Мемуары аристократки

      Шарлотта замерла на долю секунды — ровно настолько, чтобы разглядеть лицо незнакомца в тусклом свете, падавшем из единственного окна над их головами. Длинные чёрные волосы, чуть ниже плеч, едва волнистые, будто он никогда не пользовался расчёской, а просто позволял ветру делать с ними что угодно. Кожа бледная, почти мертвенная. Должно быть, он редко бывал на солнце. Глаза — чёрные, глубокие, с лёгким косоглазием, которое делало его взгляд чуть расфокусированным, будто он смотрел одновременно и на неё, и куда-то сквозь неё. Черты лица — острые, резкие, словно высеченные из камня неумелым, но старательным скульптором. А через левый глаз, пересекая бровь и спускаясь к скуле, тянулся старый, побелевший от времени шрам.       Шарлотта моргнула. Сердце пропустило удар.       На мгновение ей показалось, что перед ней стоит оживший портрет Аваритиуса Эйвери, основатель рода. Тот самый, что висел в галерее Эйвери-мэнора — в тяжёлой золочёной раме, с холодными голубыми глазами и тем самым шрамом, пересекающим бровь. Она помнила этот портрет с детства: он всегда пугал её, этот мрачный человек с кинжалом на поясе и взглядом, который, казалось, преследовал её, куда бы она ни отошла. Тот самый, что придумал убивать предателей крови и сбрасывать их в братскую могилу.       Но глаза… глаза были другие. У Аваритиуса они были голубые, ледяные, пронзительные. А у этого человека — чёрные, как омут. И всё же сходство было таким ошеломляющим, что у Шарлотты перехватило дыхание.       В следующую секунду оцепенение схлынуло, и его место заняла чистая, незамутнённая ярость.       — Плевать мне, как тебя там зовут! — заорала она, вырываясь. — Хоть Авраам, хоть Генрих VIII, хоть сам Мерлин во плоти! Ты не имеешь права меня хватать! Ты не имеешь права меня куда-то тащить! Я тебе сейчас покажу, где раки зимуют! Я тебе такое устрою, что ты до конца жизни будешь заикаться при слове «Эйвери»!       Она снова дёрнулась к палочке, но Авраам перехватил её запястье — не грубо, но крепко.       — Тише! — его голос прозвучал резко, почти умоляюще. — Ради всего святого, замолчи! Ты орёшь на весь Лютный переулок так, что тебя слышно, наверное, уже в Косом! Ты вообще понимаешь, где находишься?!       — Понимаю! — огрызнулась она, всё ещё пытаясь вырваться. — Именно поэтому я и ору! Чтобы кто-нибудь вызвал мракоборцев и тебя…       — Мракоборцев? — он горько усмехнулся. — Девочка, в Лютном переулке нет мракоборцев. Здесь есть только те, кто сдаст тебя твоему же отцу, и те, кто сделает кое-что похуже, прежде чем он успеет прийти. А здесь могут быть его знакомые. Ты меня понимаешь? Знакомые твоего отца, которые с радостью сообщат ему, что его драгоценная дочь разгуливает по Лютному ночью, одна, в дешёвой мантии, и орёт на каждом углу свою фамилию! Ты этого хочешь?       — Плевать! — выкрикнула Шарлотта, и её голос сорвался на высокой ноте. — Плевать мне, узнает он или нет! Это лучше, чем если меня убьют в какой-нибудь подворотне и мой труп найдут только через неделю, когда крысы уже…       — Я не хочу тебя убивать, — перебил её Авраам. Его голос звучал ровно, но в нём слышалось плохо скрываемое напряжение. — Наоборот, я хочу помочь тебе. Пойми ты уже.       Шарлотта замерла. На одно короткое мгновение в переулке стало тихо, только где-то вдалеке всё ещё гудела толпа да шуршали крысы в мусорной куче. А потом она выдохнула — не облегчённо, а зло, яростно, с той самой интонацией, которую она унаследовала от отца и которую терпеть не могла матушка:       — Какого хрена ты вообще решил, что мне нужна твоя помощь?! Я тебя первый раз в жизни вижу! Ты хватаешь меня посреди улицы, тащишь куда-то, как мешок с картошкой, а теперь заявляешь, что хочешь помочь?! Ты кто вообще такой?!       — Сейчас узнаешь, — отрезал Авраам и, не отпуская её запястья, потянул за собой к двери лавки. — Зайдём внутрь, там намного безопаснее, потому что здесь слишком много ушей.       — Никуда я с тобой не пойду! — Шарлотта упёрлась каблуками в мостовую и, когда он сделал ещё один шаг, с силой пнула его в колено.       — Блять! — Авраам согнулся, хватаясь за ушибленное место, и на его лице промелькнуло выражение, которое Шарлотта никак не ожидала увидеть у этого мрачного, пугающего человека: смесь боли, раздражения и… чего-то, подозрительно похожего на узнавание. — Ты не только внешностью копия своего отца, — процедил он сквозь зубы. — У тебя ещё и его манеры!.. И его характер. И… и его дурацкая привычка пинаться, когда что-то идёт не по-твоему. Джеральд в твоём возрасте делал ровно то же самое.       Шарлотта упёрла руки в бока — точь-в-точь как матушка в минуты праведного гнева, — и выпалила, даже не задумываясь о том, насколько абсурдно звучат её слова:       — Если моего отца в детстве точно так же хватал какой-нибудь педофил, тащил в тёмный переулок и заманивал куда-то пойти с ним, то я вообще не удивлена, почему он пинался! Пошёл вон! Я никуда с тобой не пойду!       Авраам замер. Его чёрные глаза на мгновение расширились. Он открыл рот, закрыл, снова открыл. На его лице отразилась такая сложная гамма эмоций — изумление, недоверие, что-то ещё, чему Шарлотта не могла подобрать названия, — что она невольно отступила на полшага.       — Педофил? — переспросил он таким тоном, будто пробовал это слово на вкус и оно оказалось горьким. — Ты думаешь, я… — он осёкся. — Постой. Ты сказала, что я заманиваю тебя куда-то пойти и думаешь, я — педофил, который схватил тебя на улице среди ночи в Лютном переулке и теперь пытаюсь затащить в тёмную лавку?..       — Именно это я и сказала, — отрезала Шарлотта. — И если ты думаешь, что я…       — Девочка, — перебил он, и в его голосе зазвучало что-то новое — не угроза, не раздражение, а почти что… усталая ирония? — Я понятия не имею, как тебя зовут. Я не знаю твоего имени. Вообще. Единственное, что мне известно — ты дочь Джеральда. И это всё.       Шарлотта замерла, и её праведный гнев на мгновение уступил место замешательству.       — Погоди. Ты хочешь сказать, что ты как-то узнал, что я — дочь Джеральда Эйвери, но не знаешь, как меня зовут?       — Именно, — кивнул Авраам. — Твоё лицо. У тебя его лицо. Его глаза, его нос, его выражение лица, когда ты злишься — у него было точно такое же. Я увидел тебя в толпе и понял: ты — его дочь. Но имени твоего я не знаю. Мне оно неизвестно. И, поверь, — он чуть поморщился, потирая ушибленное колено, — если бы я был педофилом, я бы выбрал жертву, которая не пинается с такой точностью. У тебя, кстати, отличный удар. Джеральд бы гордился.       Шарлотта прищурилась. Она всё ещё стояла в боевой стойке — ноги на ширине плеч, правая рука наготове, чтобы в любой момент выхватить палочку, левая сжата в кулак. Ушибленное колено Авраама служило отличным напоминанием о том, что с ней шутки плохи, но она прекрасно понимала: если этот человек действительно захочет причинить ей вред, её удар в колено его не остановит.       — Ладно, — произнесла она, всё ещё не опуская кулаков. — Допустим, ты не педофил. Допустим, ты действительно знаешь моего отца. Допустим, ты действительно хочешь помочь. Но с какой стати я должна тебе верить? — она вскинула подбородок. — Дай мне гарантию, что со мной всё будет хорошо, если я зайду в твою лавку. Прямо сейчас!       Авраам посмотрел на неё долгим, усталым взглядом человека, который за одну ночь постарел лет на десять. Потом вздохнул и сунул руку в складки своей мантии.       Шарлотта напряглась, готовая ко всему — к амулету, к ножу, к заклинанию. Но вместо этого он достал палочку. Свою собственную. Длинную, тёмного дерева, с потёртой рукоятью, которая явно побывала во многих передрягах. Он перехватил её за кончик — тот, из которого вылетали заклинания, — и протянул Шарлотте рукоятью вперёд.       — Держи, — сказал он. — Это в качестве аванса. Пока ты держишь мою палочку, я не могу колдовать. Ты — можешь, я — нет. Хотя, по закону магической Британии ты не можешь из-за того, что несовершеннолетняя, но кого вообще волнуют законы на территории Лютного переулка?.. В общем, если я сделаю что-то, что тебе не понравится, — ты можешь проклясть меня моей же собственной палочкой. Думаю, это достаточно конкретная гарантия.       Шарлотта уставилась на палочку, потом на Авраама, потом снова на палочку. Волшебник, добровольно отдающий свою палочку незнакомому человеку — это было… неслыханно. Палочка была не просто инструментом. Она была оружием, защитой, частью души волшебника. Отдать её в чужие руки — всё равно что раздеться догола посреди улицы и сказать: «Ну, давай, бей». Это был жест либо абсолютного доверия, либо абсолютного безумия. И Шарлотта пока не знала, какой из вариантов хуже.       Она медленно, всё ещё ожидая подвоха, протянула руку и взяла палочку. Та была тёплой на ощупь — должно быть, нагрелась от тела хозяина. Пальцы сомкнулись на рукояти, и Шарлотта почувствовала лёгкое покалывание — палочка признала её, но неохотно, как признают временного союзника, которому не до конца доверяют.       — Если ты попытаешься отнять её у меня, — предупредила она, — я превращу тебя во что-нибудь очень маленькое и очень склизкое. Например, в жабу. У меня есть опыт общения с жабами.       — Не сомневаюсь, — сухо ответил Авраам. — А теперь, если ты закончила угрожать, можем мы наконец зайти внутрь? Моё колено, знаешь ли, до сих пор болит.       Шарлотта покосилась на вывеску над дверью лавки. Та была старая, выцветшая, с облупившейся краской, но надпись всё ещё можно было разобрать: «Эзотерический магазин». Ниже, более мелкими буквами: «Амулеты. Карты. Ясновидение. Индивидуальный подход». Никакого имени владельца или уточнений.       Она перевела взгляд на дверь, потом на Авраама, потом на палочку в своей руке. Всё это попахивало какой-то ловушкой — слишком уж легко он отдал ей своё оружие, слишком уж настойчиво звал внутрь. Но с другой стороны… у неё была его палочка. У неё была своя палочка, спрятанная в кармане мантии. И у неё было отвратительное, липкое чувство, что этот странный, пугающий человек со шрамом на глазу знает о её семье куда больше, чем говорит.       — Ладно, — сказала она, глубоко вздохнув. — Я зайду. Но если хоть что-то пойдёт не так — ты пожалеешь, что вообще родился на свет.       — Если бы ты представила себе, сколько раз я жалел о своём рождении, — произнёс он, — ты бы даже сосчитать не могла. У тебя пальцев на руках не хватит, да и на ногах тоже. Даже если бы ты считала вместе с кем-то ещё…       Шарлотта нахмурилась. Что это ещё за дешёвые приёмы? Давит на жалость? Пытается выставить себя несчастной жертвой, чтобы она расслабилась и потеряла бдительность? Ну уж нет. Она слишком хорошо знала этот трюк — Лейла в Шармбатоне тоже начинала с жалостливых вздохов и трагических признаний, а закончилось всё ножницами в гостиной и мёртвой Жаклин на ковре. Пусть не надеется, она не купится.       