Мемуары аристократки

      Шарлотта сидела на холодном каменном полу карточного кабинета, и мир вокруг неё сжимался. Не метафорически, а физически. Стены, казалось, подступали ближе с каждым вдохом, а потолок давил сверху, как крышка гроба. В камине за спиной ещё потрескивали умирающие изумрудные искры, но она не чувствовала их тепла. Она вообще ничего не чувствовала, кроме этого всепоглощающего, парализующего ужаса, который скручивал внутренности в тугой, ледяной узел.       Воздух. Воздух стал густым, как кисель. Она втягивала его ртом — короткими, судорожными глотками, — но он не доходил до лёгких. Застревал где-то в горле, в трахее, превращался в ком, который невозможно было ни проглотить, ни вытолкнуть обратно. Грудная клетка вздымалась и опускалась в бешеном ритме, но кислорода не прибавлялось. Шарлотта прижала руку к груди — туда, где бешено колотилось сердце, — и почувствовала, как оно бьётся о рёбра, словно птица, пытающаяся вырваться из клетки. Слишком быстро. Слишком громко. Слишком… больно.       «Я задыхаюсь, я сейчас задохнусь… прямо здесь… на полу… одна!.. Никто не узнает… никто не придёт…».       Эта мысль должна была бы напугать её ещё сильнее, но вместо этого она принесла странное, извращённое облегчение. Задохнуться здесь — значит, больше никогда не видеть лица тех, кто мог бы умереть из-за неё. Никогда не узнать, выжили ли Авраам, Марта и Айзек. Никогда не встретиться с отцом и не увидеть в его глазах того самого Каина, о котором говорил Авраам. Просто исчезнуть. Раствориться. Перестать быть.       Но тело отказывалось умирать. Оно боролось — даже сейчас, даже против её воли. Лёгкие требовали воздуха. Сердце продолжало качать кровь. Пальцы, сжимавшие палочку Авраама, онемели, но не разжались. Где-то на периферии сознания билась мысль: «Ты не умрёшь, ты просто паникуешь. Это пройдёт. Это всегда проходит». Но верить в это не получалось. Каждая паническая атака ощущалась как первая — и каждая казалась последней.       Шарлотта зажмурилась, и под веками вспыхнули образы — яркие, как колдографии, и такие же неумолимые. Зелёная вспышка за окном лавки. Вампирша, падающая на мостовую. Кровь, смешанная с грязью. Лицо Марты, искажённое гневом и страхом. Маленький Айзек, прижатый к её груди. И Авраам… Авраам, который отдал ей свою палочку, который рассказал ей правду, который поверил ей, стоит посреди этой бойни с голыми руками.       Из-за неё.       «Я убила их. Я их убила… Если они умрут — это я. Я, Шарлотта Эйвери… Я пришла в их дом, я потребовала гарантий, я забрала его палочку, я оставила их беззащитными. Я… Я. Я!».       Она тихо, сквозь стиснутые зубы застонала. Звук получился нечеловеческим — что-то среднее между всхлипом и рычанием. Её начало трясти. Не мелкой дрожью, как раньше, а крупной, конвульсивной — так, что зубы стучали друг о друга, а плечи ходили ходуном. Она обхватила себя руками, впиваясь ногтями в предплечья, пытаясь хоть как-то унять эту тряску, но ничего не выходило. Тело больше не слушалось её. Оно жило своей жизнью — жизнью загнанного зверя, который чует смерть и не может ни убежать, ни спрятаться.       «Зачем я начала?.. Зачем я вообще начала?!»       Этот вопрос пульсировал в висках, как заезженная пластинка. Зачем она взяла тот первый дневник Миры? Зачем подслушала разговор родителей? Зачем настояла, чтобы бабушка рассказала об Аврелии? Зачем пошла в Лютный переулок? Зачем, зачем, зачем? Её любопытство — её проклятое, неистребимое эйверевское любопытство — всегда было сильнее инстинкта самосохранения. Она не умела останавливаться. Не умела говорить себе «хватит». Она всегда шла до конца — и вот он, конец. Тёмный кабинет. Дрожащие руки. Чужая палочка. И люди, которые, возможно, уже мертвы.       «Я хочу всё исправить… я хочу вернуться назад… я хочу никогда не знать всего этого... я хочу быть нормальной… я хочу быть кем угодно, только не собой!..».       