное и металлическое под стопкой пергаментов на краю стола. Цепочка зацепилась за уголок учебника по истории магии, и Шарлотта, едва дыша, потянула за неё.       Мерлин, наконец-то.       Крестик качнулся в воздухе, поблёскивая в свете лампы. Шарлотта поднесла его ближе к глазам, внимательно разглядывая. Цепочка с крупными звеньями, как она и помнила. Серебро, слегка потемневшее от времени. Маленькая фигурка Христа. И… никакой косой перекладины внизу. Чёрточки не было. Она выдохнула — сама не зная, от облегчения или от разочарования. Выходит, не православный. Обычный католический крестик — такой, какие носят на континенте.       Она сжала его в ладони.       И в этот миг что-то произошло.       Это было похоже на удар молнии — только не снаружи, а внутри. Мозг будто взорвался, раскололся на тысячи осколков, которые тут же начали собираться заново, складываясь в картинки, звуки, запахи, имена. Голова затрещала так, что Шарлотта вскрикнула и схватилась за виски свободной рукой. Перед глазами поплыли кадры — обрывочные, хаотичные, как разорванная киноплёнка, которую кто-то пустил задом наперёд.       Она вспомнила всё.       Дневники Миры. Тот самый блокнот в кожаной обложке, который она нашла в заброшенной комнате и жадно читала до рассвета, захлёбываясь от ужаса и отвращения. Почерк тётушки — каллиграфический, элегантный, с завитушками на заглавных буквах — стоял перед глазами так ясно, будто Шарлотта держала дневник в руках прямо сейчас. «Некромантия. Сакральная магия, о которой не положено говорить в высшем обществе». «Я — Ликорис. Переход между двумя мирами». «Я — Мира Лилит Ева Эйвери». Господи, эта женщина считала себя богиней. Нет, не считала — знала. Была убеждена в этом с той же непоколебимостью, с какой солнце встаёт на востоке.       А потом… страница про Аврелия.       «15 июня 1950 года. Предательство родного брата. Аврелий влюбился в грязнокровку… Я не позволю этому случиться. Джеральд будет такого же мнения».       «16 июня 1950 года. Этой ночью Аврелий сдох. Собаке собачья смерть».       Шарлотта застонала, прижимая ладонь ко лбу. Картинки продолжали вспыхивать перед глазами — одна отвратительнее другой. Мира сидит на ногах Аврелия, удерживая его, пока Джеральд душит брата подушкой. «Он истошно кричал, но из-за подушки не было слышно. Кричал, чтобы матушка спасла его…» А потом — нож. Разрезанный живот. Внутренности. И сердце. «Такое тёплое и липкое. Я не сдержалась и начала поглощать его. А вкус! Вкуснее ничего не пробовала!»       Шарлотту затошнило. Она согнулась пополам, хватая ртом воздух, чувствуя, как к горлу подступает желчь. Её тётя съела сердце собственного брата. А её отец — её любимый папенька, который целовал её в лоб перед сном и называл своей Туанеттой, — держал подушку, пока его брат задыхался.       Это ещё не всё. Она вспомнила Лютный переулок — грязную лавку, запах плесени и сушёных трав, скрюченную старуху, которая вцепилась в её ладонь мёртвой хваткой. «Бедняжка! Вижу я, судьба твоя плачевно сложится. Совсем плачевно, Мерлин упаси! Закончишь жизнь свою рано, в любви несчастна будешь! Одинокой будешь, друзей рядом не будет! О, Мерлин, это всё расплата за грехи! За грехи женщины одной!» Старуха шарила по линиям её ладони скрюченным пальцем, а Шарлотта стояла, парализованная ужасом, и не могла вырваться. «Кем же она тебе приходится… Близкая женщина твоего отца, но не жена или любовница… Мерлин! Какая же она гнилая изнутри! Вижу, что красавиц милее неё не было, но внутри…» — «А я знаю, что Вы — шарлатанка!» — выкрикнула тогда Шарлотта, вырывая руку, но в глубине души она знала: старуха не лгала.       И наконец последнее, самое страшное воспоминание. То, что случилось после всего этого. Разговор с отцом. Его лицо — осунувшееся, постаревшее на десять лет за одну секунду. Сыворотка правды, подмешанная в воду. Его признание. Его голос, который она никогда не слышала таким — сломленным, глухим, чужим: «Любопытство убило кошку». Взмах палочки. Вспышка. «Обливиэйт».       Он стёр ей память.       Её собственный отец посмотрел ей в глаза и стёр всё, что она узнала. Всё, что она пережила. Всю боль, весь ужас, всё отвращение — стёр, как ненужную запись с пергамента. Чтобы защитить её? Или чтобы защитить себя?       Шарлотта стояла посреди комнаты, сжимая крестик в кулаке так сильно, что серебро впивалось в ладонь. Её трясло. Мелкой, противной дрожью — от кончиков пальцев до самого позвоночника. В голове стоял звон, как после оглушающего заклятия. Перед глазами всё ещё плыли обрывки картинок: оскал Миры, крик Аврелия, скрюченные пальцы гадалки, вспышка «Обливиэйта». Она чувствовала себя так, будто её вывернули наизнанку, выпотрошили, как Аврелия на полу его собственной спальни, а потом кое-как собрали обратно, перепутав все внутренности.       