Авраам первым шагнул к двери лавки. Та отворилась с тихим, протяжным скрипом — явно несмазанные петли, — и он, прежде чем войти, бросил через плечо:       — Только тихо, пожалуйста… Очень тихо.       Шарлотта хотела было съязвить — что-то про то, что она не слон и умеет ходить бесшумно, спасибо большое, — но что-то в его тоне остановило её. Он не приказывал, а просил, и в этой просьбе слышался настоящий, неподдельный страх — не перед ней, а перед кем-то (или чем-то), что находилось внутри этой лавки.       Она вошла следом, аккуратно прикрыв за собой дверь. Внутри было темно, только тусклый свет единственной масляной лампы на столе выхватывал из мрака очертания предметов: стеллажи, уставленные книгами и амулетами, пучки сушёных трав, свисающие с потолка, какие-то банки с мутным содержимым, хрустальный шар, покрытый слоем пыли. В углу тикали старые напольные часы — стрелки на них застыли на без четверти двенадцать и, кажется, не двигались уже много лет. Воздух был густым от запаха благовоний, старой бумаги и чего-то ещё — сладковатого, похожего на ладан.       Авраам опустился в массивное деревянное кресло с высокой спинкой — такое, в каких, наверное, сидели ещё средневековые алхимики, — и жестом пригласил Шарлотту сесть напротив. Она села, положив его палочку на стол перед собой — так, чтобы он видел: она здесь, под рукой, и она готова пустить её в ход.       — Ну, для начала, — произнёс он, сцепив пальцы в замок, — может, представишься? По-нормальному, без криков и пинков.       Шарлотта выпрямила спину, сложила руки на коленях и заговорила ледяным, безупречно вежливым тоном, который на самом деле был куда оскорбительнее любого крика:       — Шарлотта Джейн Эйвери Вторая, дочь Джеральда Фрэнсиса Эйвери и Эллин Эйвери, урождённой Вильре. Студентка Хогвартса, факультет Гриффиндор. В прошлом учебном году проходила обучение по обмену в Академии Шармбатон, факультет Ардор. Есть младшая сестра — Луиза Эйвери. Домашние питомцы: сова Лолита, жаба Жаклин — покойная, — её голос дрогнул только на последнем слове, но она тут же взяла себя в руки. — Что ещё вам угодно знать? Группу крови? Любимый сорт чая? Размер обуви? Могу также сообщить, что по гороскопу я Козерог, а мой любимый цвет — вишнёвый. Это достаточно для знакомства, или желаете полную биографию в письменном виде?       Авраам, который как раз наливал себе воду из стоявшего на столе кувшина, внезапно поперхнулся. Да так сильно, что вода пролилась на стол, а сам он закашлялся, прижимая ладонь к груди. Шарлотта нахмурилась. Это было не просто удивление, а шок — самый настоящий, неподдельный, такой, какой невозможно подделать. Его чёрные глаза расширились, а побелевшие пальцы сжали край стола.       — Шарлотта? — переспросил он, и его голос прозвучал странно, хрипло. — Твоё имя — Шарлотта? Вторая?       — Нет, блять, Жанна д’Арк явилась! — воскликнула Шарлотта, всплеснув руками с тем самым драматизмом, который она явно унаследовала от матери. — Спасите, люди добрые, святая дева снизошла до Лютного переулка!.. А нет, простите, не Жанна д’Арк… — она прищурилась, выдержала паузу ровно настолько, чтобы собеседник успел открыть рот, и продолжила с убийственным сарказмом: — Анна Болейн собственной персоной! Она как раз была второй женой короля, а я — Шарлотта Вторая. Символично так, что сдохнуть можно. Прямо как она. Только я, в отличие от неё, голову терять не собираюсь. По крайней мере, не сегодня!       Авраам, всё ещё не до конца оправившийся от кашля, поднял на неё взгляд и нахмурился:       — Не ругайся матом, ты ещё слишком юна для таких выражений.       Шарлотта закатила глаза так выразительно, что это могло бы считаться отдельным видом искусства.       — Ой, да иди ты, — отмахнулась она. — Ты сам минуту назад выругался, когда я тебя в колено пнула. «Блять» — это, по-твоему, не мат? Может, это такое старинное французское приветствие? И вообще, не задавай тупых вопросов, тогда и материться не придётся. Я назвала своё имя. Ты спросил, точно ли это моё имя. Что ты ожидал услышать? Что я пошутила и на самом деле меня зовут как-то иначе?       Авраам покачал головой, всё ещё не сводя с неё пристального, изучающего взгляда.       — Я не верю, — произнёс он медленно, — что тебя действительно так зовут.       Шарлотта невесело рассмеялась.       — Ну ладно, уговорил. Скажу своё настоящее имя, — она наклонилась чуть вперёд и заговорщическим шёпотом произнесла: — Я… Шарлотта Корде. Слыхал о такой? Французская революция, убийство Марата, нож в ванной, всё такое. Ты, случайно, не Марат? А то у меня как раз есть палочка, и ванну я тут быстро найду…       Авраам закатил глаза — не так театрально, как это делала Шарлотта, а устало, по-стариковски.       — Определись уже, кто ты, — вздохнул он. — Жанна д’Арк, Анна Болейн, Шарлотта Корде… Может, ты ещё и Клеопатра? Или Елизавета Первая? Я уже передумал: ты не просто похожа на Джеральда. Ты и есть Джеральд. Только в юбке. И с ещё более острым языком, что, честно говоря, пугает.       — Да ты Америку мне открыл, Колумб хренов, — парировала Шарлотта, откидываясь на спинку стула.       — Вообще-то, — Авраам поднял палец, и на его мрачном лице впервые промелькнуло что-то отдалённо похожее на азарт, — Америку открыл Америго Веспуччи.       Шарлотта прищурилась. О, вот тут он зря. Ох, как же зря.       — Колумб, — начала она ледяным, профессорским тоном, каким обычно отвечала на уроках истории магии, — до конца своей жизни был свято уверен, что открыл западный путь в Индию. Он искренне полагал, что достиг берегов Азии. Чуть позже, — она выдержала паузу, наслаждаясь моментом, — другой итальянский путешественник, Америго Веспуччи, на основании собственных экспедиций доказал, что земли, открытые Колумбом, являются совершенно новым, неизвестным ранее континентом. И в тысяча пятьсот седьмом году немецкий картограф Мартин Вальдземюллер, работая над картой мира, предложил назвать эти земли в его честь — Америкой. Так что, — она скрестила руки на груди, — я, как и всегда, права.       Авраам моргнул. Потом ещё раз. Его губы дрогнули — не то в усмешке, не то в чём-то ещё.       — Ты хорошо знаешь историю, — произнёс он.       — Я знаю всё, — ответила Шарлотта. — Кроме, пожалуй, того, кто ты такой, откуда ты знаешь моего отца и зачем ты меня сюда притащил. Но я работаю над этим.       Авраам долго молчал. Он сидел, откинувшись в своём массивном кресле, и смотрел куда-то поверх плеча Шарлотты. Потом глубоко, надсадно вздохнул, словно он долго бежал от чего-то и наконец понял, что бежать больше некуда.       — Судьба, — произнёс он, и в его голосе прозвучала странная смесь горечи и обречённости, — видимо, не оборвала мою связь с семьёй Эйвери до конца. Я думал, что смог уйти. Думал, что спрятался. Но нет. Вы находите меня снова и снова.       Шарлотта нахмурилась. Она чувствовала, как разговор уходит куда-то не туда — в область, которую она не понимала и которая ей совершенно не нравилась.       — Какая связь? — спросила она. — Какая судьба? Ты вообще о чём?       Авраам поднял на неё свои чёрные, чуть косящие глаза, и в них отразилось что-то древнее. Что-то, чего Шарлотта не могла понять, но что заставило её поёжиться.       — Ты преследуешь меня, — сказал он.       — Я?! — Шарлотта едва не поперхнулась воздухом. — Это ты меня схватил посреди улицы! Это ты меня сюда притащил! Каким образом я тебя преследую?!       — Не ты, — покачал головой Авраам. — Она.       Шарлотта моргнула.       — Кто «она»?       Авраам чуть подался вперёд, и свет масляной лампы упал на его лицо, делая шрам через глаз ещё заметнее.       — Шарлотта Первая, основательница рода. С неё-то и началась моя жизнь, — он криво усмехнулся. — Жизнь, которая длится до сих пор.       Шарлотта открыла рот. Закрыла. Снова открыла. В голове крутилось столько вопросов, что она не знала, с какого начать. Шарлотта Первая? Та самая, что явилась ей во сне в Шармбатоне? Та самая, что говорила загадками о Второй, Третьей и Пятой? Та самая, что велела ей держаться за крестик и найти проводника? Она имеет отношение к этому… к этому странному, мрачному человеку со шрамом на глазу, который сидит перед ней в эзотерической лавке посреди Лютного переулка?       — Я всё ещё не понимаю нихрена, — честно сказала она.       Авраам долго смотрел на неё — так, будто взвешивал что-то, что Шарлотта не могла ни увидеть, ни понять. Масляная лампа на столе мигнула, тени на стенах дрогнули, и в этом колеблющемся свете его лицо показалось ей ещё более резким, ещё более похожим на тот портрет из галереи.       — Моё имя, — произнёс он наконец, и каждое слово упало в тишину, как камень в колодец, — Авраам Ирус… Эйвери.       Шарлотта поперхнулась воздухом. В буквальном смысле — она вдохнула и забыла выдохнуть, и теперь сидела, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Эйвери? Он сказал «Эйвери»? Этот странный, мрачный тип с косоглазием и шрамом через глаз, который схватил её посреди Лютного переулка, который говорит загадками и шарахается от собственной тени, — Эйвери? Её родственник? Её, мать его, родственник?!       В голове пронеслась вся семейная галерея — все портреты, все гобелены, все имена, которые она переписывала в свой блокнот. Аваритиус Эйвери — да, был такой. Основатель рода. Мрачный тип с кинжалом. Но Авраам? Авраам Ирус Эйвери? Этого имени она не видела никогда. Ни на одном гобелене, ни в одной книге, ни в одном семейном архиве.       Она заставила себя выдохнуть и медленно, очень медленно произнесла:       — Скажи-ка мне, Авраам Ирус Эйвери… когда ты в последний раз посещал больницу Святого Мунго? Просто у меня есть пара знакомых, которым не помешала бы профессиональная помощь, и, честно говоря, ты прямо сейчас возглавляешь этот список…       Авраам хмыкнул. Не обиделся, не рассердился — хмыкнул, и в этом хмыканье прозвучало что-то, похожее на мрачное удовлетворение.       — Я знал, что ты не поверишь, — сказал он. — Джеральд бы тоже не поверил. Он вообще никогда мне не верил.       Он откинулся в кресле и скрестил руки на груди.       — Я — последний живой волшебник из ветви Аваритиуса Эйвери. Той самой, которую все считают вымершей, о которой не говорят на семейных ужинах и которую твой отец и его братья, возможно, предпочли бы забыть. Но я существую. И, как видишь, я не призрак. Я здесь. Живой. И мне есть что тебе рассказать.       Шарлотта сидела неподвижно, глядя на Авраама. В голове было пусто — не просто пусто, а как-то подозрительно, неестественно пусто, словно её мозг, обычно переполненный мыслями, вопросами и саркастическими комментариями, внезапно взял паузу и ушёл в отпуск, не предупредив хозяйку. Она не знала, как реагировать. Вообще. Совершенно. Абсолютно.       