Слёзы потекли по щекам — горячие, обжигающие, — но она даже не заметила их. Она раскачивалась вперёд-назад, как сломанная кукла, и шептала что-то бессвязное — не то молитву, не то проклятие, не то просто набор звуков, который помогал ей не сойти с ума окончательно. Где-то глубоко внутри, под слоями паники и вины, ещё теплилась крошечная искра здравого смысла. Она знала, что это пройдёт. Знала, что утром она встанет, умоется, спустится к завтраку и будет делать вид, что всё в порядке. Но сейчас… сейчас она была не Шарлоттой Эйвери, наследницей древнего рода, гриффиндоркой, дуэлянткой, будущей хозяйкой поместья. Сейчас она была просто перепуганным, раздавленным ребёнком, который сидел на холодном полу и мечтал только об одном: чтобы всё это оказалось сном.       Сквозь пелену паники, дрожь и удушье, пробилась одна-единственная, кристально чистая мысль. Не о долге, о семье или, упаси Мерлин о мести. Мысль о… свободе.       Она хотела быть свободной.       Не просто «чтобы её никто не трогал», нет. Она хотела настоящей, абсолютной, всепоглощающей свободы. Такой, какая бывает только у диких существ, которые никогда не знали ни клетки, ни хозяина. Своенравной кошкой — той, что гуляет сама по себе, что не принадлежит никому, что приходит и уходит, когда вздумается, а если её попытаются поймать — выпускает когти и исчезает в темноте. Кошкой, которая даже умирает в одиночестве, где-то в укромном углу, куда никто не доберётся, просто чтобы никто не видел её слабости. Просто чтобы сохранить свою гордость до самого конца.       Или птицей!.. Птицей, которая парит над миром, под самыми облаками, там, где воздух тонкий и холодный, а земля — всего лишь далёкое, размытое пятно. Лететь по белому свету, под палящими лучами солнца, чувствуя, как ветер играет с перьями, как крылья рассекают воздух. Не знать о горе и печали. Не знать о том, что внизу, на земле, люди убивают друг друга из-за фамилий, из-за крови, из-за денег, из-за любви. Просто жить. Просто дышать. Просто быть без всех этих «должна», «обязана», «расплачивайся за грехи».       Быть выше всех в прямом смысле. Подняться так высоко, чтобы ничей голос не долетал. Чтобы ничьи ожидания не давили на плечи. Чтобы можно было закрыть глаза и просто парить — бесконечно, бесцельно, без страха.       Где-то в глубине души она знала, что это невозможно. Что кошки умирают не от гордости, а от голода и болезней. Что птицы падают, сражённые стрелами или бурями. Что от себя не убежишь — ни на крыльях, ни на четырёх лапах. Что свобода, о которой она мечтает, — это всего лишь иллюзия, детская сказка, придуманная теми, кто, как и она, слишком устал от реальности.       Но сейчас, сидя на холодном полу с чужой палочкой в руке, она позволила себе эту иллюзию. Позволила себе представить, что она — не Шарлотта Эйвери, наследница проклятого рода. Что она — просто кошка. Просто птица. Просто ветер. Что-то лёгкое, неуловимое, свободное. Что-то, что нельзя поймать, нельзя проклясть, нельзя заставить расплачиваться за грехи тех, кто умер задолго до её рождения.       Шарлотта заставила себя открыть глаза. Мир вокруг всё ещё плыл, но она упрямо цеплялась взглядом за предметы — за край стола, за потухший камин, за собственные руки, всё ещё сжимавшие палочку Авраама. Хватит. Хватит лежать здесь, хватит трястись, хватит жалеть себя. Если она сейчас не возьмёт себя в руки, она просто сдохнет на этом полу — от удушья, от паники или вообще от собственной слабости. А она не имеет права сдохнуть. Не сейчас. Не раньше, чем узнает, что случилось с Авраамом и Мартой. Не раньше, чем исправит то, что натворила.       Она размахнулась и ударила себя ладонью по щеке. Раз. Голова дёрнулась в сторону, кожа загорелась. Ещё раз, но уже по другой щеке. Звук получился звонкий, хлёсткий — почти как пощёчина от другого человека. Боль отрезвляла. Она выдёргивала её из липкого болота паники, как выдёргивают за волосы утопающего — грубо, жестоко, но эффективно. Ещё раз. Скула заныла. В голове прояснилось — самую малость, но достаточно, чтобы начать дышать не рывками, а размеренно. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.       Она заставила себя подняться. Ноги дрожали и подкашивались, но она вцепилась в край стола и встала — сначала на одно колено, потом на оба, потом во весь рост. Тело было ватным, чужим, непослушным, но она заставила его двигаться. Взяла с полки керосиновую лампу — ту самую, которую Батлер оставил для неё, — и зажгла её дрожащими пальцами. Маленький огонёк заплясал на фитиле, отбрасывая на стены дрожащие тени, и от этого комната сразу стала чуть менее враждебной. Чуть более реальной.       Так. Что теперь? Что ей нужно делать?       