Она вспомнила всё. Абсолютно всё.       И теперь она не знала, как с этим жить.       Шарлотта стояла посреди комнаты, не в силах пошевелиться. Крестик всё ещё был зажат в кулаке — она чувствовала, как серебро нагрелось от её ладони, но не могла разжать пальцы. Мысли метались, как стая перепуганных птиц, бьющихся о стены черепной коробки.       «Это сон… Тебе кажется... Ты просто устала — долгий день, гости, бабушкины рассказы, дурацкая ссора с Арабеллой, вот мозг и придумывает всякое… Сейчас ты проснёшься — и ничего этого не было!.. Не было дневников, не было Миры, не было Аврелия… Папенька не убийца, папенька не пожиратель смерти, папенька не стирал тебе память... Это всё просто кошмар. Сейчас ты откроешь глаза и всё исчезнет…».       Но глаза уже были открыты.       И кошмар никуда не исчезал.       Она попыталась сделать вдох и не смогла. Воздух застрял где-то в горле, будто невидимая рука сдавила трахею. В глазах потемнело. Шарлотта пошатнулась и оперлась рукой о стол, едва не опрокинув стопку книг. Её трясло — не той дрожью, что бывает от холода, а какой-то внутренней, глубинной вибрацией, которая шла от самого позвоночника и растекалась по конечностям. Она чувствовала себя так, будто её сознание раскололось на две части: одна — та, что помнила, — кричала от ужаса и отвращения, а другая — та, что ещё вчера была нормальной, — пыталась успокоить первую и не могла.       Что ей делать? Что ей, мать вашу, делать?!       Мысли неслись по кругу, как бешеные. Пойти к отцу? Упасть перед ним на колени и потребовать объяснений? Но он уже всё объяснил — два года назад, перед тем как стереть ей память. И что, снова дать ему шанс? Снова позволить заглянуть в её глаза и сделать этот чёртов «Обливиэйт»? Нет. Нет, ни за что.       Пойти к бабушке? Рассказать ей, что её любимый сын — убийца её другого сына? Разбить ей сердце во второй раз? Шарлотта представила лицо Джейн — то самое, которое она видела сегодня в комнате Аврелия: заплаканное, измученное, но всё ещё полное любви. И поняла, что не сможет. Просто не сможет.       Молчать? Сделать вид, что ничего не знает? Жить дальше, улыбаться отцу за завтраком, подставлять щёку для поцелуя, зная, что этими самыми руками он душил собственного брата? Эта мысль вызвала такой приступ тошноты, что Шарлотта согнулась пополам, прижимая ладонь ко рту.       Почему она вообще оказалась в это втянута? Почему она? Она не просила этих тайн! Она не хотела этой правды! Она просто хотела быть обычной девчонкой — ходить на уроки, ссориться с Сириусом Блэком, обсуждать с Валькириями мальчиков и экзамены. Почему судьба — или проклятие, или что там ещё, — решила, что именно она должна расплачиваться за грехи Миры?! Почему именно ей выпало копаться в гнилых тайнах семьи, которые гнили уже не одно десятилетие, а теперь залили её саму по самое горло?!       Она не знала. И от этого незнания было ещё страшнее.       Внезапно дверь приоткрылась, и в комнату заглянул Батлер. Его большие, как теннисные мячи, глаза расширились при виде разгрома, который учинила Шарлотта: книги валялись на полу, пергаменты были разбросаны, ящики стола выдвинуты. Но он, как всегда, не задал лишнего вопроса.       — Маленькая госпожа, — произнёс он своим скрипучим, но мягким голосом, — госпожа Эллин просила передать, что ужин сейчас начнётся. Вам нужно спуститься… — он осёкся, оглядывая комнату. — Почему тут всё раскидано?       Шарлотта дёрнулась. Она не могла идти на ужин. Не сейчас. Не с этими мыслями. Не с этим лицом, на котором, казалось, отпечаталось всё, что она только что вспомнила.       — Батлер, — выдохнула она, и голос её прозвучал так жалобно, что домовик вздрогнул. — Закрой дверь, пожалуйста... Закрой дверь и никому не говори, что я… что я…       Она не закончила. Батлер посмотрел на неё — долгим, понимающим взглядом, тем самым, который она помнила с детства, — и молча закрыл за собой дверь.       Домовой эльф не стал ждать разрешения или приказа. Он просто подошёл и остановился рядом. Шарлотта, всё ещё сжимавшая крестик в побелевших пальцах, дёрнулась ему навстречу и обхватила его руками, прижимаясь лицом к грубой ткани его наволочки. От него пахло кухней, старым деревом и чем-то ещё — тем самым, знакомым с детства запахом, который всегда означал безопасность.       — Батлер… Батлер, я… я вспомнила… всё вспомнила… — её голос звучал сбивчиво, лихорадочно. — Мира… она… она съела его сердце… Аврелия… а папенька… папенька душил его… подушкой… он убил своего брата… а потом… потом он стёр мне память… стёр, как будто я… как будто я пустое место…       Она всхлипнула, но слёз не было — глаза оставались сухими, и от этого было ещё хуже.       — Я схожу с ума… точно схожу… это всё взаправду… не сон… не сон… а я не знаю… не знаю, что делать… что мне делать, Батлер… я не могу… не могу смотреть на него… не могу… а бабушке сказать… нельзя… нельзя ей… она не переживёт… а я… я одна… совсем одна…       Пальцы судорожно вцепились в ткань, будто домовик был единственной опорой посреди рушащегося мира.       — Не говори никому… пожалуйста… пожалуйста-пожалуйста… ты единственный… единственный, кто знает… если папенька узнает, что я вспомнила… он снова… снова сделает это… а я не хочу… не хочу забывать опять… но и помнить не могу… не могу… я с ума сойду… уже… уже схожу…       Батлер не шевелился. Его длинные, костлявые руки по-прежнему лежали на плечах Шарлотты — легко, почти невесомо, но в то же время удивительно твёрдо. Он ждал, пока её дыхание станет хоть немного ровнее, пока дрожь в пальцах утихнет, пока безумный шёпот не сменится тишиной. И только тогда заговорил — негромко, но с той особенной, глуховатой твёрдостью, которая бывает только у тех, кто прожил на свете очень, очень долго.       — Маленькая госпожа, — произнёс он, и его голос, обычно дребезжащий, сейчас звучал почти что торжественно, — я служу роду Эйвери уже очень давно. Я давал клятву ещё основателю рода, Эдмунду I, и с тех пор ни разу её не нарушил. Я не смею рассказывать секреты членов этой семьи никому — ни хозяевам, ни гостям, ни даже другим домовикам. И вам я тоже не расскажу того, что знаю. Я связан по рукам и ногам, маленькая госпожа. Помочь вам я могу очень немного.       Шарлотта подняла на него глаза — красные, воспалённые, но уже не безумные. Она слушала.       — Я не могу рассказать вам о предателях крови, — продолжил Батлер, и в его огромных глазах промелькнуло что-то похожее на боль. — Не могу назвать имён, не могу поведать обстоятельств, не могу подтвердить или опровергнуть то, что вы уже знаете. Таково моё заклятие. Но… — он чуть наклонил голову, и его длинные уши качнулись, — если маленькая госпожа настроена найти ответы сама — я прослежу, чтобы каждая дверь в этом доме была для неё открыта и чтобы никто не поймал её там, где ей быть не положено.       Он замолчал на мгновение, а затем добавил — тише, но с той же непоколебимой уверенностью:       — Я не могу говорить, но я могу слушать и не мешать. Этого мало, я знаю. Но это всё, что у меня есть.       Шарлотта прижала Батлера к себе ещё крепче, уткнувшись лицом в его тощее плечо. Её голос снова сорвался в этот полубезумный, лихорадочный шёпот — быстрый, сбивчивый, прерываемый судорожными вздохами.       — Батлер… миленький… родной мой… что мне делать?.. Я не могу… не могу так… оно всё здесь… всё в голове… крутится… вертится… как будто черви… как будто кто-то скребётся изнутри… я с ума сойду… точно сойду… что мне делать, Батлер, что мне делать…       Домовик осторожно, почти по-отечески погладил её по спине. Его голос звучал тихо и размеренно — так, как говорят с перепуганными детьми, когда те просыпаются от ночного кошмара.       — Тихо, маленькая госпожа, тихо. Послушайте меня. Сейчас вы пойдёте в ванную и долго, пока лицо не перестанет гореть, умоетесь холодной водой. Потом спуститесь на ужин, но вы не будете есть — вы притворитесь больной. Скажете, что вам внезапно стало жарко и душно, что голова немного болит — только не переигрывайте, говорите спокойно. Хозяин Джеральд поймёт. У него в детстве постоянно так было, поэтому он отпустит вас отдыхать, никто не заподозрит…       — Нет! — Шарлотта резко отстранилась, и в её глазах загорелся тот самый опасный, лихорадочный огонь, который Батлер слишком хорошо знал по другим членам этой семьи. — Нет-нет-нет, не спать!.. Я не усну. Я не смогу уснуть, Батлер, там… там всё это снова будет… все эти картинки… лица… крики… Я пойду в Лютный переулок. Туда, где всё началось. К той бабке-гадалке... Я найду её и попрошу амулет — тот самый, помнишь? Она говорила… она говорила, что спасёт меня… что у неё есть оберег… Она знала. Она с самого начала знала, что со мной будет. Я пойду к ней, и она всё исправит.       Батлер побледнел — насколько вообще может побледнеть домовой эльф.       — Маленькая госпожа, нет! Лютный переулок ночью… это слишком опасно! Вы же знаете, кто там бывает. Вы же помните, что случилось с вами в прошлый раз, когда вы оказались там одна. Я не могу вам этого позволить. Если с вами что-то случится…       — Днём я не могу, — перебила она, и в её голосе зазвучала та самая сталь, которую она унаследовала от отца. — Днём я скованна, днём за мной следят — матушка, папенька, Луиза, гости… Меня хватятся через пять минут, не успею я выйти за порог. А ночью… ночью все спят. Ночью никто не узнает. Я быстро, Батлер, туда и обратно!.. Найду её, возьму амулет — и домой. Я справлюсь, я должна справиться… Пожалуйста. Ты же понимаешь!.. Ты единственный, кто понимает.       