Мемуары аристократки

      Шарлотта замерла. Сердце, только-только начавшее успокаиваться после темницы, снова подпрыгнуло к горлу. Она медленно, очень медленно обернулась, уже зная, кого увидит.       — Луиза?.. — выдохнула она.       У лестницы, кутаясь в длинное белое ночное платье, стояла её младшая сестра. Вид у Лу был совершенно заспанный: волосы растрёпаны так, будто она проспала вниз головой, глаза — щёлочки, в которых ещё плескались остатки сна. К груди она прижимала тряпичную куклу. Шарлотта когда-то дразнила её за это: мол, тебе уже тринадцать, а ты всё с игрушками спишь, как маленькая. Но сейчас эта кукла, с потёртым носом и разными пуговицами вместо глаз, показалась ей почти родной.       — Шарлотта?.. — Луиза сладко зевнула, даже не пытаясь прикрыть рот ладонью, и потёрла глаза свободным кулачком. — Ты чего тут?.. Я услышала шорох и… ну, проснулась. А ты чего не спишь?       Шарлотта лихорадочно соображала. Объяснять, что она только что спустилась в родовую темницу, нашла дневник мёртвой тётки-некромантки и говорила с портретом основательницы рода, который водил её по всему поместью, — нет. Нет-нет-нет. Луиза не поймёт. Луиза испугается. Луиза побежит к матушке или, хуже того, к отцу. И тогда всё — конец, Обливиэйт, прощай, память, прощайте, тайны.       Она выпрямилась и с самым серьёзным видом, на который только была способна в четвёртом часу ночи, заявила:       — Слушай сюда, — заговорила она, понизив голос до заговорщического шёпота и делая шаг ближе к сестре. — У меня чрезвычайно важная миссия. Ты же помнишь сказку про Люнетт? Ну… «Скорбь маленькой Луны»?       Луиза кивнула, и в её сонных глазах промелькнул проблеск интереса.       — Так вот, — Шарлотта огляделась по сторонам, будто проверяя, нет ли кого в коридоре, и перешла на совсем уж трагический шёпот, — наш папенька… он украл тиару Люнетт.       — Что?! — Луиза ахнула, прижимая куклу к груди ещё крепче.       — Да, — мрачно подтвердила Шарлотта. — Ту самую, которую Соларио выковал для неё. И теперь всё очень плохо. Если тиару не вернуть на место до рассвета… — она сделала драматическую паузу, — придёт Кровавая Гула.       Глаза Луизы расширились до размеров блюдец. Она всё ещё была недостаточно взрослой, чтобы не бояться старых страшилок, и Шарлотта это знала.       — Она съест нашего Эдмунда, — продолжила Шарлотта тем самым тоном, каким рассказывают самые жуткие истории у камина. — И не только его… И Регулуса съест!       — Нет! — Луиза вцепилась в рукав сестры. — Регулуса не надо!..       — И Эвана Розье съест!       — Эвана тоже не надо! — в голосе Луизы зазвенели слёзы. — Никого не надо!..       Шарлотта выпрямилась и положила руку на плечо сестры — тяжело, значительно, как и подобает старшей сестре, на которую возложена миссия спасения всего семейства.       — Это очень важная миссия, Лу. И только я могу её выполнить. Но если ты хочешь помочь мне… — она сделала паузу, глядя сестре прямо в глаза, — тогда ты должна сделать ровно одну вещь. Ты должна пойти обратно в свою спальню, лечь на кровать, закрыть глаза и тогда ты проснёшься. Понимаешь? В твоём сне всё наоборот. Там тиара на месте, Гула не приходит, и все живы. Но чтобы это сработало, ты должна заснуть прямо сейчас.       Луиза несколько секунд смотрела на неё, пытаясь переварить услышанное. Потом серьёзно, решительно кивнула, как кивают люди, которым доверили судьбу мира.       — Я помогу, — прошептала она. — Я пойду спать. Ради Регулуса… и ради Эвана… и ради Эдмунда…       Она развернулась и, всё ещё прижимая к себе куклу, побрела обратно по коридору — маленькая фигурка в длинной белой рубашке, исчезающая в предрассветном полумраке.       Шарлотта выдохнула. Сработало.       Теперь уже Чарли развернулась и начала красться по коридорам Эйвери-мэнора. Керосиновую лампу она погасила ещё у лестницы, и теперь пробиралась в темноте, ориентируясь скорее по памяти, чем по зрению. Каждый скрип половицы заставлял её вздрагивать и замирать на месте, прижимая дневник Миры к груди. Оборачиваться через плечо вошло в привычку: ей всё время казалось, что кто-то идёт следом — не Луиза или портрет, а кто-то.. другой. Кто-то, кто знает, что она нашла. Кто-то, кто не должен об этом узнать.       Но коридоры были пусты. Домашние спали. Или делали вид, что спали...       Она скользнула в свою спальню и плотно закрыла дверь, только тогда позволив себе выдохнуть. Спиной прислонилась к прохладному дереву, перевела дыхание. В комнате было тихо, только Лолита на жёрдочке встрепенулась, ухнула что-то вопросительное и снова уткнулась клювом под крыло.       Так… Теперь — главное. Куда спрятать дневник?       Шарлотта обвела комнату взглядом. Шкатулка на тумбочке? Слишком очевидно. Ящик стола? Первое место, куда залезут, если захотят что-то найти. Под матрасом? Банально и тоже ненадёжно — домовики перетряхивают постель каждое утро. Она перебирала варианты один за другим, пока взгляд не упал на подушку.       Подушка была не простая. Шёлковая наволочка, расшитая серебряной нитью, — такие стоили столько, что иной волшебник из среднего класса не зарабатывал за месяц. Если вспороть её с краю, а потом аккуратно зашить… никто не заметит. Никто не станет перетряхивать подушку и дневник будет лежать у неё прямо под головой каждую ночь, в безопасности.       Она достала из ящика стола маленький перочинный ножик и, закусив губу от усердия, принялась за работу. Ткань поддавалась плохо. Шёлк был плотным, прочным, явно зачарованным от износа, и ножик то и дело соскальзывал. Шарлотта надавила сильнее и вдруг лезвие сорвалось, чиркнув по ногтю указательного пальца.       — Ай, блять!.. — вырвалось у неё шёпотом.       Ноготь был повреждён — не сломан до крови, но треснул у самого основания, и боль запульсировала тупой, горячей волной. Шарлотта зажмурилась, закусила губу до металлического привкуса и несколько секунд просто дышала, пережидая боль. Потом встряхнула рукой — бесполезно, легче не стало, — и снова взялась за ножик. Она не могла остановиться сейчас.       Наконец, шёлк поддался. Небольшой разрез, но достаточный, чтобы просунуть дневник. Шарлотта затолкала его внутрь, поглубже, чтобы не прощупывался, и отступила на шаг, разглядывая дело своих рук. Подушка выглядела слегка помятой, но не подозрительно. Наволочку можно будет зашить завтра и никто ничего не узнает.       Она вытерла испачканные кровью пальцы о край мантии и рухнула на кровать, не раздеваясь. Завтра. Всё завтра. Завтра она прочитает дневник, зашьёт подушку и решит, что делать с палочкой Авраама, с тайнами Эйвери, с грузом, который давил на плечи всё сильнее с каждой минутой.       А сейчас — спать. Хотя бы попытаться.