Перед ней только что стоял человек — живой, из плоти и крови, с ушибленным коленом и палочкой, которую она всё ещё сжимала в руке, — и заявлял, что он Эйвери. Что он — последний из ветви Аваритиуса. Что он живёт уже бог знает сколько лет. Что его жизнь началась с Шарлотты Первой и до сих пор не закончилась. И он говорил это всё с таким лицом, будто сообщал прогноз погоды на завтра.       Это было невозможно. Это противоречило всему, что она знала о магии, о жизни, о смерти, о семейной истории. Никто не живёт так долго! Никто, кроме, может быть, Николя Фламеля с его философским камнем. И уж точно никто не скрывается в занюханной эзотерической лавке в Лютном переулке, притворяясь обычным лавочником. Это просто… бред! Сумасшествие. Может, он действительно сбежал из Мунго и теперь разгуливает по Лондону, хватает незнакомых девочек на улице и рассказывает им сказки про давно умерших предков?       Да. Точно. Именно так. Он сумасшедший. Добрый, но сумасшедший. Или не очень добрый — с этими его резкими движениями и мрачным взглядом. Но определённо сумасшедший. А она, Шарлотта Эйвери, в кои-то веки проявила чудеса доверчивости и зашла в лавку к сумасшедшему.       Авраам, заметив выражение её лица — а на нём, судя по всему, отражалась вся гамма эмоций от недоверия до искреннего беспокойства о его психическом здоровье, — тяжело вздохнул.       — Подожди здесь, — сказал он и, не дожидаясь ответа, развернулся и направился к лестнице в дальнем конце лавки. — Я сейчас вернусь. Только… не трогай ничего. И не уходи, пожалуйста. Я серьёзно, не уходи. Это важно.       Он начал подниматься по скрипучим ступеням куда-то наверх, в темноту второго этажа, куда не достигал свет масляной лампы. Шарлотта осталась одна за столом, с чужой палочкой в руке и полнейшим непониманием происходящего в голове.

***

      Авраам вернулся минут через пять. Шарлотта уже начала было подумывать, не сбежать ли, пока он там копается в своих загашниках, но любопытство — проклятое, неистребимое эйверевское любопытство — удержало её на месте. Она сидела, вертя в руках его палочку, и разглядывала стеллажи с амулетами, когда на лестнице снова послышались шаги.       Он нёс не маленькую, но и не огромную коробку из тёмного дерева, с потёртыми металлическими уголками и застёжкой, которая выглядела так, будто её не открывали лет сто. Поставил коробку на стол перед Шарлоттой. Сел. Помедлил секунду, будто собираясь с духом, и откинул крышку.       Внутри было много всего: какие-то бумаги, старые письма, перевязанные выцветшей лентой, несколько амулетов, маленький кинжал в кожаном чехле. Но Авраам не стал рыться во всём этом. Он сразу, без колебаний, достал с самого верха колдографию и протянул ей.       — Вот, — сказал он. — Смотри.       Шарлотта взяла снимок. Он был старый — очень старый, края обтрепались, а само изображение чуть поблёкло от времени, но двигалось, как и положено колдографии. На ней было три человека.       Маленький мальчишка — лет шести, не больше, с тёмными, слегка вьющимися волосами и серьёзным, даже мрачноватым взглядом. Он стоял прямо, как солдатик, и смотрел в камеру с таким выражением, будто его заставили позировать силой.       Рядом с ним — девчонка постарше, лет десяти, может, одиннадцати. Тёмные волосы заплетены в две тугие косы, платье старомодное, с кружевным воротничком. Она улыбалась — не широко, но заметно, краешками губ, и в этой улыбке было что-то до боли знакомое.       А чуть позади них, положив руки на плечи детям, стояла молодая женщина — лет двадцати, но выглядела она ужасно. Кожа бледная, почти серая, как у человека, который никогда не видит солнца. Глаза — чёрные, глубоко запавшие, с тем самым лёгким косоглазием, которое Шарлотта уже заметила у Авраама. Каштановые волосы — тусклые, сухие, похожие на солому, кое-как убранные в неопрятный пучок. Она не была красивой ни в каком смысле. В ней не было ни гордой осанки, ни изящества, ни той холодной, мраморной привлекательности, которую обычно приписывали женщинам из рода Эйвери. Она выглядела как человек, который слишком много страдал и слишком мало спал. Как жертва, а не как хозяйка своей судьбы.       — Это… — Шарлотта запнулась, не в силах оторвать взгляд от колдографии. — Это Индивидия Эйвери?!       Имя вырвалось само, она помнила его по семейному гобелену. Индивидия Эйвери — единственная дочь Ируса Эйвери и Артемиды Эйвери. Ветвь Аваритиуса прервалась, потому что рождалось слишком мало мальчиков. Ацедиус Эйвери, единственный наследник мужского пола, так и не завёл потомства, и линия угасла. Так говорилось в семейных хрониках и было написано на гобелене.       Но если ветвь прервалась… то кто эти дети на колдографии?       Авраам склонился над колдографией и протянул руку к снимку. Его длинный, узловатый палец указал сначала на женщину с тусклыми, соломенными волосами.       — Это Индивидия, — произнёс он, и в его голосе прозвучала странная смесь нежности и боли. — Моя старшая сестра, которую ты сразу узнала.       Шарлотта перевела взгляд на женщину на снимке. «Сестра»? Но Индивидия выглядела здесь лет на двадцать, не меньше. А Авраам, судя по его собственным словам…       Его палец переместился на девочку с тугими косами и знакомой улыбкой.       — Аурелия, — сказал он, и его голос дрогнул. — Тоже старшая сестра. Она была… — он запнулся, подбирая слова, и его взгляд задержался на детском лице с такой тоской, что Шарлотте стало не по себе. Он горько улыбнулся — одними уголками губ, — и в этой улыбке было больше печали, чем в ином плаче. — Семья Эйвери не заслуживает её доброты. Она была слишком хороша для нас. Слишком чиста. Слишком… — он осёкся, не закончив.       А затем его палец переместился на мальчика — того самого, что стоял навытяжку и смотрел в камеру с мрачной серьёзностью.       — А это, — он выпрямился и посмотрел Шарлотте прямо в глаза, — я. Авраам Ирус Эйвери, родился в тысяча девятьсот десятом году.       Шарлотта замерла. Тысяча девятьсот десятый год. Если он родился в тысяча девятьсот десятом году, то сейчас ему… у неё не получалось быстро сосчитать в уме, но это было больше шестидесяти. Шестьдесят с чем-то лет. А он выглядел — ну, может, на сорок с небольшим. Максимум на сорок пять. Но он говорил, что его жизнь началась с Шарлотты Первой. Основательница рода родилась в тысяча восемьсот тридцать втором году. Если он знал её — значит, он…       — Что происходит? — выдохнула она.       Авраам закрыл глаза. Когда он снова заговорил, его голос звучал глухо, как будто он читал давно заученную, но от того не менее горькую эпитафию.       — Вся ветвь Аваритиуса полностью оборвалась. Всего три поколения — сам Аваритиус, его дети и его внуки. На мне, на моих сёстрах. Мы — последние, и мы — те, кого официально не существует.       Шарлотта с грохотом опустила кулак на стол. Масляная лампа подпрыгнула, пламя испуганно заметалось, тени на стенах дрогнули, а колдография, лежавшая на столе, чуть сдвинулась в сторону.       — Хватит! — её голос прозвучал резко, почти визгливо. — Хватит говорить загадками! Хватит этих твоих «семья не заслуживает» и «мы те, кого не существует»! Объясни мне всё! Прямо сейчас! Кто ты такой? Что случилось с Аурелией? Почему ветвь Аваритиуса прервалась? И при чём здесь вообще основательница рода?!       Авраам долго смотрел на неё — тем самым взглядом, в котором читалось что-то древнее, что-то, чего Шарлотта не могла понять. Потом он опустил глаза на колдографию — на девочку с тугими косами и знакомой улыбкой, — и его лицо исказилось.       — Аурелию казнили, — произнёс он. Голос его был ровным, но в нём слышался тот особый, глухой звон, какой бывает у людей, которые слишком долго носили в себе непосильную тяжесть. — Ей было двенадцать, или тринадцать… Много воды утекло с того времени, я уже не помню точно. Помню только её крик.       Шарлотта замерла. Казнили? Девочку? Двенадцатилетнюю?!       — Индивидия, — продолжил Авраам, и в его голосе зазвучала такая горечь, что Шарлотта невольно поёжилась, — завидовала ей. Аурелия была красавицей. Не такой, как все мы — мрачные, резкие, с чертами, которые будто высечены топором. О, нет. Она была по-настоящему красивой. Светлой, лёгкой. Люди тянулись к ней — не из страха или из уважения к фамилии, а просто потому что рядом с ней становилось теплее. И Индивидия… она не могла этого вынести.       Он замолчал. Его пальцы, лежавшие на столе, сжались в кулак.       — Она пошла к отцу, к Ирусу, и сказала ему, что Аурелия якобы делила ложе с маглом. Что она обесчестила семью и она — предательница крови. Это была ложь. Абсолютная, беспросветная ложь, порождённая завистью и злобой. Но Ирус… — Авраам поднял глаза на Шарлотту, и в них полыхнуло что-то тёмное, страшное. — Ирус был воплощением гнева и ярости. Буквально. Он не разбирался, не задавал вопросов и уж тем более не слушал оправданий. Он просто взял кинжал, который достался ему по наследству, и перерезал ей глотку. Прямо там, в гостиной, на глазах у всей семьи.       Шарлотта прижала ладонь ко рту. Ей казалось, что её сейчас стошнит.       — Она умоляла его, — продолжал Авраам, и его голос стал тише, но от этого ещё страшнее. — Стояла на коленях, кричала, плакала. «Папа, не надо! Папа, я ничего не делала! Папа, пожалуйста!» Но он не слушал, он никогда не слушал. Ей не было даже семнадцати. Она умерла от рук собственного отца — на холодном полу, в луже собственной крови, под крики матери и младшего брата, который был слишком мал, чтобы что-то сделать. Под… мои крики.       В комнате повисла тишина. Такая глубокая, что Шарлотта слышала, как её собственное сердце колотится где-то в горле.       Авраам замолчал. Его пальцы, всё ещё сжатые в кулак, медленно разжались, и он устало провёл ладонью по лицу, будто пытаясь стереть воспоминания, которые преследовали его слишком долго.       — Индивидия, — произнёс он, и в его голосе не было ни ненависти, ни злобы, только бесконечная, выжженная усталость, — тоже умерла, но чуть позже. И так… нелепо. Так глупо и страшно.       Он поднял глаза на Шарлотту, и в них стояло что-то, отчего ей стало холодно.       — Она всю жизнь хотела быть красивой. Хотела иметь всё — внимание, восхищение, любовь. Завидовала всем, кто был хоть в чём-то лучше неё. Аурелии завидовала за красоту, мне завидовала за то, что я был младшим, и меня меньше били. Даже матери завидовала за то, что та умела терпеть, а Индивидия не умела. Зависть сжирала её изнутри, медленно, год за годом, пока не осталось ничего, кроме этой зависти. А потом она совсем обезумела.       Он сделал паузу. Шарлотта сидела, не шевелясь, боясь даже дышать.       — Однажды она взяла нож, — продолжил Авраам глухо, — с кухни, которым домовики разделывали мясо. Пошла в свою комнату, заперлась и… отрезала себе грудь.       Шарлотта почувствовала, как её глаза расширяются. В горле встал ком. Ей казалось, что она ослышалась. Что он сейчас скажет: «Я пошутил», «Это метафора», что угодно, только не это.       — Она хотела быть красивой, — повторил Авраам, и его голос прозвучал почти шёпотом. — Хотела, чтобы у неё была такая же фигура, как у Аурелии, хотя она была ребенком. Чтобы грудь была выше, пышнее, красивее. Она где-то услышала — может, от какой-то полоумной знахарки, может, вычитала в запретной книге, — что если вложить под кожу камни, то тело станет совершенным. И она… она взяла булыжники — самые обычные булыжники из сада — и сама зашила их обратно. Своими руками.       Шарлотта открыла рот, но не смогла выдавить ни звука. Перед её глазами встала картина — такая яркая, такая отвратительная, что желудок сжался в спазме. Девушка, сидящая на полу в запертой комнате, с ножом в дрожащей руке. Кровь. Булыжники, серые и грязные, лежащие на деревянном полу. Иголка с ниткой. И эта пожирающая, навязчивая мысль: «Я стану красивой, я стану лучше, я наконец-то буду достойна любви».       — Она умерла от заражения крови, — закончил Авраам. — Ей не было и двадцати пяти.       Шарлотта сидела, пытаясь переварить услышанное. Зашитые под кожу булыжники, заражение крови, смерть от безумной, нелепой, чудовищной зависти к собственной сестре, которую она же и погубила. В голове не укладывалось. Одно дело — читать о тёмных временах в учебниках истории, и совсем другое — сидеть в лавке посреди Лютного переулка и слушать, как человек, который видел это собственными глазами, рассказывает о гибели своей семьи.       — Слава Мерлину, — выдохнула она наконец, — что я родилась в ветви Эдмунда Первого... Вдруг это безумие как-то по наследству передаётся? Мало мне проклятия прабабки Морселлы и грехов Миры, так ещё и это…       Авраам, который до этого сидел, опустив голову, вдруг поднял взгляд.       — Эдмунд Первый? — переспросил он. — Есть Эдмунд Второй?       — Да, — кивнула Шарлотта. — Мой кузен, сын Эшли.       Что-то промелькнуло в чёрных глазах Авраама — то ли узнавание, то ли мрачное удовлетворение, то ли всё сразу. Он невесело хмыкнул.       — Эшли, — произнёс он, и в его голосе прозвучала та самая интонация, с какой говорят о давно известном, но оттого не менее отвратительном факте. — Я помню Эшли. Он был совсем мальчишкой, когда я видел его в последний раз, но уже тогда… уже тогда было ясно, в кого он вырастет.       Он чуть наклонился вперёд и понизил голос, будто сообщая Шарлотте страшную тайну — что, впрочем, было недалеко от истины.       — Вот кто был бы идеальным наследником ветви Аваритиуса, — сказал он. — Эшли, не Джеральд. Джеральд слишком умён для жестокости ради жестокости. А Эшли… Эшли — другое дело. Такой же жестокий человек, как Ирус и как сам Аваритиус. Знаешь… — он бросил на неё короткий, острый взгляд, — раньше о нём ходили тёмные, грязные слухи. Говорили, что он трансгрессирует на магловские фермы по ночам и пытает там животных. Не ради выгоды или ради ингредиентов, а просто так. Для удовольствия.       Шарлотта почувствовала, как кровь отливает от лица.       — Пытает? — переспросила она. — Чем?       — Круциатус, — коротко ответил Авраам. — Одно из Непростительных заклятий. На коровах, на овцах, на собаках — на ком угодно. Лишь бы слышать, как они кричат.       Он замолчал, давая ей время осознать услышанное, а потом добавил — тише, но не менее уверенно:       — И ещё говорят, что он колотит свою жену. Мелиссу… Он рано на ней женился, потому чтл она забеременела ещё до брака, и деваться было некуда. С тех пор она ходит с синяками, которые прячет под мантиями и косметикой. Ты, может, не замечала — она хорошо маскируется. Но я-то знаю. Я много чего знаю на самом деле, Шарлотта Эйвери. Слишком много.       — Только загадками сейчас не начинай снова говорить, — Шарлотта закатила глаза, но без прежней язвительности. Она устала. Устала от этого дня, от этой ночи, от этого разговора, от бесконечного потока страшных семейных тайн, которые сыпались на неё, как камни из обвалившейся стены. Но даже сквозь усталость она чувствовала, как в голове начинают складываться кусочки мозаики.       Она вздохнула. Эдмунд, Арабелла, тётя Мелисса, которая никогда не смотрит в глаза и… дядя Эшли, от которого веет холодом за версту. Эдмунд, который говорил: «Он учит нас по-своему. Боль закаляет». Арабелла, которая свернула шею птице просто потому, что та её клюнула. Дети, растущие в доме, где отец пытал животных Круциатусом, колотят жену и «дисциплина» — это эвфемизм для чего-то, о чём Эдмунд не мог сказать вслух.       Теперь она начинала догадываться. И от этих догадок ей становилось тошно.       Она опустила глаза и заметила в коробке, которую Авраам так и оставил открытой на столе, какой-то предмет. Веер, кажется. Чёрный, с ажурными вставками — тонкими, почти невесомыми, сплетёнными в замысловатый узор, напоминающий то ли паутину, то ли крылья летучей мыши. Он был старым, но прекрасно сохранившимся — ни пылинки, ни трещинки, ни следа времени. Казалось, что он только вчера вышел из рук мастера.       Шарлотта осторожно, почти благоговейно коснулась его кончиками пальцев. Вещь была холодной на ощупь — не ледяной, но прохладной, как шёлк в зимний день.       — Что это за веер? — спросила она, поднимая глаза на Авраама.       Тот замялся. Впервые за весь их разговор — по-настоящему замялся, будто она застала его врасплох. Он отвёл взгляд, потом снова посмотрел на веер, потом на неё.       — Ты слышала что-нибудь про Викторию Эйвери? — спросил он осторожно.       Шарлотта кивнула. Эту историю она знала — одну из немногих, которые в семье почему-то не скрывали, а наоборот, рассказывали с какой-то странной, почти брезгливой гордостью.       — Первый сквиб в роду, — произнесла она. — Мамерк Эйвери женился на Катерине Бёрк, а та приходилась ему родной кузиной по материнской линии Элизабет Второй, жене Эдмунда Первого. И у них родилась Виктория — абсолютно лишённая магии. Единственный сквиб в истории семьи. После этого наконец-то поняли, что нельзя жениться на собственных родственниках.       — Да, — кивнул Авраам. — И этот веер… он принадлежал ей.       Шарлотта тяжело вздохнула, как человек, который уже прошёл через столько потрясений за одну ночь, что ещё одна семейная история, пусть даже самая трагическая, уже ничего не изменит. После всего, что она узнала и вспомнила этим вечером — про убитого Аврелия, про сердце, которое съела Мира, про стёртую память и отца-Пожирателя, — ей, честно говоря, было уже плевать, кому там принадлежал этот веер, пусть хоть самой Моргане!       Но Авраам, казалось, не заметил её усталости (или не захотел замечать). Он взял веер в руки — осторожно, почти благоговейно, — и заговорил:       — Вики… Виктория родилась в тысяча восемьсот девяносто пятом году. Прожила всего двадцать лет. Совсем девчонка, — он покачал головой. — Я очень смутно помню своё детство до семи лет — всё как в тумане, обрывки, отдельные картинки. Но этот момент помню отлично.       Шарлотта подняла на него глаза. Авраам смотрел куда-то в стену, но видел явно не её — он видел то, что случилось давным-давно, в другой жизни, в другом веке.       — Индивидия рассказывала мне о ней, — продолжил он. — Виктория была сквибом, но это не мешало ей жить. Она была весёлой, смешливой, вечно что-то напевала себе под нос. И у неё был роман со сквибом из рода Блэк.       Шарлотта скривилась так сильно, будто съела лимон целиком. Блэк! Ну конечно, куда же без них.       — Мариус Блэк, — произнёс Авраам, внимательно наблюдая за её реакцией.       Шарлотта закатила глаза с таким выражением, будто одно только упоминание этой фамилии вызывало у неё физическую боль. Авраам усмехнулся:       — У тебя есть неприятели из рода Блэк?       — Да, есть один придурок, — возмущённо выпалила она, даже не пытаясь скрыть раздражение. — Хватает меня за косы, кривляется, кидается пергаментами, а недавно вообще анонимно прислал мне красную ленту для волос. Анонимно! Как будто я не узнаю его дурацкий почерк!       Авраам рассмеялся. Не хмыкнул, не усмехнулся, а рассмеялся по-настоящему, запрокинув голову, и в этом смехе было столько неожиданной, почти забытой лёгкости, что Шарлотта на мгновение увидела перед собой не мрачного, измученного жизнью лавочника, а того мальчика, который когда-то стоял навытяжку перед камерой.       — У Эйвери и Блэков, — произнёс он, всё ещё улыбаясь, — всегда были какие-то особенные отношения. Вроде бы близки — общие интересы, общие враги, общие тайны, — но ни одного брака. Ни одного за всю историю. Ты знала об этом?       Шарлотта нахмурилась. Она никогда об этом не задумывалась, но сейчас, прокрутив в голове семейный гобелен, вдруг поняла: действительно. Ни одного брака. Ни одной двойной фамилии. Ни одной ветви, где Эйвери и Блэки породнились бы кровью. Странно. Очень странно для двух древних чистокровных родов, которые вращаются в одних и тех же кругах.       — У нас нет родства, — подтвердил Авраам. — Ни капли. И, возможно, это к лучшему. А возможно… — он загадочно замолчал.       Шарлотта вздохнула и решительно тряхнула головой так, что её прямые волосы хлестнули по плечам.       — Не надо никаких «возможно», — отрезала она. — Пошли эти Блэки к чёрту! Все до единого. Особенно тот, который присылает ленты анонимно.       Авраам вздохнул, но спорить не стал. Он снова взял в руки веер и продолжил:       — Виктория была рыжеволосой, я это запомнил, потому что частенько заглядывался на кузину-красавицу. Она унаследовала цвет волос от Бёрков, огненно-рыжие. И характер у неё был под стать: озорной, дерзкий, она вечно смеялась и втягивала всех вокруг в какие-то авантюры. Её боялись, но не так, как боялись Ируса или Аваритиуса, а по-другому. Боялись, что она не впишется в семью, опозорит род и что не сможет молчать и терпеть, как положено женщинам в нашем роду. И она действительно… не могла.       Он чуть улыбнулся — печально, уголками губ.       — Мариус был таким же. Сквиб, но не сломленный. Хитрый, себе на уме, умеющий находить выход из любой ситуации. Он хотел заполучить её сердце и получил, потому что они понимали друг друга. Они оба знали, каково это — быть изгоем в собственной семье. Оба знали, что никогда не будут такими, как все. И, наверное, только друг с другом они могли быть по-настоящему собой.       Авраам провёл пальцем по ажурной вставке веера.       — Он подарил ей этот веер, когда она уже любила его. Этот жест — не просто подарок, а... знак того, что даже в мире, где сквибов презирают, можно найти своё место. Своего человека. Свою любовь.       Он замолчал. Шарлотта видела, как его пальцы сжались на ручке веера — не грубо, но достаточно, чтобы побелели костяшки.       — Все бы ничего, казалось бы. Два сквиба, которые нашли друг друга. Две семьи, которые могли бы закрыть на это глаза — ну, подумаешь, сквибы, они всё равно не наследуют магию, какая разница, на ком они женятся? Но… — его голос стал жёстче, — Викторию казнили. Ей было двадцать лет. Сказали, что если она останется в живых, то кто-то из следующих наследников может стать сквибом. Что её существование — угроза для магии рода. И всё. Этого хватило.       