Батлер ничего не ответил. Он только сдержанно кивнул, но в его огромных глазах читалось то самое выражение, которое Шарлотта помнила с детства: беспокойство, смешанное с абсолютной, непоколебимой преданностью. Он не мог ей помешать, но он мог сделать всё, чтобы она была готова.       Он поднял руку и щёлкнул пальцами. Без палочки — домовые эльфы в ней не нуждались, их магия была другой, глубинной, вплетённой в саму ткань их существа. Разбросанные по полу книги сами собой встали на полки, пергаменты сложились в аккуратную стопку, ящики стола задвинулись. Комната за несколько секунд обрела прежний вид — такой, будто никто здесь не рыдал, не метался в отчаянии и не вспоминал то, что вспоминать не следовало.       Шарлотта надела крестик. Пальцы чуть дрожали, когда она застёгивала цепочку на шее и прятала серебро под ворот платья. Рискованно носить на себе вещь, которая только что вскрыла её память, как консервную банку. Но теперь риск был её вторым именем. Она больше не боялась.       Она зашла в ванную, открыла кран и плеснула в лицо ледяной водой. Холод обжёг кожу, но почти не помог — отёк после слёз уже наливался тяжестью, делая щёки ещё круглее, а веки — припухшими и красными. Она подняла глаза на своё отражение и замерла. Из зеркала на неё смотрела та самая «жирная английская свинья», которую она так ненавидела видеть. Сейчас, когда лицо опухло от рыданий, стало только хуже. Скулы, которые она пыталась сделать острее с помощью выпрямленных волос, теперь казались рыхлыми. Подбородок — слишком мягким. А глаза… глаза были красные, заплаканные, как у загнанного зверька.       «Ненавижу, — пронеслось в голове, и она сама не знала, к кому это относится: к ней самой, к Мире, к отцу, ко всему миру разом. — Ненавижу-ненавижу-ненавижу!..».       Она с силой потёрла лицо полотенцем, будто надеялась стереть с него и отёк, и красноту, и само воспоминание о том, как она выглядит. Не помогло. Тогда она схватила очки и водрузила их на нос. Стёкла были не слишком тёмными, но достаточно, чтобы скрыть красноту глаз за бликами. Маленькая хитрость.       Эйвери спустилась в обеденный зал.       За столом уже собрались все: Джеральд во главе, Эллин по правую руку от него, бабушка Джейн — по левую, а дальше — дядя Маркус, дядя Эшли с Мелиссой, Эдмунд, Арабелла и Луиза. Мест было занято больше обычного — гости явно задержались дольше, чем планировали. Шарлотта скользнула на свободный стул рядом с сестрой и опустила глаза в тарелку.       — Шарлотта, почему ты так долго? — спросила Эллин, и в её голосе прозвучала та самая знакомая нота неодобрения. — Мы даже послали за тобой Батлера.       — Простите, матушка. Зачиталась.       — Ничего страшного, — вмешался Джеральд, и по его лицу скользнула тень улыбки. — У меня хорошая новость: раз уж вечер затянулся, я предложил гостям остаться на ночёвку. Эшли и Мелисса согласились, Маркус с мамой — тоже. Так что завтрак проведём в полном составе.       — Классно, — произнесла Шарлотта ровным, лишённым эмоций голосом.       Она взяла вилку и начала ковыряться в тарелке. Есть не хотелось — кусок не лез в горло, но она заставляла себя хотя бы двигать еду по тарелке, чтобы не привлекать внимания. Прошло минут пять. Разговоры взрослых текли своим чередом — что-то о политике, что-то о ценах на магические ингредиенты, — и Шарлотта поняла, что лучшего момента не будет.       Она отложила вилку и подняла голову.       — Папенька, можно я пойду к себе?       Джеральд нахмурился и оторвался от разговора с Маркусом.       — Что такое? Ты же почти не ела.       — Я не голодна, — она чуть поморщилась и коснулась пальцами виска. — Мне как-то… жарко. И душно. Голова немного болит — не сильно, но неприятно. Наверное, просто устала за день.       Джеральд внимательно посмотрел на неё поверх очков — тем самым взглядом, который, казалось, видел насквозь, — и вдруг усмехнулся уголком губ.       — Знакомое состояние, — произнёс он. — У меня в детстве постоянно так было: жара, духота, голова будто свинцом налита. Всё пройдёт, просто нужно полежать в тишине. Иди, конечно. Если завтра не станет лучше — скажешь мне, я дам тебе зелье от головной боли.       Шарлотта кивнула и, стараясь не встречаться ни с кем взглядом, выскользнула из-за стола. Она шла по коридору, и каждый шаг отдавался в висках глухим, размеренным стуком — как отсчёт времени до того момента, когда дом затихнет и она сможет сделать то, что запланировала.