В Лютный переулок идти нельзя. Это она понимала ясно, как никогда. Если Пожиратели всё ещё там — а они, скорее всего, там, — то возвращаться сейчас было бы самоубийством. Да и чем она поможет? У неё нет опыта, нет оружия (чужая палочка не в счёт — она не знала её, не чувствовала), нет ни единого шанса против боевых магов, которые только что вырезали целую улицу.       Но почему они пришли именно сегодня? Именно сейчас? Совпадение? Нет. Шарлотта больше не верила в совпадения. Что-то привело их туда. Что-то или… кто-то. Может, они искали кого-то конкретного — кого-то из обитателей Лютного, кого-то, кто прятался там. А может… может, они искали её. Эта мысль была параноидальной, но не беспочвенной. Она — дочь Джеральда Эйвери, Пожирателя смерти. Если кто-то из них узнал её — или если отец каким-то образом понял, что она была там, — последствия могли быть катастрофическими.       Она тряхнула головой. Хватит гадать! У неё нет ответов, и сейчас не время их искать. У неё есть только одна ниточка — дневники Миры. Личный дневник и дневник по некромантии. Это единственное, что она могла найти прямо сейчас, не выходя из дома и не рискуя быть пойманной. Она помнила, где они лежали — в коробке под кроватью. Но она ещё не проверяла, там ли они после её возвращения из Шармбатона. За три года многое могло измениться. Скорее всего, в тот день, когда Джеральд стёр ей память, он уничтожил и тайник. Или… перепрятал куда-то дневники, что было больше всего вероятно.       Шарлотта рукавом вытерла лицо. Ткань стала мокрой и грязной от сажи, слёз и пота, но ей было плевать. Она боялась даже представить, как выглядит сейчас. Красные, опухшие глаза. Следы от собственных пощёчин на щеках. Волосы, выбившиеся из пучка и прилипшие к вискам. Она знала, что если сейчас посмотрится в зеркало, то увидит там ту самую «жирную страхолюдину», которую так ненавидела. Опухшую от слёз, с красными пятнами на лице, с трясущимися губами. Лучше не смотреть. Лучше просто не смотреть.       Она взяла лампу и, стараясь ступать как можно тише, выскользнула в коридор. До рассвета оставалось ещё несколько часов. Она должна найти дневники. Должна найти хоть что-то — зацепку, подсказку, намёк, — что поможет ей понять, что делать дальше. Потому что если она не найдёт ничего… тогда она действительно останется одна. С палочкой мёртвого человека в руке и с грузом вины, который не вынесет ни одна кошка, ни одна птица, ни один человек.       Шарлотта старалась ступать как можно тише. Керосиновая лампа в её руке отбрасывала на стены дрожащие оранжевые блики, и в этом неверном свете знакомые с детства портреты казались чужими, почти враждебными. Она шла в северную часть поместья — туда, где находилась комната Миры, которую она впервые обнаружила три года назад и с тех пор старательно обходила стороной. Но сейчас у неё не было выбора. Если дневники где-то и уцелели, то только там.       Путь лежал через холл с портретами родственников. Она проходила здесь сотни раз, но в такой поздний час и с таким грузом на сердце никогда. Обычно портреты спали: дамы в кружевных воротниках похрапывали в золочёных рамах, джентльмены в напудренных париках дремали, уронив головы на грудь. Но сегодня что-то было… иначе.       Шарлотта уже почти миновала холл, когда услышала голос.       — Кажется, Вторая, тебе кто-то нужен…       Она замерла на месте. Голос был негромким, но в ночной тишине прозвучал отчётливо, как удар колокола. Он не был похож на скрипучее бормотание старых портретов, потому что в нём чувствовалась жизнь. Настоящая жизнь.       Шарлотта медленно обернулась.       Портрет Шарлотты Эйвери Первой висел в самом центре холла, над старым комодом, на который никто никогда не ставил цветов. Она смотрела прямо на свою тёзку — спокойно, без осуждения и насмешки. Её голубые глаза, те самые, что преследовали Шарлотту в кошмарах, сейчас были полны не льда, а какого-то странного, почти материнского понимания.       — Тот, кто знает, что и где спрятал твой отец, — продолжила она, и её губы тронула едва заметная улыбка. — Ты ищешь не там, Вторая. Иди за мной.       