Шарлотта сглотнула.       — Первая жена Фрэнсиса — Рене де… — Авраам нахмурился, щёлкнул пальцами, пытаясь вспомнить, — Рене де Какая-то, я забыл её фамилию. Это она написала письмо Мариусу. Она сообщила ему, что Викторию собираются казнить. Зачем она это сделала? Может, из жалости. Может, из ненависти к Фрэнсису. А может, просто потому что сама боялась и понимала, что однажды её постигнет та же участь.       Он отложил веер и сцепил пальцы в замок.       — Мариус успел. Он трансгрессировал парной трансгрессией со своим братом Поллуксом — тот не был сквибом, он был полноценным волшебником, но ради младшего брата рискнул всем. Они появились прямо там, где это происходило. И Мариус… он успел посмотреть ей в глаза и крикнуть её имя, а потом всё было кончено.       Авраам замолчал. Его взгляд остекленел, словно он смотрел не на Шарлотту, не на стены лавки, а куда-то далеко-далеко, в прошлое, которое, казалось, всё ещё держало его мёртвой хваткой. Когда он снова заговорил, голос его звучал глухо, надтреснуто, как старый колокол, по которому ударили в последний раз.       — Я помню эту картину. Помню так ясно, будто это случилось вчера. Хотя прошло… сколько же прошло? Пятьдесят лет? Больше? Неважно, это не забывается.       Он сглотнул.       — Ей перерезали горло как свинье на эшафоте. Специально построили эшафот во внутреннем дворе, чтобы все видели и знали: вот что бывает с теми, кто угрожает чистоте крови. Она стояла на коленях, а палач… это был не палач даже, просто кто-то из старших мужчин рода, я не помню кто. Он взял её за волосы, на которые я так любил смотреть и играть с ними, запрокинул ей голову назад, а потом…       Он замолчал. Его рука, лежавшая на столе, дрогнула.       — Кровь бурлила. Ты когда-нибудь видела, как бурлит кровь из перерезанного горла? Нет? И не дай Мерлин тебе увидеть. Она не течёт, а именно бурлит, пенится, смешивается с воздухом, как будто тело ещё не поняло, что уже мертво, и продолжает дышать через рану. А она… она кричала. Вернее, пыталась кричать. Из горла вырывался только хрип и бульканье, но она всё равно пыталась до самого конца.       Он поднял глаза на Шарлотту, и в них стояло что-то такое, от чего ей захотелось отвернуться.       — Мариус тоже кричал. Он стоял там, вцепившись в руку Поллукса, и кричал её имя. «Вики! Вики!» — снова и снова, как безумный. А она… она услышала. Я знаю, что услышала, потому что в самый последний момент, когда всё уже было кончено, её губы шевельнулись. Она пыталась ответить, но не смогла.       Авраам замолчал. В лавке стало до ужаса тихо.       — А потом всё, — произнёс он, и в этом коротком слове было больше пустоты, чем в иной бездне. — Её бросили в яму. Даже не похоронили, а просто закопали. Семьи Блэк там уже не было — Поллукс увёл Мариуса, тот не мог идти сам, он рыдал, как ребёнок, и всё время оглядывался. А через два года я посетил его похороны. Он постепенно сходил с ума. Сначала перестал говорить, потом перестал есть, потом перестал узнавать родных. А потом просто лёг и не проснулся. Ему было чуть больше двадцати. Говорят, он умер от тоски по Виктории. И я в это верю. Потому что видел его глаза там, у эшафота — и видел их снова, когда он лежал в гробу. Они не изменились. Та же боль, пустота и… невыносимая, бесконечная тоска.       Шарлотта сидела, не в силах пошевелиться. Её пальцы, всё ещё сжимавшие палочку Авраама, побелели от напряжения. В висках стучало, а перед глазами стояла картина — та самая, которую она не видела, но которую он описал так ярко, что она, казалось, была там. Стояла во дворе, среди толпы Эйвери, и смотрела, как рыжеволосой девушке с озорным характером перерезают горло, как бурлит её кровь, как кричит Мариус Блэк, как тело бросают в яму и закапывают, даже не поставив камня.       «Какого хрена это происходило в моей семье?..»       Эта мысль билась в голове, как запертая птица. Не «почему», не «как», а именно «какого хрена». Потому что никакого разумного объяснения этому быть не могло. Никакой логики или справедливости, только бесконечная, уходящая в глубь веков жестокость, которую передавали из поколения в поколение, как фамильный кинжал. Как проклятие и в то же время традицию.       Сквиб? Казнить. Полюбила маглорожденного? Казнить. Пустили про тебя грязный слух? Казнить. Родилась не такой, как остальные Эйвери? Казнить. Угрожаешь чистоте крови одним своим существованием? Казнить, казнить, казнить.       Это был не род. Это была… бойня. Замаскированная под благородные традиции, украшенная гобеленами и фамильным серебром, но бойня.       А Авраам, не замечая — или не желая замечать — её состояния, продолжал:       — О чём уж говорить, если первой казнённой в нашем роду была Августа Эйвери… Родная дочь Аваритиуса. Он сам, лично, перерубил ей голову. За то, что она полюбила полукровку. Говорят, она стояла на коленях и даже не плакала. Просто смотрела отцу в глаза, пока он заносил кинжал. Ещё говорят, что он потом жалел, но это только говорят. Я не знаю, правда ли это. Я знаю только, что после неё были другие.       — Хватит! — крик вырвался из груди Шарлотты раньше, чем она успела его остановить. Она вскочила со стула, и её голос, сорвавшийся на высокой, почти визгливой ноте, разнёсся по лавке. — Хватит! Я больше не могу! Хватит!       Она тяжело дышала. Её трясло — не от холода, не от страха, а от чистого, концентрированного отвращения. Её тошнило от собственной семьи. От её истории. От этих бесконечных казней, убийств, предательств, от этой грязи, которая, казалось, пропитала каждый кирпич Эйвери-мэнора, каждый портрет в галерее, каждую строчку на гобелене. Она думала, что знает худшее. Думала, что после Миры, пожирающей сердце собственного брата, её уже ничем не проймёшь. Но это… это было слишком. Это было чересчур даже для Эйвери.       — Мне противно!.. — произнесла она, и её голос дрожал, но в нём не было слёз — только ярость и отвращение. — Мне противно от того, что я ношу эту фамилию. От того, что я — часть этого. Что мои предки… что они… — Она не договорила, закрыла лицо рукой и глубоко, судорожно вздохнула. — Это не семья, это… скотобойня.       Авраам криво усмехнулся, одним уголком губ. В его усмешке было больше горечи, нежели в иных слезах.       — Я тысячу раз жалел о своём рождении, — произнёс он. — Тысячу раз. Когда был ребёнком и прятался под кроватью, чтобы не попасться отцу под горячую руку. Когда стоял над могилой Аурелии и не мог даже заплакать, потому что мужчинам в нашей семье плакать не полагалось. Когда видел, как Индивидия сходит с ума, и ничего не мог с этим сделать. Каждый раз я думал: зачем я вообще появился на свет? Зачем я здесь? Какой смысл быть последним из ветви, если эта ветвь прогнила насквозь?       Он откинулся в кресле и прикрыл глаза.       — Я едва не сбежал из дома. Много раз думал о побеге, но прекрасно понимал, что меня поймают, что отец найдёт меня где угодно, потому что он всегда находил. И тогда мне придётся ответить за побег. А отвечать перед Ирусом… — он осёкся и покачал головой. — Не хочу об этом вспоминать.       Он помолчал.       — А потом Лилит, младшая сестра Фрэнсиса, сбежала. Совсем девчонка — ей было чуть больше шестнадцати. Она влюбилась в Уизли — да, хоть они и чистокровны, всё равно считаются предателями крови, — и сбежала с ним среди ночи. Никто не ожидал и даже не думал, что она решится. Фрэнсис был в ярости — я слышал, как он крушил мебель в своём кабинете, — но… он не послал за ней погоню. Не приказал вернуть и не казнил.       Авраам открыл глаза и посмотрел на Шарлотту.       — Он никого не любил. Вообще никого. Ни жену, ни детей, ни братьев, ни сестёр. Но Лилит… её он по-своему любил. Да какая это вообще любовь? Эгоист хренов. Но всё же любил. И Фрэнсис отпустил Лилит, а вместе с ней отпустил эту традицию. Отменил казни. Сказал, что больше ни один предатель крови не умрёт на эшафоте, потому что это устарело.       Шарлотта слушала, затаив дыхание. Она помнила бабушкин рассказ о Лилит — та самая Лилит, в честь которой Мира получила своё второе имя. Которая сбежала с Уизли, и Фрэнсис, испугавшись ответственности, отменил казни. Но Авраам говорил иначе. Не о страхе перед ответственностью — о любви. Кривой, уродливой, но всё-таки любви.       — Но с гобелена он её убрал, — закончил Авраам, и его голос снова стал глухим. — Конечно, убрал. Потому что традиции традициями, а фамильная гордость — превыше всего. Она спасла всех, кто мог бы стать следующей жертвой, но сама навсегда осталась выжженным пятном. Несправедливо, правда?       Шарлотта опустила голову. Пальцы сами собой сжались в кулаки — так сильно, что ногти впились в ладони.       — Лилит спасла не всех, — прошептала она. — Аврелия она не спасла.       Авраам замер. Его лицо, и без того бледное, стало совсем белым. Он посмотрел на Шарлотту долгим, пристальным взглядом, и в его чёрных глазах промелькнуло что-то — узнавание, смешанное с ужасом. Он понял. Она знает. Знает об Аврелии. О том, что его не просто выжгли с гобелена, не просто объявили предателем крови, а его убили. Собственные братья. И Джеральд — её отец — душил его подушкой, пока Мира держала его за ноги.       Он не стал спрашивать, откуда она знает. Не стал уточнять детали. Просто сжал челюсти так, что на скулах заиграли желваки, и продолжил:       — Когда я говорил про Шарлотту Первую… я не просто так упомянул её. Она пришла ко мне во сне спустя месяц после «побега» Аврелия — так это тогда называли. Все говорили, что он сбежал с грязнокровкой и делали вид, что верят в это. Но я… я сомневался. А потом она пришла.       Авраам поднял глаза к потолку, будто видел там что-то, недоступное Шарлотте.       — Она сказала: «Аврелий мёртв. Его убил собственный брат. Тот, кого ты знаешь как Джеральда, — Каин. Уходи из этого дома, Авраам Ирус Эйвери. Уходи немедленно и не смей больше связываться с этой ветвью рода. Если ты впустишь хоть одного, кто замешан в этом грехе, в свой дом и проявишь к нему милость — грех настигнет и тебя. Беги, пока можешь». И я ушёл той же ночью.       Он опустил взгляд и посмотрел на Шарлотту.       — Так получилось, что когда наследство досталось Фрэнсису и он официально стал главой рода, от ветви Аваритиуса уже практически никого не осталось в живых. Индивидия умерла, Аурелию казнили, родители… о них я даже говорить не хочу. Остался только я. Фрэнсис нехотя разрешал мне жить в Эйвери-мэноре — не из милости, а потому что выгнать последнего из целой ветви было бы дурным тоном даже для него. Но я всё равно старался там не появляться. Я снимал маленькую квартиру у одной любезной старушки в Косом переулке и большую часть времени проводил там. Но в ту ночь — в ночь, когда пришла Шарлотта Первая, — я ночевал в мэноре. И когда я уходил…       Он запнулся. Его рука невольно потянулась к тому месту на поясе, где обычно висела палочка, но сейчас там было пусто — палочка всё ещё лежала на столе перед Шарлоттой.       — В коридоре было темно. Я думал, что все спят, но Джеральд не спал. Он стоял у окна в холле и смотрел на луну. Когда он услышал мои шаги, он обернулся. «Куда ты собрался?» — спросил он. Так спокойно, будто ничего не случилось. Будто его брат не был мёртв уже месяц и будто он не задушил его собственными руками.       Авраам глубоко вздохнул.       — Я направил на него палочку. И сказал: «Не мешай мне, Каин». Я не знаю, почему я выбрал именно это слово. Может быть, потому что Шарлотта Первая назвала его так в моём сне. Может быть, потому что это было правдой. И он… он расхохотался. Запрокинул голову и безумно смеялся, как зверь. То ли от облегчения, что кто-то наконец назвал вещи своими именами, то ли от ужаса, то ли от гордости, я так и не понял. Он смеялся, и смеялся, и смеялся, а я стоял и смотрел на него, и думал: «Вот он, Каин. Убийца брата. Мой родич. Моя кровь». А потом я ушёл и не возвращался… До сегодняшней ночи.       Шарлотта долго молчала, переваривая услышанное. Она всё ещё сжимала в руке палочку Авраама — машинально, даже не замечая этого. В голове крутились обрывки его рассказа: Каин, смех Джеральда, Шарлотта Первая, приказ уходить. И теперь этот человек — последний из ветви Аваритиуса — сидел перед ней и говорил о том, что впустил её, зная о предупреждении.       — Почему? — спросила она наконец. Её голос прозвучал тихо, но в нём была та самая сталь, которая появлялась каждый раз, когда она пыталась докопаться до правды. — Почему ты впустил меня? Шарлотта Первая велела тебе бежать. Она сказала тебе не связываться с теми, кто замешан в грехе. А я — дочь Джеральда. Я прихожу в твою лавку, пинаю тебя в колено, ору на тебя, угрожаю тебе твоей же палочкой. И ты всё равно впускаешь меня? Рассказываешь мне семейные тайны? Показываешь колдографии? Почему? Ты же знаешь, что это опасно! Ты же знаешь, что грех может настигнуть и тебя!       Авраам посмотрел на неё. Долго, внимательно, всё с тем же странным, древним выражением в чёрных глазах.       — Вряд ли дочь Джеральда от хорошей жизни будет бродить ночью по Лютному переулку, — произнёс он. — Одна, в дешёвой мантии, без охраны, шарахаясь от каждого прохожего. Я смотрел на тебя, и я узнавал себя — много лет назад, когда я сам сбежал и понимал, что не могу вернуться в свою квартиру в Косом переулке, потому что меня могут найти. Я помню этот страх. Этот липкий, холодный страх, когда ты понимаешь, что идти тебе некуда, а оставаться — нельзя. И ты мечешься по улицам, как загнанный зверь, и вздрагиваешь от каждого шороха.       Он отвёл взгляд и тихо добавил:       — Как бы мне ни было противно от собственной семьи, дети не должны расплачиваться за грехи своих родителей. Ты не убивала Аврелия, ты вообще ничего не знала до какого-то дня и не причастна к греху. Шарлотта Первая говорила только про тех, кто связан. А ты — нет. Ты просто девчонка, которая оказалась в дрянной ситуации.       Он снова посмотрел на неё, и в его взгляде промелькнуло что-то похожее на мрачную, но искреннюю заботу.       — И вообще… — он чуть поморщился, — ночью в Лютном переулке всякие бродят. Ты совсем ещё девчонка. Что бы я за человек был, если бы прошёл мимо и оставил тебя там? Аурелия… она учила меня доброте. Говорила мне: «Мир жесток, но ты не обязан быть таким же. Ты можешь быть другим. Ты можешь быть светом, даже если вокруг тьма». Я запомнил эти слова на всю жизнь. Правда, я увидел тех, кто пытался быть светом и что с ними стало.       Он поднял глаза на Шарлотту.       — У меня была кузина. Её звали Гула. Ты, наверное, слышала это имя — Кровавая Гула.       Шарлотта вздрогнула. Это имя ударило её, как пощёчина. Ещё бы она не слышала! Она помнила, как в детстве — совсем ещё маленькой, лет семи или восьми — она сидела в тёмной гостиной и читала страшилку про Кровавую Гулу — женщина, которая ела людей. Точнее, чистокровных волшебников. Шарлотта тогда не спала три ночи подряд. Ей казалось, что Гула стоит за дверью и ждёт, когда она заснёт, чтобы пробраться в спальню и съесть её. На втором курсе Гидеон Пруэтт рассказал эту историю вновь, после чего Валькирии отправились в Запретный лес, чтобы вызвать Кровавую Гулу, но это была уже совершенно другая история…       — Это просто страшилка, — прошептала она, не веря собственным ушам. — Детская страшилка. Её рассказывают, чтобы пугать маленьких детей. Она не может быть…       — Она была настоящей, — перебил её Авраам. — И она была моей кузиной. Дочь Адриенны и Супербиуса Эйвери, внучка Аваритиуса.       Он тяжело вздохнул и продолжил:       — Гула была доброй. Не такой, как Аурелия — Аурелия была солнечной, лёгкой. А Гула была тихой, незаметной, как мышка. Она никогда никому не желала зла. Но её мать, Адриенна, была… жестокой. Она часто оставляла девочку без еды. Не потому что еды не было — в доме как раз всегда было всего вдоволь. Она считала, что Гула недостаточно хороша, чтобы есть за одним столом с остальными. Что она толстая. Что ей нужно «знать своё место». А её отец, Супербиус, был так горд, так надменен, что не смел даже поделиться кусочком хлеба с собственной дочерью. Это было ниже его достоинства.       Шарлотта слушала, и холодок бежал по спине.       — И однажды, — продолжил Авраам, и его голос стал тише, глуше, — когда она была на грани голодной смерти, она убила магловскую девочку. Просто потому что хотела есть. И начала есть её. И это принесло ей такую эйфорию, такое наслаждение, какого она никогда не испытывала. Ты понимаешь? Её морили голодом всю жизнь, а тут — мясо. Настоящее мясо, которого у неё никогда не было. И она стала есть. И не могла остановиться.       Он сглотнул.       — Со временем она стала самой настоящей обжорой. Она верила, что еда — это высший способ любви. Что когда ты ешь кого-то, ты принимаешь его в себя, и вы становитесь одним целым. Что это и есть высшее проявление близости, какое только возможно между двумя существами. Поэтому она съела своего собственного ребёнка. Потому что любила его — так, как понимала любовь.       Шарлотта прижала руку ко рту. Ей казалось, что её сейчас стошнит.       — Она предпочитала чистокровных волшебников, — продолжал Авраам. — Говорила, что их мясо вкуснее. Нежнее. Что в нём чувствуется порода. Она могла есть и маглов, если совсем не было выбора, но настоящий вкус — говорила она — только у тех, в ком течёт древняя магия.       Он помолчал, собираясь с мыслями.       — А потом у неё были отношения с писателем. Его звали Скэркроус Угрюмый — ты, возможно, изучала его стихи в школе.       — Изучала, — прошептала Шарлотта. — «Твоя колдография — пепел и свет…»       — Да, — кивнул Авраам. — Эти стихи о ней. Он был одержим ею, а она — им. Она думала, что они созданы друг для друга. И однажды она предложила ему… воссоединиться. Стать одним целым. Она сказала, что съест его сердце — тот самый орган, который, как она считала, отвечает за страсть и желание, — а он съест что-то от неё. Что угодно, что выберет сам. И тогда они навсегда будут вместе. В ней. В нём. В… блять, в вечности.       Авраам замолчал, и Шарлотта увидела, как его лицо исказилось.       — Я стоял под дверью и подслушивал. Я был мальчишкой, мне было лет тринадцать, и я не понимал, что происходит. Я слышал, как она говорила — так ласково, так нежно, — и слышал, как он молчал. Гула рассказывала ему обо всем, о чем рассказываю я тебе сейчас. А потом дверь распахнулась, и Скэркроус вылетел из комнаты с таким лицом, будто увидел самого дьявола. Он врезался в меня, отшвырнул к стене и крикнул: «Только Господь может спасти меня от этой страшной женщины! Только Господь!» И убежал. А Гула осталась стоять в комнате, одна, и по её щекам текли слёзы. Она не понимала, почему он убежал. Она ведь предложила ему высшую форму любви.       Авраам потёр переносицу.       — Потом поползли слухи об убийствах и исчезновениях чистокровных волшебников. Её выследили, схватили, посадили в темницу в Эйвери-мэноре. Она сидела там, в темноте, без еды, без воды, и сходила с ума. А когда через несколько дней туда зашли… оттуда пахло. Ужасно, невыносимо пахло разлагающейся плотью. Она умерла и перед смертью ела саму себя. У неё были откусаны пальцы, губы, кожа на руках. Она пыталась утолить голод собственной плотью.       Шарлотта закрыла глаза. Она думала, что после всего услышанного за эту ночь её уже ничем не проймёшь. Но это… это было новым дном. Ещё более страшным, чем всё предыдущее.       — Ирус отрубил голову уже мёртвому телу, — закончил Авраам. — Чтобы все видели и знали: вот что бывает с теми, кто становится чудовищем. А Скэркроус… он сошёл с ума. Сочинил эту страшилку про Кровавую Гулу, которая охотится на чистокровных. Посвятил ей книгу. Писал стихи — любовные и ужасающие одновременно. Говорят, он до конца жизни любил её. И боялся. Любил и боялся.       Шарлотта сидела, обхватив себя руками, и чувствовала, как её трясёт. Не от холода, а от чего-то более глубокого, что поселилось внутри и никак не желало уходить. Страх. Отвращение. Боль. Гнев. Все эмоции смешались в один тугой, ядовитый клубок, сплелись между собой, как змеи в корзине, и она не могла разделить их, не могла понять, где заканчивается одно и начинается другое.       Она покачала головой — медленно, из стороны в сторону, будто пытаясь отогнать от себя всё услышанное. Но оно не уходило. Оно впилось в неё, как репей, и теперь будет с ней навсегда. Все эти истории. Все эти смерти. Все эти имена.       — Как смешно судьба подбирает имена… — произнесла она, и её голос прозвучал глухо, надтреснуто.       Авраам поднял на неё взгляд.       — Аврелий и Аурелия… — она запнулась, сглотнула ком в горле. — Почти одно и то же имя, мужское и женское. И оба погибли от рук собственных братьев и сестёр. Одного задушили подушкой, другой перерезали горло. Как будто имя — это приговор. Как будто, назвав ребёнка так, ты уже предопределяешь его судьбу…       Она замолчала, уставившись в стол. Потом продолжила — уже тише, почти шёпотом:       — Виктория…. Это ведь «победа». Красивое имя, сильное. Она должна была победить — выжить, сбежать, быть счастливой с Мариусом. Но она проиграла. Она проиграла собственную жизнь и даже после смерти не получила ничего, кроме ямы и безымянной могилы. А её возлюбленный сошёл с ума от тоски. Какая уж тут победа?..       Она подняла глаза на Авраама, и в них стояла такая горечь, что он невольно отвёл взгляд.       — А Гула… Гула с латинского переводится как «чревоугодие». Я помню это из книг. «Гула» — один из семи смертных грехов. Обжорство. И уж кто-кто, а она точно угодила своему чреву. Её морили голодом, унижали, лишали еды, а она стала есть. Всех. Всё. Даже себя. Словно само её имя было пророчеством. Словно кто-то — может, судьба, может, проклятие, может, просто злая насмешка — дал ей это имя, заранее зная, чем всё кончится.       Она обхватила голову руками.       — Это какая-то насмешка… — прошептала она. — Издевательство. Как будто наша семья — это театр, и кто-то наверху раздаёт роли и имена, а мы просто играем, сами того не зная. Аврелий и Аурелия — жертвы, Виктория — проигравшая, Гула — обжора, Шарлотта Первая — пророчица, а я — Шарлотта Вторая. И что это значит для меня? Какую роль дали мне?..       Авраам тяжело вздохнул.       — Знаешь, — произнёс он, глядя куда-то в угол, где тикали застывшие часы, — когда я сбежал из дома, я поменял имя. Не сразу, нет... Сначала я просто брёл по улицам, не понимая, куда иду и что мне делать дальше. А потом, когда снял эту лавку и понял, что обратно не вернусь, я решил, что Авраама Ируса Эйвери больше нет. Он остался там, в Эйвери-мэноре, среди портретов, гобеленов и братских могил. А здесь, в Лютном переулке, будет жить другой человек.       Он чуть печально усмехнулся.       — Я назвался Дионисом, бог вина. Спросишь, почему именно так? Да я и сам не знаю… Наверное, хотел оставить хоть какую-то связь с семьёй. Какую-то ниточку — не к людям, нет. К земле, где я вырос. К «Благородному винограду», который Эйвери выращивают уже не одно столетие. К тому единственному, что в нашем роду не было запятнано кровью.       Он поднял глаза к потолку, будто видел там что-то, чего Шарлотта не могла разглядеть.       — Я никогда не любил своё имя. Авраам — праотец, человек, который был готов принести в жертву собственного сына. Меня назвали в честь него, и я всю жизнь боялся, что мне тоже придётся чем-то жертвовать. Что от меня потребуют чего-то невозможного. Так и вышло, только жертвой стала не вера, а семья. Точнее, то, что от неё осталось. А Дионис… Дионис — это другое. Это вино, которое пьют на пирах. Это пьяное забвение. Это свобода — пусть и временная в бокалах. Я не бог, но я хотел хоть немного его лёгкости.       Шарлотта усмехнулась — не зло, не насмешливо, а как-то… понимающе?       — Дионис… — произнесла она, пробуя имя на вкус. — Звучит куда лучше, чем Авраам. Особенно для человека, который живёт в эзотерической лавке и гадает по руке.       Авраам слабо улыбнулся в ответ, но тут же снова стал серьёзным. Он помолчал, а потом медленно заговорил, тщательно подбирая слова:       — Шарлотта Первая… она всегда казалась мне какой-то неземной. Словно она была не из этого мира. Не из плоти и крови, как все мы, а из чего-то более тонкого — из света и снов. Я видел её только раз — в ту ночь, когда она велела мне уходить. Но я запомнил её навсегда. Она стояла в луче лунного света — хотя луны в моей спальне не было, — и смотрела на меня. И в её глазах было столько всего… столько мудрости, печали и… любви. Не к кому-то конкретному, а ко всем нам. Ко всему нашему роду. Ко всем, кто ещё не родился и кто уже умер.       Он замолчал, подбирая сравнение.       — Она была как Полярная звезда. Знаешь, моряки в старину ориентировались по ней… Она всегда указывала на север. Абсолютно всегда: в любую погоду, в любой шторм. Она не спасала от бури, но она показывала путь. И Шарлотта Первая была такой же. Она не могла изменить нашу судьбу, потому что никто не мог. Но она освещала дорогу тем, кто готов был её увидеть и кто не боялся поднять голову к небу.       Шарлотта опустила глаза, разглядывая свои руки, всё ещё сжимавшие палочку Авраама. Где-то глубоко внутри, под слоями усталости, отвращения и боли, теплилось странное, почти забытое чувство.       — Мне должно льстить, — произнесла она тихо, — что меня назвали в честь такой женщины. Шарлотта Первая… она была провидицей. Она видела будущее. Она пыталась спасти всех — и Аврелия, и тебя, и, наверное, многих других, о ком мы даже не знаем. А я — её тёзка. Шарлотта Вторая. Может быть, поэтому мне всё время снятся странные сны. Может быть, поэтому я не могу пройти мимо тайны. Может быть, это у меня в крови.       Она горько усмехнулась.       — Или, может быть, это просто совпадение, а я ищу смысл там, где его нет. Как всегда.       Авраам открыл было рот, чтобы ответить, но не успел.       — Дионис?       Женский голос раздался откуда-то сверху, с лестницы. Мягкий, но встревоженный. Авраам вздрогнул — не просто дёрнулся, а именно вздрогнул всем телом, как человек, которого застали за чем-то, чего он не должен был делать. Шарлотта резко обернулась.       По скрипучим ступеням спускалась женщина. На вид — примерно ровесница Авраама, может, чуть моложе, но тоже далеко не юная. У неё было простое, доброе лицо — не из тех, что запоминаются с первого взгляда, но из тех, что вызывают доверие. Волосы, тёмные и слегка волнистые, были небрежно убраны в узел на затылке, и несколько прядей выбились и обрамляли лицо. Она была одета в домашнее платье — простой синий хлопок, без магических изысков, — а в руках держала маленького ребёнка. Грудничка. Тот спокойно лежал у неё на руках, завёрнутый в белую ткань, и, кажется, дремал.       Женщина замерла на последней ступеньке, переводя взгляд с Авраама на Шарлотту и обратно. В её глазах читалась тревога — не враждебная, но ощутимая.       — Кто эта девочка? — спросила она, и её голос прозвучал тихо, но твёрдо. — Что она делает у нас дома?       Авраам открыл рот и издал неопределённый звук — нечто среднее между «Э-э-э» и «Дорогая», — но Шарлотта опередила его. Она поднялась со стула, выпрямила спину и посмотрела женщине прямо в глаза. После всего, что она узнала за эту ночь, после всех признаний и откровений, меньше всего ей хотелось, чтобы кто-то ещё — тем более эта уставшая женщина с ребёнком на руках — считал её угрозой.       — Простите, что потревожила ваш покой, — произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно. — Меня зовут Шарлотта Эйвери. Я не хотела…       Она не успела договорить. Лицо женщины мгновенно изменилось — мягкие, встревоженные черты исказились, будто кто-то провёл по ним невидимой рукой. Усталость исчезла, уступив место чему-то острому, жёсткому, почти яростному. Её глаза сузились, а руки, державшие младенца, прижали его к груди крепче — не от холода, а от внезапного, инстинктивного желания защитить.       — Эйвери? — переспросила она, и в её голосе больше не было ни капли тепла. Она повернулась к Аврааму, и в этом движении было столько негодования, что Шарлотта невольно отступила на полшага. — Дионис, как ты смеешь?! Как ты смеешь пускать кого-то из своей семьи в наш дом?! Ты же обещал мне! Ты же клялся, что больше никогда…       — Марта, послушай…       — Нет, это ты послушай! — женщина сделала шаг вперёд, и младенец на её руках зашевелился, захныкал, но она, казалось, даже не заметила этого. — Ты говорил мне, что с этим покончено! Что ты оставил их всех позади! Что наш Айзек никогда не узнает, что такое жить в страхе перед собственной кровью! И теперь… посмотри! Посмотри, кого ты привёл в наш дом!       Шарлотта стояла, выпрямившись, как натянутая струна. Она переводила взгляд с Авраама на его жену и обратно, пытаясь осмыслить происходящее. Значит, эта женщина — Марта — знала о прошлом Авраама. Знала о семье Эйвери. Знала достаточно, чтобы испугаться при одном упоминании этой фамилии. Но при этом она называла его Дионисом — тем самым именем, которое он взял себе после побега. Она знала его тайну, но не всю. Настоящего имени она, кажется, не слышала. Или он никогда не называл ей его.       Сына зовут Айзек.       И он совсем крошечный, не старше нескольких месяцев. Чёрные волосёнки — в отца. Маленькие кулачки, сжатые во сне.       — Марта, — Шарлотта снова попыталась заговорить, стараясь, чтобы голос звучал как можно мягче, — я понимаю, что вы напуганы. Я понимаю, что моё имя вызывает у вас… неприятные чувства. Но я здесь не для того, чтобы причинить вред вам или вашему сыну. Я даже не знала, что вы существуете, пока не переступила порог этой лавки. Я просто…       — Ты просто Эйвери, — перебила её Марта, и в её голосе прозвенела такая горечь, что Шарлотта невольно вздрогнула. — Этого достаточно. Этого всегда было достаточно. Ты думаешь, я не знаю, что творят люди с этой фамилией? Думаешь, Дионис ничего мне не рассказывал? — она горько усмехнулась. — Он рассказывал. Не всё — он никогда не говорит всего, — но достаточно. Достаточно, чтобы я знала: если на пороге появляется Эйвери — жди беды.       — Я не беда, — тихо сказала Шарлотта. — Я просто…       — Просто что? — Марта вскинула подбородок, и в этом жесте было столько же боли, сколько и вызова. — Просто заблудилась? Просто случайно зашла? Просто не хотела никого напугать? Ты хоть понимаешь, что он… — она кивнула на Авраама, — что он всю жизнь бежал от таких, как ты? Что он построил этот дом, эту жизнь, эту семью на обломках того, что оставил позади? А теперь ты стоишь здесь и говоришь мне, что ты «просто»?!       Шарлотта с грохотом опустила кулак на стол. Масляная лампа подпрыгнула, пламя испуганно заметалось, тени на стенах дрогнули. Айзек на руках у Марты захныкал громче, и женщина инстинктивно прижала его к себе ещё крепче.       — Хватит! — голос Шарлотты сорвался на крик, и в нём было столько всего — ярость, боль, отчаяние, — что даже Марта на мгновение замолчала. — Я не потерплю, чтобы со мной разговаривали как с какой-то уличной девкой! Вы думаете, мне нравится моя фамилия?! Думаете, я горжусь тем, что я Эйвери?! Да я бы всё отдала — всё, что у меня есть, всё до последнего кната, — чтобы никогда не слышать это имя! Чтобы никогда не знать того, что я узнала за сегодняшнюю ночь!       Она тяжело дышала. Глаза горели — не от слёз, а от бессильной, выжигающей изнутри злости.       — Я лучше бы никогда не встречала его, — она дёрнула головой в сторону Авраама, — никогда! Потому что каждый раз, когда я узнаю что-то новое о своей семье, я чувствую, как меня засасывает всё глубже в это дерьмо! Я просто хочу быть нормальной! Понимаете?! Нормальной девчонкой! Которая не просыпается по ночам от кошмаров! Которая не носит на себе расплату за грехи своей чокнутой тётки, которая жрала сердца и считала себя богиней! Которая не боится, что все, кого она любит, умрут, потому что так предсказала какая-то полоумная старуха!       Она перевела дыхание. Голос дрогнул — не от слабости, а от того, что она наконец-то выплеснула то, что так долго держала внутри.       — Я не виновата… я не виновата, что это бремя несу я, а не кто-то другой!.. Я не просила этой фамилии. Не просила этих тайн. Не просила проклятия, которое висит надо мной с рождения. Я просто… — она сглотнула, — я просто хотела спастись. Пришла в Лютный переулок, чтобы найти ту бабку-гадалку и купить у неё амулет. Она сказала, что у неё есть оберег, который защитит меня. Я просто хотела защититься. Разве это преступление?!       