***

      Вернувшись в комнату, Шарлотта обнаружила её уже прибранной — ни следа недавнего разгрома, ни одной вещи не на своём месте. Батлер поработал на совесть и исчез так же незаметно, как появился. Она была одна.       Эйвери легла в кровать, не снимая платья, и натянула одеяло до самого подбородка. Закрыла глаза. Попыталась дышать ровно — вдох, выдох, вдох, выдох. Сон не шёл. Девочка ворочалась с боку на бок, сминая простыни, но каждый раз, когда веки тяжелели, перед глазами вспыхивали картинки — обрывки воспоминаний, которые она так долго носила в себе, сама того не зная. Подушка. Крик, заглушённый тканью. Руки отца, сжимающие её. И спокойный, почти нежный голос Миры, которое придумало её сознание: «Я не сдержалась и начала поглощать его. А вкус! Вкуснее ничего не пробовала!»       В животе сворачивался тугой, ледяной узел. Не страх даже, а что-то глубже и тяжелее. Ужас пополам с отвращением, скорее всего. Её отец убил человека. Не врага, не на войне и даже не в честном поединке, а собственного брата. Своего младшего брата, который никогда ни на кого не поднимал руку. Который рисовал птиц у окна и верил в Бога. Которого бабушка Джейн до сих пор ждёт, сама не зная, что ждать больше некого.       Мало того — он Пожиратель смерти. Это объясняло всё. Все его слова, все недомолвки, все многозначительные взгляды, которыми они с матушкой обменивались за столом. «Нашу семью это не затронет», «Тебе не стоит читать подобное», «Шарлотта, я сказал: нет». Он не просто адвокат, который защищает тёмных магов по долгу службы. Он — один из них. И он прячет это от неё так же, как прятал правду об Аврелии. За семью печатями. За стиранием памяти.       Шарлотта сжалась в комок, подтянув колени к груди, и обхватила себя руками. Ей было холодно внутри. Там, где раньше жила уверенность, что папенька всемогущ и справедлив, теперь зияла чёрная, выжженная дыра.       «К Валькириям хочу…»       Мысль прозвучала в голове так отчётливо, будто она произнесла её вслух. Марлин, Лили, Мэри… ох, драгоценные девочки. Они бы точно не осудили. Они скорее бы выслушали, обняли и придумали безумный план вместе, и сказали: «Ты не одна, Чарли. Мы рядом с тобой, поэтому мы обязательно справимся со всем».       Но их здесь не было и рассказать им она не могла. Ни им, ни бабушке, ни Луизе, ни Эдмунду. Никому. Эта тайна была слишком опасной — она прилипла к ней, как проклятие, и любого, кто приблизится, могла затянуть следом. Шарлотта Эйвери была обречена продолжить эту войну в одиночку без союзников. Только она и правда, которую она не просила.       Был бы у неё принц из сказок. Ну, знаете… такой, который появляется в самый тёмный час, берёт за руку и говорит: «Я с тобой. Мы пройдём через это вместе». Который не боится ни драконов, ни проклятий, ни тёмных тайн. Который просто… рядом.       Хах.       Шарлотта горько усмехнулась в подушку. Принц. Сказки. Её отец человека убил, память стёр ей, семья замешана в таком дерьме, что никакой принц не отмоет. А она лежит тут и мечтает о чём? О мальчике, который спасёт её от беды? Как будто она беспомощная принцесса из дурацкого романа, которую нужно тащить за руку из башни. Нет уж. У неё нет принца. Вместо принца у неё есть крестик на шее, безумный, но опасный план и целая ночь впереди.       И всё же… как бы она ни убеждала себя в обратном, как бы ни ругала себя за глупые мысли…       …ей не справиться одной.       Она чувствовала это где-то глубоко внутри — в том самом месте, где сворачивался ледяной узел. Лотти могла сколько угодно строить из себя сильную, но правда была проста: она всего лишь четырнадцатилетняя девчонка, которая узнала слишком много для своего возраста. И ей нужен был кто-то. Не обязательно принц, к слову. Просто кто-то, кому можно довериться, потому что ни за что не предаст, возьмёт её за руку и скажет: «Ты не одна».       Преданный как пёс.

***

      Спустя несколько часов Шарлотта проснулась от осторожного прикосновения к плечу. Она не помнила, как уснула — кажется, провалилась в тяжёлое, мутное забытьё где-то на грани между сном и бодрствованием, так и не раздевшись и не погасив лампу. Теперь лампа была погашена, а на тумбочке стоял керосиновый фонарь, отбрасывая на стены дрожащие оранжевые блики.       Батлер стоял рядом. В одной руке он держал её волшебную палочку, в другой — аккуратно сложенную мантию. Не ту, в которой она щеголяла перед гостями, а совершенно обычную, тёмно-серую, без единой вышивки или украшения — такую, какую могла бы носить любая волшебница из среднего класса, не привлекая к себе лишнего внимания. Шарлотта удивлённо коснулась ткани: плотная, добротная, но совершенно неброская. Интересно, откуда Батлер её нашёл? Может, из старых вещей, забытых кем-то из дальних родственников? А может, у домовиков были свои секреты, о которых хозяевам знать не полагалось.       — Спасибо, — прошептала она, и в этом коротком слове было больше чувства, чем в любых длинных речах. Она подалась вперёд и крепко, искренне, обняла домовика. Не как хозяйка слугу, а как человека, который внезапно понял, что он не один.       Батлер чуть дрогнул, но не отстранился. Он только тихо произнёс:       — Я рад служить вам, маленькая госпожа… В кабинете для игры в карты есть камин для передвижения. Сейчас там никого, я лично проверил.       Он протянул ей небольшую мешковатую сумку на одно плечо. Внутри лежали два мешочка летучего пороха.       — Один — чтобы переместиться сейчас. Второй — чтобы вернуться. Я верю в вас, маленькая госпожа. И пожалуйста… будьте осторожны.       Шарлотта ещё раз крепко обняла Батлера, прижимаясь к нему всем телом, будто пыталась впитать частицу его спокойствия и вековой мудрости. Потом отпустила, подхватила сумку, накинула мантию и бесшумно выскользнула за дверь.       Идти пришлось через полдома — мимо тёмных коридоров, спящих портретов и гостевых спален, где сейчас видели сны Эшли с Мелиссой, Маркус, бабушка Джейн и её кузены. Шарлотта ступала осторожно, зная наизусть каждую скрипучую половицу — в детстве это знание помогало ей таскать с кухни вишнёвые пироги, а теперь служило куда более опасной цели.       Кабинет для игры в карты располагался в боковом крыле, подальше от основных спален. Джеральд обожал эту комнату, хоть и заходил сюда редко, только когда в Эйвери-мэноре устраивали светские рауты. Тогда он собирал за этим столом старых приятелей, разливал огневиски и с азартным блеском в глазах обыгрывал их одну партию за другой, сгребая к себе горстки галеонов. «Никогда не играй с отцом в карты, — сказала ей как-то матушка, наблюдавшая за очередным его триумфом. — Он даже собственного брата обчистит до нитки и не поморщится». Тогда Шарлотта посмеялась. Теперь эта фраза отдавала горечью.       Эйвери приоткрыла дверь и скользнула внутрь. В кабинете было темно и тихо. Лунный свет падал на зелёное сукно карточного стола, пустые бокалы, оставшиеся с прошлого раза и массивный камин из тёмного камня. Шарлотта подошла к камину. Пальцы нащупали в сумке первый мешочек с летучим порохом — доза была отмеряна ровно такая, какая требовалась для неё одной. Батлер знал своё дело.       Она развязала мешочек, набрала в ладонь горстку мерцающего порошка и шагнула в холодный зев камина.       — Лютный переулок, — произнесла она чётко и бросила порох вниз.       Мир вокруг Чарли исчез в ослепительной вспышке зелёного пламени. На мгновение всё её тело потеряло вес, растворилось в вихре искр и пепла, а в ушах зашумело так, будто она нырнула в водоворот. Мелькнули смазанные очертания чужих каминов, чьих-то гостиных, всполохи света и так же внезапно её выбросило наружу, на холодный каменный пол.       Она оказалась в Лютном переулке.       Шарлотта поднялась, отряхивая с мантии сажу. Лицо было чумазым, на руках — серые разводы, но это сейчас волновало её меньше всего. Она быстро огляделась, пытаясь понять, куда именно её вынесло: это был узкий, тёмный проулок, зажатый между двумя покосившимися зданиями. Где-то впереди, за поворотом, слышался шум — не тихий, какой бывает ночью в приличных кварталах, а густой, многоголосый, пульсирующий, как нарыв. Лютный переулок не спал. Он, признаться честно, никогда не спал, но ночью здесь кипела жизнь — если это можно вообще было назвать жизнью.       Шарлотта вышла на оживлённую улицу и замерла, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.       Мерлин, это вообще законно?       Первое, что ударило в нос — запах. Смесь прокисшего алкоголя, гниющего мяса, рвоты, дешёвых благовоний и чего-то сладковато-приторного, похожего на разлагающуюся плоть. Прямо перед ней, в витрине покосившейся лавки с надписью «Ингредиенты для зелий. Свежее. Дёшево», лежала груда внутренностей — чьих-то, она не хотела знать, чьих именно. Печень, лёгкие, ещё что-то, покрытое зеленоватой слизью. Рядом, в банках с мутным раствором, плавали глаза — десятки глаз, больших и маленьких, человеческих и не совсем. Один из них дёрнулся, следя за ней, и Шарлотта отшатнулась.       Чуть дальше, в подворотне, двое волшебников в грязных мантиях торговались над деревянным ящиком. Крышка была приоткрыта, и изнутри доносился слабый, жалобный писк. Шарлотта не стала всматриваться. Она прошла мимо, чувствуя, как к горлу подступает желчь.       Бордели здесь не прятались, а наоборот — выставляли себя напоказ с той же бесстыдной откровенностью, с какой лавки хвастались своими товарами. Из распахнутых дверей одного из них доносилась хриплая музыка, и на пороге, прислонившись к косяку, стояла женщина — вампирша, судя по мертвенно-бледной коже и алым глазам. Она лениво помахала Шарлотте рукой.       — Малышка, не рановато ли тебе гулять одной? — пропела она, обнажая клыки. — Заходи, у нас сегодня скидки.       Шарлотта молча прошла мимо, стараясь не встречаться с ней взглядом. Четырнадцатилетняя девчонка в борделе? Интересно, с кем она собирается там развлекаться?       У следующего прилавка, грубо сколоченного из досок, толпились люди — нет, не люди: тёмные маги, отребье, те, кому не было места в приличном обществе. Они разглядывали ассортимент: амулеты из костей, засохшие эмбрионы в банках, чьи-то отрубленные пальцы, нанизанные на верёвку, как бусы. Продавец — беззубый старик с татуировкой черепа на лысом черепе — громко расхваливал «настоящий перстень повешенного, с пальца снятый лично, пока тот ещё дёргался».       В углу, у сточной канавы, скорчилась фигура в лохмотьях — не то пьяный, не то мёртвый. Над ним уже кружили жирные, с лоснящейся шерстью крысы. Никто не обращал на них внимания.       И повсюду были люди. Лютный переулок ночью кишел ими, как труп кишит червями. Днём здесь было тише, потому что тогда здешние обитатели отсыпались, прятались от солнечного света, делали свои тёмные дела в подвалах и за закрытыми дверями. Но ночью жизнь бурлила в пять раз активнее: открывались лавки, о которых не знало Министерство магии, выходили на охоту вампиры, заключались сделки, за которые можно было угодить прямиком в Азкабан. Никто никого не боялся — или, наоборот, все боялись друг друга ровно настолько, чтобы не расслабляться ни на секунду.       