Шарлотта заворожённо смотрела, как портрет оживает. Не так, как оживают обычные портреты — с ворчанием и ленивым потягиванием, — а совершенно иначе. Шарлотта Первая поднялась с кресла, в котором сидела на своём холсте вот уже больше века, и плавным, текучим движением шагнула за раму. На руках у неё, свернувшись пушистым клубком, дремала одна из её кошек — чёрная, с белой звёздочкой на груди.       — Иди за мной, Вторая, — повторила она, и её голос прозвучал одновременно и близко, и далеко, будто эхо в старом соборе.       И она пошла. Прямо сквозь портреты, с холста на холст, из рамы в раму, не спрашивая разрешения у тех, кто там обитал. Её фигура скользила по галерее, как лунный луч по воде, и везде, где она проходила, портреты просыпались. Дамы в кружевных воротниках испуганно ахали и прижимали веера к груди. Джентльмены в напудренных париках возмущённо качали головами, поправляя съехавшие набок галстуки. Кто-то шипел, кто-то ворчал, кто-то вполголоса отпускал язвительные замечания о том, что «основательница рода могла бы вести себя подобающе, а не носиться по чужим рамам, как девчонка на метле».       Шарлотта Первая не удостаивала их даже взглядом. Она шла — величественная, недосягаемая, — и кошка на её руках лениво щурила жёлтые глаза, будто всё происходящее было ниже её кошачьего достоинства. Вторая шла следом, стараясь не отставать.       Они поравнялись с портретом Аваритиуса. Тот не спал — он никогда не спал, этот мрачный старик с кинжалом на поясе и шрамом через глаз. Он сидел в своём резном кресле, прямой как стрела, и смотрел на проходящих с выражением крайнего неодобрения. Но когда Шарлотта Первая поравнялась с ним, его лицо исказилось — не просто неодобрением, а чем-то более тёмным. Его ноздри раздулись, будто он почуял запах, который ему не понравился.       — Постой! — прогремел он, и его голос, низкий и скрипучий, разнёсся по всему холлу. Портреты вокруг испуганно затихли. — Кого это ты притащила в наш дом, сестра? От этой девчонки разит ветвью Аваритиуса! И это не просто так… она держит при себе палочку одного из моих потомков! Я чую её! Я чую его магию на ней!       Шарлотта Первая остановилась. Медленно, почти лениво, она обернулась и вплыла в раму портрета Аваритиуса, не спрашивая разрешения и не соблюдая никаких приличий. Кошка на её руках подняла голову и недобро уставилась на хозяина портрета жёлтыми глазищами.       — Ты смеешь так говорить с Благородной Второй, брат мой? — её голос был спокоен, но в нём ощущались нотки презрения. — Ты, который за свою жалкую жизнь не сделал ничего, кроме как пролил реки крови и обрёк собственных потомков на гибель? Сиди и молчи, душегуб. Эта девочка свершит большее, чем ты когда-либо мог помыслить в своих корыстных мечтах. Она не просто наследница — она избранная. А ты… ты подавился своей жадностью ещё при жизни, и я вижу, что даже смерть не излечила тебя от этого недуга.       Аваритиус побагровел. Его рука дёрнулась к кинжалу на поясе — старому, привычному жесту, — но кинжала там не было. На портрете он был изображён без него: художник то ли забыл, то ли не захотел рисовать орудие убийств.       — Ты обрек Эдмунда на страдания, — продолжала Шарлотта Первая, и её голос стал тише, но от этого лишь страшнее. — Ты создал правила, которые превратили наш род в скотобойню. Ты смел думать, что история тебя оправдает? Нет, брат мой. История тебя прокляла. И я рада — слышишь? — рада, что в твоей ветви нет никого, кого бы звали Кассандрой. Ты бы опорочил её доброе имя одним своим существованием.       При имени «Кассандра» по холлу пронёсся шёпот. Кто-то из портретов ахнул. Кто-то осенил себя магическим знамением — жестом, который Шарлотта видела впервые в жизни. Аваритиус отшатнулся, будто его ударили, и его лицо исказилось от ярости и… страха? Да, именно страха. Основатель рода, душегуб, тиран, боялся. Боялся одного лишь имени, произнесённого вслух.       Шарлотта Первая развернулась и вышла из его рамы так же плавно, как вошла. Кошка на её руках зевнула, показав острые, как иглы, зубы. Основательница бросила последний взгляд на Вторую:       — Идём, у нас мало времени, — произнесла Шарлотта Первая, бросив последний взгляд на притихшего Аваритиуса. — Иначе твой отец узнает, что ты здесь. Поспешим, пока он не понял этого.       Она снова двинулась сквозь портреты, и Вторая поспешила за ней. Но любопытство — всё то же неистребимое эйверевское любопытство, которое столько раз её подводило и столько же раз спасало, — не позволило ей молчать.       — Кто такая Кассандра? — спросила она, стараясь не отставать от скользящей по рамам фигуры. — Вы упомянули её там, перед Аваритиусом. Он испугался одного её имени. Кто она?       Шарлотта Первая не обернулась, но её голос прозвучал мягче, чем прежде — с той особой теплотой, какая бывает у людей, вспоминающих кого-то очень дорогого.       — Кассандра, — произнесла она, и в этом имени прозвенело что-то древнее, как сама магия, — была моей единственной ученицей. Единственной, кому я решилась передать свой дар. Она пришла ко мне совсем юной — дикой, необузданной, с глазами, полными страха перед собственным провидением. Я научила её всему, что знала сама. И она превзошла меня. Она стала величайшей провидицей своего времени, а может, и всех времён.       Она замолчала, будто что-то обдумывая, а потом заговорила снова, но уже другим тоном, более лёгким, почти рассеянным, словно переключаясь с одного предмета на другой без всякого перехода:       — Знаешь, Вторая, я часто думаю о кошках… О том, как несправедливо мало люди знают о них и как много приписывают.       Шарлотта моргнула, не ожидая такой резкой смены темы, но перебивать не стала. В конце концов, если основательница рода желает рассуждать о кошках, кто она такая, чтобы её останавливать?       — Миф о том, что у кошек девять жизней, — продолжала Первая, поглаживая чёрную шерсть своей любимицы, — родился из удивительного переплетения древних легенд, мистической нумерологии и невероятных биологических способностей этих животных. Всё началось ещё в Древнем Египте — ты, верно, изучала его на уроках истории? — где кошек почитали как священных существ, а число «девять» символизировало триединство богов и считалось сакральным. Люди верили, что кошачья богиня Бастет способна перерождаться девять раз, и эта цифра прочно закрепилась за пушистыми хищниками. Позже, в Европе — особенно в Англии, — эта вера превратилась в популярные пословицы о том, что кошка сначала играет, потом гуляет и лишь в конце оседает дома. Знаешь, я всегда находила это забавным: сравнивать кошку с женщиной, которая никак не может выбрать между свободой и домом.       Она чуть улыбнулась своим мыслям и продолжила:       — Но за всеми этими сказками стоит вполне реальная физиология. Кошки обладают уникальным рефлексом переворачивания — способностью инстинктивно группироваться в воздухе и приземляться на лапы даже при падении с огромной высоты. Их удивительно гибкий позвоночник и отсутствие жёсткой ключицы работают как природные амортизаторы, помогая смягчать самые сильные удары и ловко ускользать от опасностей. Именно эта невероятная живучесть, осторожность и способность выходить невредимыми из смертельных ситуаций заставляли людей верить, что одной-единственной жизни такому существу просто не могло бы хватить. И знаешь, они были правы, но не в том смысле, в каком думали.       Она остановилась. Они как раз поравнялись с портретом какой-то дальней родственницы — Шарлотта позабыла её имени, — и Первая, вместо того чтобы идти дальше, обернулась к своей тёзке. Её голубые глаза сейчас смотрели на неё с выражением, которое Вторая не могла до конца расшифровать. В нём было и любопытство, и восхищение, и что-то ещё… что-то, похожее на благоговейный трепет.       — Я вижу жизни, Вторая. Не кошачьи, а человеческие. Я видела их у всех, кто рождался в этом роду. У каждого одна нить. Иными словами: одно начало и один конец. Так было всегда и должно быть. Но ты…       Она замолчала, и Шарлотта почувствовала, как по спине пробежал холодок.       — Перед тобой я вижу восемь жизней, — тихо произнесла Первая. — Восемь. Восемь начал и восемь концов — или, может быть, восемь возможностей?.. Я не знаю. А девятая… девятая скрыта от меня. Скрыта полностью, будто кто-то — или что-то — набросило на неё покров, который не под силу поднять даже мне. Это удивительно. За все мои годы — а их было немало, — я ни разу не встречала такого. Я, которая видела то, что было, то, что есть, и то, что будет, не вижу твоей девятой жизни. И это… поразительно.       