***

      Утро в доме номер двенадцать на площади Гриммо начиналось одинаково — с ощущения, что ты просыпаешься не в спальне, а в клетке.       Сириус открыл глаза и уставился в тёмно-зелёный балдахин, который нависал над кроватью, как похоронный покров. Тяжёлая ткань не пропускала ни лучика света — и правильно делала, потому что смотреть здесь было не на что. Стены, оклеенные мрачными обоями с фамильными гербами. Портреты предков, которые пялились с холстов с таким выражением, будто он лично опозорил каждого из них. Серебряные канделябры, которые Кикимер начищал до блеска каждое утро, хотя ни одной живой душе в этом доме не требовалось столько света. И… тишина.       Он ненавидел эту тишину. В Хогвартсе утро начиналось с грохота — Джеймс орал, что проспал, Питер ронял учебники, Римус пытался всех утихомирить, а Сириус швырялся подушками и хохотал так, что, кажется, вся башня Гриффиндора слышала его звонкий смех. Здесь же единственным звуком было мерное тиканье старых часов в коридоре, которые отсчитывали минуты до того момента, когда ему придётся выйти из комнаты и столкнуться с семейством.       Он сел на кровати, потянулся, зевнул и тут же поморщился, потому что даже зевать в этом доме было неприлично громко. Спустил ноги на холодный пол. Коснулся пальцами прикроватной тумбочки и наткнулся на ярко-жёлтый, смазанный, с отпечатком шоколада на внутренней стороне фантик. Конфета от миссис Поттер. Он слопал её вчера перед сном, хотя клялся себе, что растянет удовольствие хотя бы на пару дней.       Джеймс прислал целый кулёк в последнем письме. «Мама передаёт, что ты слишком тощий, и велела отправить тебе вот это. Не вздумай сожрать всё сразу, придурок, а то лопнешь. Твой лучший друг, который очень скромный и вообще святой». Сириус тогда расхохотался в голос — да так, что Вальбурга за стенкой постучала палочкой по перекрытию. Плевать. Он перечитал письмо трижды, смакуя каждую строчку, а потом открыл кулёк. Конфеты были невероятные — нежные, сливочные, с какой-то особенной начинкой, которую он так и не смог опознать, но которая таяла на языке, как летнее облако. Он забыл их название — что-то французское, кажется, — но всё равно слопал половину за один присест. Потом остановился. Остальные спрятал в ящик стола, чтобы растянуть до следующего письма.       Вот бы оказаться в их доме! Не в теории, не из рассказов Джеймса, а по-настоящему — переступить порог, увидеть эту кухню, про которую Поттер рассказывал столько раз, что Сириус мог бы нарисовать её по памяти. Познакомиться с миссис Поттер лицом к лицу, увидеть её улыбку, про которую Джеймс говорил: «Она улыбается, и сразу становится тепло, даже если за окном снег». Услышать, как мистер Поттер зовёт их ужинать. Почувствовать, каково это — быть в доме, где тебе рады. Не потому что ты наследник или Блэк, а просто потому что ты есть.       Сириус мотнул головой, отгоняя эти мысли. Мечтать было приятно, но бесполезно. До конца каникул оставалось ещё пару месяцев — целая вечность в этой клетке, — и за это время он успеет сто раз разругаться с матерью, триста раз получить выговор от отца и тысячу раз послать Регулуса куда подальше.       Кстати, о Регулусе…       За дверью послышались осторожные, почти бесшумные шаги. Сириус знал эту походку. Младший брат всегда ходил так, будто боялся потревожить даже пыль на ковре. Раньше, когда они были совсем детьми, Регулус вбегал в его комнату без стука и плюхался на кровать, требуя поиграть. Теперь он стучал, спрашивал разрешения войти и говорил «доброе утро, Сириус» — не «Сири», как раньше, а полным именем, как чужой.       — Доброе утро, — раздалось из-за двери. — Матушка просила передать, что завтрак через полчаса. Она велела тебе не опаздывать.       