Шарлотта поправила капюшон мантии и пошла вперёд, вглядываясь в вывески. Где-то здесь, в этом лабиринте порока, пряталась та самая старуха. И она должна была её найти.       Чарли пробиралась сквозь толпу, стараясь не встречаться ни с кем взглядом и не задерживаться подолгу на одном месте. Она уже почти миновала самый оживлённый участок улицы, как вдруг её внимание привлекла лавка, мимо которой она проходила. Не лавка даже — скорее, развал, грубо сколоченный прилавок, за которым громоздились самые разнообразные тёмные артефакты: зачарованные кинжалы с тёмными рукоятями, амулеты из кости, пузырьки с мутными зельями, связки сушёных летучих мышей и что-то, подозрительно напоминающее человеческие зубы, нанизанные на нитку.       Но взгляд Шарлотты зацепился не за всё это. Посреди прилавка, на потемневшей бархатной подушечке, лежал небольшой кошелёк — на первый взгляд, совершенно обычный, из тёмной кожи, с серебряной застёжкой. Однако присмотревшись, она заметила кое-что необычное: края кошелька были усажены крошечными, острыми, как иглы, зубками. Надпись на криво приклеенной табличке гласила: «Клыкастый бумажник. Против воришек. Укусит любого, кто посмеет залезть в ваш карман без спроса».       Шарлотта невольно задержалась. Было бы неплохо завести такой. Особенно сейчас — когда она таскает с собой вещи, которые не должны попасть в чужие руки. Да и вообще, вещь полезная: в Хогвартсе может кто-то шарит по чужим сумкам, а с таким бумажником ни один воришка не останется безнаказанным.       Она слишком поздно поняла, что её задержка не осталась незамеченной.       — О, мадемуазель! — раздался скрипучий, вкрадчивый голос с сильным французским акцентом. — Какая прелестная юная леди почтила своим вниманием мою скромную лавку! И как же вы прекрасны сегодня! Эти глаза — чистый изумруд! Эта кожа — словно фарфор! Вы, должно быть, из благородной семьи, не так ли? Я сразу вижу породу. Сразу!       Шарлотта подняла голову. Продавец — тощий, вертлявый мужчина с жидкими усиками и бегающими глазками — уже выбирался из-за прилавка, потирая руки. Одет он был в нечто среднее между мантией и сюртуком, заляпанное чем-то тёмным и жирным, а на шее у него болтался амулет в виде высушенной лапки какого-то мелкого существа. От него пахло чесноком, старым табаком и ещё чем-то сладковато-гнилостным.       — Вы засмотрелись на мой клыкастый бумажник, да? О, отличный выбор, мадемуазель! Отличный! Ручная работа, чистейшая магия, ни один вор не уйдёт с пальцами! — он схватил кошелёк с прилавка и поднёс его почти к самому лицу Шарлотты. Бумажник клацнул зубками, и девочка невольно отшатнулась. — Видите? Уже признал хозяйку! Он ваш, всего за пятнадцать галеонов! Или, может, десять? Для такой красавицы — десять! Это же даром!       — Я просто смотрела, — сухо ответила Шарлотта, отступая на шаг.       — Смотрели? — продавец всплеснул руками, будто его смертельно оскорбили. — На такой товар не смотрят, мадемуазель! Его покупают! Или, может, вас интересует что-то другое? У меня есть всё! ВСЁ! Амулеты от сглаза, приворотные зелья, гарантированный результат за три дня, — он понизил голос до заговорщического шёпота, — могу даже предложить кое-что поинтереснее. Ингредиенты для тех заклинаний, о которых в Министерстве даже не слышали. Или, может, яд? У меня есть отличный яд — без вкуса, без запаха, растворяется в вине за секунду. Ваш муж, скажем, слишком поздно возвращается домой? Или надоедливый родственник? Один глоток — и всё, вдова, мои соболезнования!       Он осклабился, показав жёлтые, кривые зубы. Чарли сделала ещё шаг назад, чувствуя, как внутри закипает смесь страха и отвращения. Да какой муж?! Ей четырнадцать!       — Я сказала: я просто смотрела, — её голос прозвучал холоднее, чем она рассчитывала.       Но продавец не унимался. Он обошёл прилавок и теперь стоял так близко, что она чувствовала его дыхание — кислое, с примесью дешёвого огневиски.       — Не стесняйтесь, мадемуазель! У меня нюх на благородных особ! Вы ведь не из этих мест, нет? Я сразу понял. Кожа слишком чистая. Осанка слишком прямая. Пальцы без мозолей — такие пальцы никогда не держали ничего тяжелее чайной чашки, да?       Шарлотта не ответила. Она чувствовала, как вокруг начинает сгущаться атмосфера. Люди — те самые, что торговались у соседних прилавков, — начали оборачиваться. До неё донёсся приглушённый шёпот:       — Глянь-ка, какая чистенькая.       — Не местная. Сразу видно.       — Интересно, что такая птичка забыла в нашей помойке?       — Может, заблудилась? Или сбежала от папочки?       Кто-то хмыкнул, а кто-то присвистнул. Шарлотта кожей чувствовала их липкие, оценивающие, голодные взгляды. Не все здесь были людьми в полном смысле этого слова: вампирша, которую она видела у борделя, теперь стояла чуть поодаль, прислонившись к стене, и лениво разглядывала её когти, но Шарлотта готова была поклясться, что она тоже наблюдает. А в тени, у сточной канавы, какая-то скрюченная фигура в капюшоне медленно подняла голову.       