Марта всё ещё стояла у лестницы, прижимая к себе Айзека. Её лицо больше не было искажено гневом — теперь на нём читалось что-то другое. Сложное. Смесь недоверия и… чего-то ещё. Может быть, понимания.       Авраам шагнул к жене и мягко, но твёрдо положил руку ей на плечо.       — Марта, — произнёс он тихо, — она не виновата. Она действительно не виновата в том, что носит эту фамилию. Она не виновата в том, что родилась в этой семье. И она не желает нам зла, поверь мне. Я видел её там, на улице. Она была одна, напуганная, загнанная. Как я, только много лет назад. Я не мог пройти мимо.       Марта долго смотрела на мужа, потом перевела взгляд на Шарлотту. Её пальцы всё ещё нервно поглаживали спинку младенца, но плечи чуть опустились — напряжение понемногу уходило.       — Зачем? — спросила она, и её голос прозвучал уже не так резко, но всё ещё настороженно. — Зачем ты пришла в Лютный переулок? С какой целью? Ты ищешь гадалку? Какую гадалку? Зачем тебе амулет?       Шарлотта глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться.       — Однажды, — начала она, и её голос звучал устало, но уже не срывался на крик, — когда мне было одиннадцать, я случайно попала в Лютный переулок и заблудилась. И там была старуха, которая схватила меня за руку и начала гадать. Сказала, что я буду несчастна в жизни. Что в любви мне никогда не повезёт. Что все, кто мне дорог, умрут. Что на мне висит расплата за грехи женщины, близкой моему отцу. И что этого можно избежать если купить у неё защитный амулет. Тогда я не поверила ей. Обозвала шарлатанкой и убежала. Но теперь… теперь я знаю, что она была права. И я хочу найти её. Потому что если есть хоть какой-то шанс, что этот амулет работает, я должна его получить.       Марта несколько секунд стояла неподвижно, переводя взгляд с Шарлотты на мужа и обратно. Потом, очевидно приняв решение, она решительно шагнула к Аврааму и осторожно передала ему Айзека.       — Держи, — сказала она. — И встань из-за стола.       Авраам послушно поднялся, прижимая к груди завёрнутого в ткань младенца, который уже успокоился и снова задремал. Марта подождала, пока он отойдёт в сторону, а затем повернулась к Шарлотте.       — Сядь, — велела она. Это был не приказ, а скорее настойчивая просьба, в которой сквозила какая-то новая, непонятная интонация.       Шарлотта опустилась на стул. Марта села напротив и взяла её за руку — не грубо, как гадалка когда-то, а аккуратно, почти нежно. Её пальцы были тёплыми и сухими. Она перевернула ладонь Шарлотты вверх, склонилась над ней и начала медленно водить пальцем по линиям, будто читала книгу на незнакомом языке.       Минута проходила за минутой. В лавке было тихо, только слышно было, как дышит Айзек на руках у Авраама. Марта закрыла глаза. Её палец замер на линии жизни, потом двинулся дальше — к линии судьбы, к линии сердца.       А потом она отдёрнула руку так резко, будто её ударило током. Глаза распахнулись, и в них Шарлотта увидела то, чего никак не ожидала увидеть у этой спокойной, суровой женщины: страх. Самый настоящий, глубокий, почти животный страх.       — Что? — выдохнула Шарлотта, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. — Что вы увидели?       Марта молчала. Её пальцы дрожали, и она сжала их в кулак, будто пытаясь удержать то, что только что почувствовала. Авраам шагнул было к ней, но она остановила его жестом.       — Я никогда не видела такого, — произнесла она наконец, и голос её звучал глухо, отстранённо. — Никогда. За все годы, что я гадаю, — а я гадаю с тех пор, как была младше тебя, — я не встречала ничего подобного. Это… неизвестное. Непонятное. Оно не тёмное, но и не светлое. Оно просто… есть. У тебя за спиной. Я смутно чувствую его, как тень, как дыхание на затылке. Но я не могу понять, что это.       Она подняла глаза на Шарлотту, и в них плескалось что-то, похожее на благоговейный ужас.       — Это не проклятие. Вернее, не только проклятие. Это… что-то другое. Что-то гораздо более древнее. Гораздо более сильное. Я не знаю, что это — дух ли, судьба ли, какая-то иная сила, — но оно… оно рядом с тобой. Всегда. И никакие амулеты тебе не помогут, девочка. Никакие. Потому что эта сила не из тех, что можно отвести с помощью зачарованного камня. Она неподвластна никому из смертных.       Шарлотта, не раздумывая, снова протянула раскрытую ладонь.       — Посмотрите внимательнее ещё раз!.. — произнесла она, и в её голосе звенело отчаяние пополам с упрямством. — Вы же, наверное, что-то пропустили... Может быть, линию не ту посмотрели. Может быть, есть какой-то знак, который вы не заметили. Как это никаких амулетов?! Та гадалка сказала — она ясно сказала! — что амулет может меня защитить. Что он спасёт меня от расплаты за грехи Миры! Она говорила так уверенно! Не могла же она просто…       — Шарлотта, — Марта подняла на неё глаза, и в них не было ни гнева, ни раздражения — только усталая, почти материнская печаль. — Послушай меня. Я гадаю уже много лет. Я видела руки убийц и жертв. Я видела линии судьбы, которые обрывались так внезапно, что мне самой становилось страшно. Я видела родовые, наведённые, случайные проклятия. Я знаю, о чём говорю.       Она вздохнула и покачала головой.       — Той гадалке — кем бы она ни была — ты была нужна как клиент. Как кошелёк, который сам идёт в руки. Она увидела на тебе тень — это может сделать любой, у кого есть хоть капля дара, — и сказала тебе то, что ты хотела услышать. Якобы, есть простое решение, можно купить амулет и все проблемы исчезнут. Но это ложь. Амулеты помогают от сглаза, от мелких проклятий, от порчи, насланной завистливым соседом. Но то, что стоит за тобой… это нельзя отвести с помощью куска металла, каким бы зачарованным он ни был. Понимаешь? Нель-зя.       — Но я не могу… — начала Шарлотта, и её голос сорвался. — Я не могу просто смириться с этим! Принять как есть… и всё?! Ждать, пока проклятие меня убьёт? Ждать, пока все, кого я люблю, умрут один за другим?! Я не могу! Я не хочу!       Марта долго смотрела на неё. Потом взяла её ладонь в свои руки — на этот раз не для гадания, а просто, по-человечески.       — Тогда не смиряйся, — сказала она. — Борись. Я вижу в тебе сильную душу, Шарлотта Эйвери. Очень сильную. И я вижу твоё желание жить — такое яркое, такое отчаянное, что оно ослепляет. Это желание не даст тебе сдаться. Я не знаю, что за сила стоит за твоей спиной. И я не знаю, можно ли её победить. Но я знаю, что ты будешь искать ответы — сама, без амулетов и гадалок. И, может быть, ты найдёшь то, что никто до тебя не находил.       Шарлотта открыла рот, чтобы ответить. Она ещё не знала, что именно скажет: может быть, поблагодарит, может быть, снова начнёт спорить, но слова застряли в горле, потому что с улицы донёсся звук.       Сначала это был просто неразборчивый, далёкий шум. Потом к нему добавился крик — женский, пронзительный, полный такого животного ужаса, что Шарлотта вздрогнула всем телом. А потом криков стало больше. Слишком много. Они накладывались друг на друга, сливались в какофонию, в которой уже невозможно было различить ни слов, ни голосов — только боль, страх, отчаяние и… желание жить.       За окном что-то вспыхнуло — зелёная вспышка, слишком яркая и до боли знакомая. Шарлотта видела такую однажды в «Ежедневном пророке», на колдографии с места нападения. За ней последовала вторая. Третья. Чья-то фигура, объятая пламенем, пробежала мимо окна лавки и рухнула на мостовую, разбрасывая искры. Кто-то споткнулся об упавшего и тоже упал. Кто-то пытался ползти, оставляя на камнях тёмный, влажный след. Из распахнутой двери борделя напротив выбежала женщина — та самая вампирша, которая всего час назад предлагала Шарлотте зайти, — и тут же упала, сражённая вспышкой света. Кровь смешивалась с грязью на мостовой, растекалась тёмными лужами, отражавшими зелёные отсветы. Воздух наполнился запахом гари, палёной плоти и ещё чем-то — сладковатым, приторным, от чего к горлу подступала тошнота.       — Пожиратели смерти… — прошептал Авраам, и его голос был едва слышен, но Шарлотта расслышала каждое слово. — Они здесь.       Она не успела ничего ответить. Авраам уже дёрнул её за руку, увлекая за собой в глубину лавки, туда, где в маленькой, заставленной коробками комнатке темнел старый, давно не использовавшийся камин. Марта бежала следом, всё ещё прижимая к себе проснувшегося и заплакавшего Айзека. Где-то совсем близко — может быть, у самой двери — раздался грохот. Кто-то колотил в дверь. Или ломился внутрь.       — Уходи! — Авраам втиснул ей в ладонь мешочек с летучим порохом. — Сейчас же! Не спорь!       Шарлотта посмотрела на этого странного, мрачного человека с шрамом через глаз, который спас её, сам того не желая, который рассказал ей правду о её семье, даже когда это было опасно, который рисковал всем, впуская её в свой дом. Она хотела что-то сказать — «спасибо», «простите», «я вернусь за вами», — но слова не шли. Да и времени не было. Совсем не было.       Дрожащими пальцами она развязала мешочек, набрала горсть пороха и швырнула в камин. Зелёное пламя взметнулось до самого верха, загудело, затанцевало, пожирая порошок и превращая его в вихрь искр. На мгновение ей показалось, что она видит в этом пламени лица — Миры, Аврелия, Аурелии, Виктории, Гулы, — но они исчезли быстрее, чем она успела их разглядеть.       — Поместье Эйвери! — крикнула она и шагнула в огонь.       Зелёная вспышка поглотила её. Тело потеряло вес, растворилось в вихре — и в следующее мгновение она вывалилась из камина в карточном кабинете Эйвери-мэнора, ударившись коленом о холодный каменный пол. Вокруг было тихо, темно и… спокойно.       Шарлотта лежала на полу, тяжело дыша, и не могла пошевелиться. В ушах всё ещё стояли крики. Перед глазами все ещё стояли зелёные вспышки, кровь на мостовой, лицо Марты, искажённое страхом, маленький Айзек, захлёбывающийся плачем и Авраам, который толкнул её к камину и остался там — с ними, с пожирателями, с неизвестностью.       Она не знала, живы ли они. Не знала, что с ними стало. И от этого незнания внутри всё сжималось в ледяной ком.       Она попыталась успокоиться. Вдох. Выдох. Ещё вдох. Сердце колотилось где-то в горле, но она заставляла себя дышать — медленно, размеренно, как учил месье Дюпон после самых изматывающих тренировок. «Ты жива. Ты здесь. Ты в безопасности. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох».       И вдруг она поняла, что что-то сжимает в руке. Что-то твёрдое и деревянное. Тёплое.       Она опустила взгляд. В её побелевших от напряжения пальцах, которые так и не разжались с того самого момента, как она схватила мешочек с порохом, лежала палочка. Длинная. Тёмного дерева. С потёртой рукоятью.       Палочка Авраама.       Она так и не вернула её.