Сириус закатил глаза. Не «доброе утро, брат». Не «как спалось?». Просто — курьер от Вальбурги Блэк, доставка сообщений до дверей позорного сына.       — Передай матушке, что я непременно опоздаю, — отозвался он, даже не пытаясь скрыть сарказм. — Специально, чтобы она не скучала.       За дверью повисла пауза. Потом шаги удалились. Сириус откинулся на подушку и уставился в потолок. Ещё один день. Ещё один бесконечный, бессмысленный день в доме, который никогда не был ему домом.       Блэк тяжело вздохнул, после встал с кровати. Подошел к шкафу, распахнул створки и уставился на ряды аккуратно развешанных мантий. Тёмно-зелёные, чёрные, тёмно-серые… все строгие, с фамильным гербом Блэков и на одно лицо. Он запустил руку в эту унылую бездну и выудил первую попавшуюся — кажется, ту же самую, что носил вчера. И позавчера. И неделю назад. Какая, к Моргане, разница? Мантии Блэков не отличались друг от друга, как надгробные плиты на фамильном кладбище. Он натянул её, даже не глядя в зеркало.       А вот у Джеймса, судя по его рассказам, одежда была другой. Сириус никогда не видел магловских вещей вживую, но Поттер расписывал их с таким восторгом, что картинка стояла перед глазами как живая. Джинсы — грубые синие штаны, которые маглы носят даже в дождь и грязь, и они от этого становятся только круче. Свободные футболки с яркими принтами — у Джеймса, кажется, была одна с молнией, и он клялся, что она «реально классная, Бродяга, ты бы видел!». Кожаные куртки, кроссовки. Вся эта магловская мода, которую Вальбурга назвала бы «одеждой для черни», а Сириус — одеждой для свободных людей.       Ещё Джеймс рассказывал о музыке. Не о тех заунывных волшебных балладах, которые иногда заводили на семейных приёмах Блэков, про доблесть, честь и чистоту крови, от которых челюсть сводило зевотой. О другой музыке. Например, о Дэвиде Боуи — магловском певце, который одевался как инопланетянин и пел про космос так, что Сириус, услышав об этом впервые, подавился тыквенным соком. О группе «Queen» — её Джеймс открыл для себя этим летом и теперь бредил ею. Сириус не слышал ни одной их песни, но уже знал, что гитарист там — гений, а вокалист — вообще не человек, а явление природы.       Он хотел бы посмотреть на всё это. Зайти в магловский музыкальный магазин и услышать, как звучит та самая гитара. Надеть джинсы просто чтобы понять, удобно ли в них. Купить пластинку — пластинку, Мерлин подери! — и поставить её на магловский проигрыватель, о котором Джеймс тоже рассказывал.       В последнем письме они договорились встретиться в Косом переулке. Просто встретиться, побродить по лавкам, посидеть в «Дырявом котле» или у Фортескью. Лето — поганое время, когда они оба сидели по своим домам, как в клетках, но Косой переулок был нейтральной территорией. Никто не спросит, почему наследник Блэков якшается с Поттерами. Никто не будет закатывать глаза и шипеть про «предателей крови». Просто два друга, летний день и обычное, Моргана бы их настигла, мороженое.       Оставалось только отпроситься у Вальбурги.       Сириус усмехнулся своим мыслям, застёгивая мантию. «Матушка, не соблаговолите ли вы отпустить меня в Косой переулок, чтобы я мог купить себе джинсы, послушать магловскую музыку и вообще побыть подальше от вашего дома?» Да, разумеется. Сразу после того, как Кикимер станцует чечётку на обеденном столе.       Ничего, он что-нибудь придумает. Он всегда придумывал. А если не придумает, то просто сбежит через камин, пока никто не видит. Не в первый раз же.       Толкнув двери спальни, Сириус вышел в коридор, всё ещё зевая и мечтая только об одном — добраться до столовой, выпить кофе и сделать вид, что его здесь нет. Но мечты разбились о реальность в лице младшего брата.       