Шарлотта Вторая замерла посреди коридора, не в силах осмыслить услышанное. Восемь жизней? Девятая, скрытая от взора? Её разум, только-только начавший успокаиваться после панической атаки, снова заметался, пытаясь ухватить ускользающий смысл. Что это значит? Что Первая вообще имеет в виду? Это какая-то метафора? Или…       — Как это — девять жизней? — вырвалось у неё. Голос прозвучал хрипло, но требовательно. — Вы говорите загадками, как всегда, но я хочу понять! Это что, намёк на то, что есть какое-то… — она запнулась, подбирая слово, и вдруг её осенило: — Мерлин упаси, перерождение?! Как в «Страннике по звёздам» от Джека Лондона?! Я читала эту книгу, там человек умирает и перерождается снова и снова, проживая сотни жизней в разных эпохах, и…       Шарлотта Первая рассмеялась. Смех у неё был удивительный — не старушечий, скрипучий, а лёгкий, почти девичий, и от этого он казался ещё более неожиданным. Кошка на её руках встрепенулась и недовольно мяукнула.       — Ах, Джек Лондон, — произнесла Первая, всё ещё улыбаясь. — Хороший писатель. Я слышала о нём, он умер совсем недавно, кажется? Но нет, Вторая, никакого перерождения нет. Да будет тебе известно: у всего есть начало и конец. У каждой травинки в поле, у каждой звезды на небе, у каждого смертного — будь он магл, волшебник или даже домовой эльф. Всё рождается, живёт и умирает. И всё в конце концов возвращается к Ней, — она произнесла это слово так, что Шарлотта явственно услышала заглавную букву. — К Той, Кто принимает всех без исключения. К Той, Чьё имя нельзя называть всуе, но Чьё присутствие ощущает каждый, кто хоть раз терял близких. Всё, кроме… меня.       Шарлотта нахмурилась. В голове снова возникло это странное, скребущее ощущение — то самое, которое она испытывала каждый раз, когда приближалась к какой-то важной истине, но не могла её ухватить. Мозг чесали изнутри и она чувствовала, что ответ где-то рядом, совсем близко, но ускользает, как вода сквозь пальцы.       — Вы говорите «к Ней», — медленно произнесла она. — Кто — Она? И почему вы сказали «кроме меня»? Вы — исключение? Вы не вернулись к Ней? И вообще, кто вы на самом деле? Вы называете себя Шарлоттой Эйвери Первой, но то, что вы говорите, то, что вы делаете… вы не просто основательница рода, да? Вы что-то другое. Что-то большее.       Шарлотта Первая остановилась. Они как раз достигли конца галереи — дальше портретов не было, только глухая стена. Первая стояла в последней раме и смотрела на свою тёзку сверху вниз. Кошка на её руках тихо замурлыкала.       И тогда она повернулась. Не к портрету, а к Шарлотте. И… улыбнулась. В этой улыбке было что-то неизмеримо древнее, что-то, что существовало задолго до основания рода Эйвери, задолго до Хогвартса, задолго до того, как первый волшебник вообще взял в руки первую палочку.       — Называй меня Звездой морей, — произнесла она, и её голос прозвучал одновременно и близко, и бесконечно далеко, как эхо в старом соборе. — Людям привычнее давать имена кому-то, кто их не имеет. Вы, смертные, всегда так делаете — даёте имена ветрам, звёздам, судьбе. Это помогает вам чувствовать, что вы понимаете то, что понять невозможно. А я… я просто есть. И я веду тебя так же, как веду всех, кто готов следовать. Но ты, Вторая… ты особенная. Ты не просто следуешь, ты задаёшь вопросы. И это хорошо. Это очень хорошо.       Шарлотта стояла, пытаясь переварить услышанное, но слова Первой только множили вопросы, вместо того чтобы давать ответы. Звезда морей? Не имеет имени? Ведёт всех, кто готов следовать? Это было красиво, поэтично, возвышенно и абсолютно, катастрофически непонятно. Она открыла рот, чтобы задать следующий вопрос, но Первая уже двинулась дальше — туда, где галерея заканчивалась обыкновенной стеной.       — Подождите! — воскликнула Шарлотта, но фигура в тёмно-синем платье уже исчезла за краем последней рамы. Портретов дальше не было. Только каменная кладка, старая и потемневшая от времени. Шарлотта остановилась в растерянности, переводя дыхание и пытаясь понять, куда идти дальше. Неужели она потеряла её? Неужели Первая просто взяла и исчезла, бросив её одну посреди ночного коридора?       — Сюда, Вторая!       