Продавец тем временем продолжал:       — Может, вам нужна защита, мадемуазель? — он потянулся к прилавку и выхватил оттуда какую-то костяную подвеску на грязном шнурке. — Вот! Амулет от тёмных сил! Носил его сам… ну, неважно, кто носил. Важно, что он работает! Всего пять галеонов — и ваша душа в безопасности! Или, может, — он понизил голос до шёпота и подался вперёд, — вам нужно кое-что другое? Я вижу, вы не из робких. Пришли в Лютный ночью, одна, без охраны… Наверняка ищете что-то особенное. Что-то, о чём не расскажешь в приличном обществе. У меня есть ВСЁ, мадемуазель. ВСЁ. Даже то, за что дают пожизненное в Азкабане, — он мерзко ухмыльнулся, — а может, и два пожизненных. Но для такой красавицы — никаких вопросов! Только деньги вперёд.       Шарлотта чувствовала, как вокруг неё сжимается кольцо. Люди подходили ближе — не прямо, а как бы невзначай, делая вид, что разглядывают товар на соседних прилавках. Но она видела их взгляды. Слышала их шёпот. И понимала: ещё немного и просто уйти отсюда она уже не сможет.       Внутри девушки закипела ярость, которая всегда приходила на смену страху. Страх делал её уязвимой, а ярость — опасной. И сейчас она была готова взорваться.       — Вы себе всё придумали! — резко бросила она, и её голос прозвучал громче, чем она рассчитывала. Несколько голов в толпе повернулись в её сторону. — Я действительно просто смотрела! Я не обязана перед вами отчитываться! И уж тем более я не собираюсь покупать ваш дурацкий бумажник, ваш вонючий амулет и ваше… ваше… — она запнулась, подбирая слово, — ваше барахло! Отойдите от меня!       Продавец на мгновение опешил — видимо, не ожидал отпора от хрупкой девчонки в дешёвой мантии. Но Шарлотта уже не смотрела на него. Она резко развернулась на каблуках и двинулась прочь, пытаясь протолкаться сквозь толпу, которая внезапно стала слишком плотной. Люди расступались перед ней неохотно, с ленцой, будто раздумывая: пропустить или придержать, развлечься или отпустить восвояси.       Жалкое отребье.       Она — Шарлотта Эйвери! Аристократка! Её род уходит корнями в такие глубины истории, что этим людишкам и не снилось! Она выросла в золоте, среди фамильного серебра и старинных гобеленов! Её отец — гроза Визенгамота, человек, перед которым трепещут министерские чиновники! А этот… этот грязный, вонючий торговец, у которого под ногтями больше грязи, чем у домового эльфа после уборки, смеет навязывать ей свой товар? Смеет шептать ей про яды и приворотные зелья, будто она какая-то дешёвка, готовая за десять галеонов отравить неверного мужа?!       Пошёл к черту! Все они — к черту! Весь этот Лютный переулок с его борделями, органами в банках и вампиршами на пороге! Она найдёт эту проклятую гадалку, получит свой амулет и уберётся отсюда, и ноги её больше здесь не будет!       Она почти пробилась сквозь толпу, когда дорогу ей преградила пара — мужчина и женщина, оба в грязных мантиях с капюшонами. Мужчина преградил ей путь, раскинув руки, и гнусно ухмыльнулся. Женщина молча встала сбоку, отрезая путь к отступлению. Шарлотта замерла, чувствуя, как ярость мгновенно сменяется ледяным ужасом. Она дёрнулась было к палочке, спрятанной во внутреннем кармане мантии, и в этот самый момент чья-то тяжёлая рука схватила её за плечо и с силой рванула в сторону, отводя от той пары.       Шарлотта закричала. Не тонко, а так, как кричали старшекурсники в гостиной Гриффиндора, когда проигрывали в карты или спорили из-за квиддича.       — Отпусти меня, урод! Руки убрал, слышишь?! Я тебе сейчас такую порчу наведу, что вся твоя семейка до седьмого колена будет икать кровью! Ты вообще знаешь, кто я?! Да я тебя в такое дерьмо закопаю, что твои же дружки будут делать вид, что никогда тебя не знали!       Мужчина не отвечал. Он тащил её куда-то в сторону от главной улицы, в узкий проулок между двумя покосившимися зданиями, и его хватка была железной. Он сжимал именно правую руку — Шарлотта дёрнулась было левой к карману, где лежала палочка, но под таким углом достать её было невозможно. Она попыталась пнуть его — сначала в голень, потом в колено, — но мужчина лишь чуть ускорил шаг, будто отмахиваясь от назойливой мухи.       — Ты что, глухой?! Отпусти! Я прокляну тебя! Я прокляну всю твою родословную до десятого колена! Твои правнуки будут рождаться с рыбьими хвостами! Твои внуки будут есть беззубыми ртами! Твоя жена…       Мужчина резко остановился. Они стояли у задней стены какой-то старой лавки — тёмной, с заколоченными окнами и выцветшей вывеской, надпись на которой давно стёрлась. Здесь было тихо, только где-то вдалеке всё ещё гудела толпа, да крысы шуршали в куче мусора у стены. Мужчина развернул Шарлотту к себе лицом — не грубо, но твёрдо, всё ещё удерживая за плечо.       — Ты — дочь Джеральда Эйвери? — спросил он низким, глухим голосом.       Шарлотта замерла на полуслове. Потом вскинула подбородок — насколько это было возможно, когда тебя держат за плечо, как провинившегося котёнка, — и выпалила:       — Да! И если ты сейчас же меня не отпустишь, он тебе зад надерет так, что ты неделю сидеть не сможешь! У него связи в Министерстве! Он адвокат! Он…       Мужчина вздохнул. Тяжело, устало, как вздыхают люди, которые имеют дело с невыносимыми детьми уже не первый десяток лет.       — У меня нет злого умысла, девочка. И зад мой, уж поверь, переживал куда более серьёзные угрозы, чем обещания четырнадцатилетней аристократки.       Он отпустил её плечо и, прежде чем Шарлотта успела рвануть прочь, откинул капюшон.       — Моё имя — Авраам.