Регулус стоял у окна, прислонившись плечом к тёмной деревянной панели, и читал какое-то письмо. На его лице сияла гадкая, наглая, до отвращения знакомая ухмылка, которую Сириус обычно видел в зеркале после удачных розыгрышей. Только сейчас эта ухмылка предназначалась ему, и от этого она казалась в сто раз противнее.       — Чего лыбишься? — буркнул Сириус, останавливаясь. — Что там у тебя?       Регулус поднял глаза от письма. Ухмылка стала ещё шире.       — Доброе утро, Сириус, — произнёс он сладким голосом. — Прекрасная погода, не находишь?       — Я тебя не про погоду спрашиваю. Что за письмо?       — Письмо? — Регулус картинно приподнял брови и помахал пергаментом в воздухе. — Ах, это… Так, ничего особенного. Просто одна наша общая знакомая поделилась забавной историей. Очень, очень забавной.       Сириус прищурился. Что-то в тоне брата ему категорически не нравилось. Регулус в последнее время вообще вёл себя странно: то строил из себя идеального наследника, то отпускал вот такие вот мутные намёки. А теперь ещё и письмо это.       — Рег, — произнёс он медленно, — ты мне с утра пораньше мозги не… не это самое. Говори прямо: что за письмо и почему ты ржёшь, как гиппогриф, объевшийся насекомых?       Регулус наконец оторвался от пергамента и посмотрел на брата с выражением глубочайшего, почти театрального сочувствия.       — «Это самое», — повторил он, смакуя слова. — Какое изысканное выражение. На твоём драгоценном Гриффиндоре, видимо, совсем перестали учить словам? Или это влияние твоих маглорождённых друзей? Говорят, они иначе и не изъясняются — мычат что-то нечленораздельное, а потом сами удивляются, почему их никто не понимает. — Он склонил голову набок. — Впрочем, тебе ли удивляться. Ты ведь теперь у нас специалист по маглорождённым… и по красным лентам.       Сириус замер.       На одно короткое, бесконечное мгновение в коридоре повисла тишина — такая звонкая, что было слышно, как на первом этаже Кикимер что-то бормочет себе под нос. А потом кровь прилила к лицу, и Сириус понял, что краснеет не столько от смущения, сколько от чистой, незамутнённой ярости.       — Откуда ты…       — Откуда я знаю? — Регулус наслаждался моментом. Это было очевидно по каждой чёрточке его лица, по тому, как он небрежно перекатывал письмо между пальцами. — О, поверь, слухи разносятся быстро. Особенно когда один из Блэков — не будем показывать пальцем, — ведёт себя как влюблённый магл и дарит подарки…       Он не договорил. Сириус рванулся вперёд, целясь не в брата, а в письмо. Но Регулус, ожидавший этого, ловко отдёрнул руку и прижал пергамент к груди.       — Отдай письмо, — процедил Сириус. Голос у него стал низким, опасным — таким, каким он говорил перед тем, как ввязаться в драку. — Сейчас же!       — И не подумаю, — Регулус отступил на шаг, всё ещё ухмыляясь. — Оно адресовано мне, между прочим. Моя личная корреспонденция. Или в Гриффиндоре теперь и частную переписку отбирают?       — Рег, я тебя по-хорошему прошу…       — А я тебя по-хорошему посылаю. Что ты мне сделаешь? Врежешь? — он покачал головой. — Давай, врежь. Матушка будет просто счастлива. Сначала Гриффиндор, потом позор на всю семью, а теперь ещё и рукоприкладство. Ты просто воплощение мечты, знаешь? Гордость рода Блэк.       Сириус сжал кулаки. Костяшки побелели. Ему хотелось стереть эту ухмылку с лица брата — буквально, физически, так, чтобы тот забыл, как улыбаться. Но где-то на периферии сознания билась мысль: «Он этого и добивается. Он хочет, чтобы ты сорвался. Чтобы ты снова стал плохим. Чтобы у матушки появился ещё один повод тыкать в тебя пальцем».       — Кто тебе написал? — спросил он, стараясь говорить ровно. — Мелкая Эйвери? Как там её… Элаиза? Луиза?       — Какая разница? — Регулус пожал плечами. — Важно не кто, важно что. А там написано сто-о-лько интересного!.. Про тебя, к примеру. Про одну девушку и ленту, — он закатил глаза к потолку, изображая задумчивость. — Кстати, ты совсем не умеешь заметать следы. Анонимный подарок — и тебя вычислили в первую же секунду. Это даже не смешно, это жалко.       — Заткнись.       — И не подумаю. Знаешь, Сириус, я всегда знал, что ты у нас особенный, но чтобы настолько… Красная лента гриффиндорской девчонке, с которой ты враждуешь и на которую жалуешься с первого курса. Это какой-то новый уровень идиотизма, честное слово. Даже я от тебя такого не ожидал.       Сириус сделал шаг вперёд. Регулус сделал шаг назад, но недостаточно быстро. Сириус схватил его за воротник мантии и притянул к себе так, что их лица оказались в нескольких дюймах друг от друга. Ухмылка на лице Регулуса наконец-то дрогнула.       — Ты сейчас же отдашь мне это письмо, — произнёс Сириус тихо, почти шёпотом. — Или я тебе врежу. И плевать я хотел на матушку, на её истерики и на всё остальное. Ты меня понял?       — Ты меня не ударишь, — выдохнул Регулус, глядя брату прямо в глаза. — Ты этого не сделаешь, потому что ты…       — Проверим?       Сириус размахнулся и ударил. Не со всей силы — он не хотел калечить младшего брата, в конце концов, — но достаточно, чтобы голова Регулуса дёрнулась в сторону, а на скуле мгновенно начало расцветать красное пятно. Письмо выпало из его пальцев и, подхваченное сквозняком, отлетело к стене. Регулус замер на секунду, прижимая ладонь к щеке, и в его глазах промелькнуло что-то — не боль даже, а потрясение. Он не верил, что Сириус действительно это сделал.       Но уже в следующий миг его лицо исказилось, и он бросился вперёд, неумело, по-мальчишечьи сжав кулаки. Слабый, неуклюжий удар пришелся Сириусу в плечо, но от неожиданности тот пошатнулся.       — Ты совсем сдурел?! — выкрикнул Регулус, и голос его сорвался. — Ты хоть понимаешь, что ты творишь?! Вечно ты! Вечно ты всё портишь!       — Я порчу?! — Сириус перехватил его руку и оттолкнул, не давая снова замахнуться. — Это ты мне с утра пораньше про ленту какую-то!       — А что, нельзя?! — Регулус вырвался и снова кинулся в атаку — на этот раз попытался ударить в живот, но Сириус легко ушёл в сторону. — Ты вечно строишь из себя мученика! О, бедный Сириус, его никто не понимает, его все обижают, матушка его не любит! А ты когда-нибудь думал, каково ей?! Каково нам?! Ты приходишь, орёшь, хлопаешь дверьми, а потом уходишь в свою комнату и делаешь вид, что тебя это не касается!       — Потому что меня это действительно не касается! — рявкнул Сириус, уворачиваясь от нового удара. — Всё, что касается вашего драгоценного рода и его дурацких традиций, меня не касается! Я не хочу иметь с этим ничего общего!       — А она всё равно тебя любит! — голос Регулуса сорвался почти на крик. — Ты хоть понимаешь это, неблагодарная ты скотина?! Ты плюёшь ей в лицо, ты позоришь её перед всеми, ты делаешь всё, чтобы она тебя возненавидела, а она всё равно!.. Всё равно ты для неё важнее!       Сириус замер. На одно короткое мгновение его кулак, уже занесённый для следующего удара, остановился в воздухе. Регулус стоял перед ним — растрёпанный, с краснеющей скулой, тяжело дыша, — и в его глазах плескалось что-то, что Сириус не ожидал увидеть. Не ненависть и не презрение, а что-то… другое. Зависть? Или это такое чувство, у которого ещё нет названия?       — Ты просто идиот!.. — выдохнул Регулус, пользуясь его замешательством, и ударил снова. На этот раз попал в челюсть. Сириус дёрнулся, встряхнул головой и, уже не думая, ответил. Они покатились по коридору — два наследника благороднейшего рода, вцепившиеся друг в друга, как магловские беспризорники.       Где-то на заднем плане хлопнула дверь, и послышался возмущённый голос Кикимера: «Молодые хозяева! Молодые хозяева, что вы делаете!..», но никто из них не слушал. Они были слишком заняты тем, чтобы мутузить друг друга, и тем, что каждый из них по-своему пытался докричаться до другого сквозь звон в ушах.       — Умалишённый! — выкрикнул Регулус, пытаясь вырваться из захвата.       — Придурок! — парировал Сириус, прижимая брата плечом к стене.       — Маглолюб!       — Маменькин сынок!       — Хуже! Ты хуже маглолюба! Ты просто… просто…       — Что? Договаривай давай! — Сириус встряхнул брата за воротник.       — Ты неблагодарная псина! — выпалил Регулус, и его голос сорвался на визг. — Вот ты кто! Тебе всё дали — имя, дом, будущее! А ты что сделал? Опозорил всех! Опозорил отца, опозорил мать, опозорил меня! И ради чего?! Ради того, чтобы разгуливать со своими маглорождёнными дружками и дарить ленточки девчонкам, которые тебя терпеть не могут?!       Сириус размахнулся снова, но в этот момент чья-то железная хватка сомкнулась на его ухе. Он взвыл от неожиданности и боли — хотя, не столько от боли даже, сколько от шока. Рядом точно так же взвыл Регулус. Вальбурга Блэк стояла между ними, вцепившись в уши обоих сыновей с такой силой, будто собиралась оторвать их на месте.       — Немедленно. Прекратите. Это. Сейчас же, — произнесла она ледяным, почти спокойным голосом, который был страшнее любого крика. Так говорила только она и только когда пребывала в той степени ярости, которая граничила с абсолютным, бездонным бешенством.       Сириус скосил глаза и увидел лицо матери. Белое, как мел. Губы сжаты в тонкую, почти невидимую линию. Глаза мечут молнии. Никогда — никогда! — она не опускалась до того, чтобы хватать их за уши. Подзатыльники? Нет. Шлепки? Ни разу. Вальбурга Блэк не марала рук. Она действовала иначе: холодом, презрением, словами, которые ранили больнее любого удара. Но сегодня она переступила эту черту. И осознание этого напугало Сириуса куда сильнее, чем всё остальное.       — Вы, — Вальбурга чуть встряхнула обоих за уши, заставив взвыть синхронно, — два наследника древнейшего рода, два брата, устроили кулачную драку в коридоре, как магловские беспризорники. Вы хоть на мгновение задумались, как это выглядит?! Вы хоть на секунду представили, что подумает ваш отец, когда я ему расскажу?!       Она резко, почти брезгливо отпустила их и оба отшатнулись в разные стороны, потирая пылающие уши. Сириус открыл рот, чтобы возразить, но Вальбурга не дала ему сказать ни слова. Она уже повернулась к лестнице и крикнула — не закричала, а именно крикнула, тем самым голосом, от которого дребезжали люстры:       — Орион! Будь добр, немедленно спустись сюда! Наши сыновья решили, что они не наследники, а уличные задиры. Им требуется напоминание о том, что в этом доме дозволено, а что — нет!       Сириус переглянулся с Регулусом. На мгновение — всего на одно короткое мгновение — они были не врагами, а двумя перепуганными мальчишками, которых только что оттаскали за уши и которым сейчас предстояло держать ответ перед отцом. Но уже в следующую секунду Регулус отвёл взгляд, и лицо его снова замкнулось, став холодным и чужим. На лестнице послышались тяжёлые, размеренные шаги Ориона Блэка.       — Вальбурга, дорогая, ну что же случилось?       Орион Блэк появился в коридоре с той неторопливой, тяжеловесной грацией, которая всегда его отличала. Он был в домашней мантии, но даже без парадного сюртука выглядел так, будто только что вышел из Министерства магии. Увидев жену, застывшую между сыновьями с побелевшим от ярости лицом, он остановился. Перевёл взгляд на растрёпанного, тяжело дышащего Сириуса, а затем на прижимающего ладонь к щеке Регулуса. Его собственное лицо окаменело. Брови сошлись к переносице, и от прежней расслабленности не осталось и следа.       — Нет, ты посмотри на них! — Вальбурга всплеснула руками, и в этом жесте было столько праведного материнского гнева, что даже портреты на стенах, кажется, притихли. — Ты только посмотри! Они ещё глаза отводят! Стыдно?! И правильно! Два брата, наследники, сцепились как дворовые псы! В моём доме! В моём собственном коридоре! Устроили тут… тут… — она задохнулась от возмущения, подбирая слово, — побоище!       