Голос раздался откуда-то слева — не сверху, не из-за спины, а именно слева, из небольшого бокового коридорчика, который Шарлотта в спешке даже не заметила. Она резко обернулась и увидела, что этот коридор разительно отличался от главной галереи. Он был уже, темнее, и по его стенам вместо величественных фамильных портретов висели обычные магловские картины, даже не колдографии. Пейзажи: тихая лесная поляна, залитая солнечным светом; одинокое дерево на холме; пасторальная сцена с пастухом и овцами. Неподвижные и безжизненные. Никто из предков никогда не стал бы вешать здесь свой портрет — тут было слишком скромно и не по статусу.       И всё же Шарлотта Первая двигалась. Она шла прямо сквозь эти картины — с пейзажа на пейзаж, из рамы в раму, — и её фигура, такая величественная в фамильной галерее, здесь казалась почти чужеродной. Кошка на её руках с любопытством разглядывала нарисованных овец.       — Кто вы на самом деле? — Шарлотта Вторая почти бежала, чтобы не отстать, и её голос эхом разносился по пустому коридору. — Почему вы говорите загадками? Что значит «Звезда морей»? Вы — провидица? Вы — что-то большее? Вы вообще человек?       Первая молчала. Она скользила по пейзажам, не удостаивая Вторую ответом, и её молчание было красноречивее любых слов. Шарлотта продолжала сыпать вопросами — уже не надеясь на ответ, а просто потому что не могла остановиться.       Кто она? Почему она здесь? Что ей нужно от Шарлотты Второй? Почему Чарли? Почему именно она?       Коридор кончился тупиком. Здесь не было ни дверей, ни окон — только стена, на которой висела ещё одна картина. Но эта была не магловской. Она была магической — Шарлотта сразу это поняла, потому что изображение на ней не было статичным. Берег моря, белый песок, а позади — волны. Они не просто двигались — они бурлили, вздымались, обрушивались на берег с беззвучным грохотом, и где-то на горизонте, на границе между водой и небом, сверкала одинокая звезда. Шарлотта Первая стояла прямо посреди этого пейзажа, и волны разбивались о песок у самых её ног, не задевая её, не касаясь подола её платья.       — Вы так и не ответили ни на один мой воп…       Шарлотта не договорила. Потому что картина — вся картина, вместе с рамой, вместе с морем, вместе с Первой, — резко отошла в сторону, как хорошо смазанная дверь. За ней открылся узкий, тёмный, пахнущий сыростью и старым камнем тайный проход. Ещё одна дверь, ещё один секрет, ещё одна тайна Эйвери-мэнора, о которой она не знала.       Шарлотта застыла на пороге, не в силах заставить себя сделать следующий шаг. Только что она шла по коридору собственного дома — пусть и ночью, пусть и тайком, — но всё же по знакомому, обжитому пространству, где каждая трещина на стене была известна с детства. А теперь перед ней зиял чёрный провал, которого здесь никогда не было. Тайный ход, скрытый за магической картиной с морем… Она прожила в этом поместье всю жизнь и не знала о нём. Что вообще творится здесь? Сколько ещё секретов прячут стены Эйвери-мэнора? Сколько ещё тайн, о которых она даже не подозревает, хотя они находились прямо у неё под носом все эти годы?       Шарлотта Первая уже исчезла в темноте прохода — только край её платья мелькнул и растворился во мраке, — и Вторая поняла, что выбора у неё нет. Она должна идти. Должна узнать, что там. Она перехватила поудобнее керосиновую лампу, всё ещё зажатую в руке, и шагнула внутрь.       За порогом начиналась лестница. Старая, каменная, с выщербленными ступенями, которые уходили куда-то глубоко вниз, во тьму. Здесь было холоднее, чем в коридоре — холод просачивался сквозь камень, пробирался под мантию, оседал на коже ледяной испариной. Шарлотта ступала медленно, осторожно, придерживаясь одной рукой за влажную стену и поднимая лампу повыше, чтобы хоть немного разогнать мрак. Керосиновый огонёк дрожал, отбрасывая на стены пляшущие тени, которые казались живыми.       Запах ударил в нос не сразу — сначала она просто почувствовала сырость, обычную подвальную сырость, к которой примешивался затхлый дух старого камня. Но чем глубже она спускалась, тем сильнее становился другой запах — сладковатый, с нотками металла. Застоявшаяся кровь. Так пахнет в мясницкой лавке. Шарлотта сглотнула и заставила себя идти дальше.       Лотти спустилась с последней ступеньки и замерла. Лампа в её руке дрогнула, отбрасывая на стены пляшущие тени.       Это была темница.       Старые каменные стены, покрытые пятнами плесени и сырости. Тяжёлые ржавые цепи свисали с потолка, и некоторые из них заканчивались грубыми, давно не использовавшимися, но всё ещё готовыми сомкнуться на чьих-то запястьях кандалами. На полу — тёмные, почти чёрные разводы, которые невозможно было спутать ни с чем другим. Кровь. Старая, застоявшаяся, въевшаяся в камень так глубоко, что её не смогли бы отмыть никакие заклинания. Пятна покрывали пол неровным узором — где-то гуще, где-то тоньше, а в одном углу и вовсе сливались в огромное, зловещее тёмное озеро.       Шарлотта невольно прижала ладонь ко рту. Воздух здесь был тяжёлым, спёртым, пропитанным запахом застоявшейся крови, и этот запах, казалось, проникал в лёгкие, оседал на языке. Она поняла, где находится. Это та самая темница, о которой говорил Авраам. Та самая, куда отправляли предателей крови. Здесь Кровавая Гула сидела в ожидании казни и в итоге сожрала саму себя, отгрызая пальцы и кожу, пока не умерла. Здесь сидела Виктория — рыжая, озорная Виктория, которой перерезали горло на эшафоте, пока Мариус Блэк кричал её имя. Здесь были все. Все, кого семья Эйвери сочла недостойными жизни. Все, кроме двоих. Лилит сбежала — единственная, кому удалось вырваться. Аурелию же зарезали прямо в доме, на глазах у семьи, не утруждая себя тем, чтобы тащить её в темницу.       Шарлотта стояла посреди этого склепа, и ей казалось, что она слышит их голоса. Их крики, их плач, их молитвы, обращённые к Богу, в которого большинство из них не верило… Но она не могла просто стоять здесь, парализованная ужасом. Она пришла сюда за дневниками, и она должна их найти. Она подняла лампу повыше и осмотрела темницу — сначала у дальней стены, потом у левой, потом у правой. И вдруг увидела. В самом углу, там, где пятна крови были особенно тёмными, лежал дневник. Кожаный переплёт, потрёпанный временем. Знакомый до боли — она держала его в руках три года назад.       Шарлотта бросилась к нему, едва не споткнувшись о ржавые кандалы, и схватила. Но едва пальцы коснулись обложки, она поняла: что-то не так. Она помнила, что их было два. Два дневника. Один — толстый, с подробными записями о некромантии, с жуткими рецептами и философскими рассуждениями Миры о жизни и смерти. Второй — тоньше, личный, где Мира описывала свои преступления, мысли и чувства (если они вообще у неё были). Она писала там об убийстве Аврелия и признавалась, что съела его сердце. Два дневника. А здесь только один. Шарлотта перевернула дневник в руках, пытаясь понять, какой из них перед ней. Тот, что с ритуалами? Или личный?       Шарлотта не стала раздумывать. Не сейчас, не в этой темнице, пропитанной кровью и страданиями. Она схватила дневник, прижала его к груди и быстро, лихорадочно осмотрела темницу ещё раз — вдруг есть что-то ещё, какой-то тайник, какой-то второй дневник, который она пропустила? Но каменный мешок был пуст. Только цепи, только пятна на полу, только запах застоявшейся смерти. Ничего больше.       Она выбралась из темницы по скрипучим ступеням, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Едва она переступила порог, картина с морем и бушующими волнами плавно, почти беззвучно встала на место. Шарлотта Первая всё ещё стояла на холсте — там, где море встречалось с небом, — и её голубые глаза светились в темноте, как две маленькие звезды. Она мягко, почти по-матерински клыбнулась.       — Доброй ночи, Вторая, — произнесла она, и её голос прозвучал как шелест волн, набегающих на песок. — Храни то, что нашла. Оно тебе ещё пригодится.       И прежде чем Шарлотта успела ответить, Первая развернулась и двинулась прочь — назад, через магловские пейзажи, через фамильную галерею, к своему портрету в холле. Кошка на её руках зевнула и лениво махнула хвостом.       Шарлотта осталась одна в тёмном коридоре, прижимая к груди дневник. В голове роились сотни мыслей, но она не могла позволить себе стоять здесь и размышлять. Нужно было возвращаться. Нужно было спрятать находку. Нужно было понять, какой из дневников ей достался — и где искать второй. Она поправила лампу и быстрым шагом направилась к лестнице, ведущей в жилую часть поместья. Сердце всё ещё колотилось, но страх постепенно уступал место решимости. У неё есть дневник. У неё есть палочка Авраама. У неё есть вопросы и, возможно, где-то там, за этими тайнами, есть и ответы.       Она уже почти дошла до лестницы, когда за спиной раздался голос:       — Шарлотта? Что ты здесь делаешь?