Сириус, сам не зная зачем, открыл рот.       — Подумаешь, побоище, — буркнул он себе под нос. — Всего-то пара ударов, никто не умер.       — Что ты сказал? — Вальбурга резко развернулась к нему. Её глаза сузились до опасных щелочек. — Немедленно повтори то, что ты сейчас пробормотал.       Сириус поднял на неё дерзкий взгляд, который всегда выводил мать из себя быстрее любых слов.       — Тебе послышалось.       В коридоре повисла тишина. Орион сделал шаг вперёд и встал рядом с женой — не за неё, а именно рядом, плечом к плечу, образуя единый фронт. Его голос, когда он заговорил, был негромким, но в нём было что-то такое, от чего у Сириуса в животе сворачивался узел.       — Сириус, не смей разговаривать с матерью в таком тоне. Ты меня понял?       Сириус сжал челюсти. Ему хотелось ответить — о, ему на самом деле много чего хотелось ответить. Что мать первая начала, что Регулус сам напросился, что весь этот дом — второй Азкабан, а не дом, и что он не собирается извиняться за то, что не похож на них. Но он знал, что произойдёт, если он скажет всё это вслух. Ничего хорошего. Поэтому он просто едва заметно кивнул, сжимая зубы так, что желваки заиграли на скулах.       — Замечательно, — произнёс Орион всё тем же ледяным тоном. — А теперь оба в мой кабинет. Будем разбираться.

***

      А вот у Шарлотты дела обстояли куда лучше — настолько, насколько это вообще было возможно после ночи, проведённой в Лютном переулке, в обществе давно потерянного родственника, с панической атакой на полу карточного кабинета и последующими поисками дневников в компании бродячего портрета прародительницы.       Она проснулась оттого, что солнце безжалостно светило прямо в лицо — оказывается, она забыла задёрнуть шторы перед тем, как рухнуть в кровать. Несколько секунд Шарлотта просто лежала, глядя в потолок и пытаясь понять, что из вчерашнего было сном, а что — нет. Жгучая боль в повреждённом ногте быстро расставила всё по местам. Не сон. Всё — не сон.       Она села на кровати и первым делом посмотрела на подушку. Та лежала на месте, слегка помятая, но без видимых следов вскрытия. Дневник Миры был там, внутри, — она чувствовала это почти физически, как будто пергамент являлся живым существом и пульсировал сквозь шёлк и перья. Хорошо. Потом проверила тумбочку: палочка Авраама, завёрнутая в носовой платок, лежала в нижнем ящике под стопкой старых пергаментов. Тоже на месте. Уже легче.       Она спустила ноги с кровати и заметила, что до сих пор одета во вчерашнюю мантию, которую Батлер нашёл неизвестно где и которая теперь была вся в саже, пыли и ещё Мерлин знает в чём после путешествия по каминам и тёмным коридорам. Шарлотта брезгливо поморщилась и стащила её через голову. Мантия отправилась в дальний угол — туда, где уже скопилась гора вещей «на выброс, но потом».       Привести себя в порядок оказалось задачей не из лёгких. В ванной она плескалась добрых пятнадцать минут: холодная вода, мыло, снова холодная вода. Лицо всё ещё хранило следы вчерашних слёз — веки припухшие, глаза красноватые. Она долго тёрла щёки жёстким полотенцем, надеясь, что это хоть немного скроет очевидное. Потом расчесала прямые, непослушные, вечно торчащие в разные стороны волосы и собрала их в низкий хвост. Не идеально, но лучше, чем вчерашний хаос. Про очки она забыла — они так и остались лежать на тумбочке, а без них лицо казалось ещё более беззащитным. Впрочем, сегодня ей меньше всего хотелось кого-то разглядывать. В особенности своё отражение.       Одежду выбрала самую простую: домашнее платье, тёмно-синее, без вышивки и кружев. Ничего, что привлекало бы внимание. Никаких украшений — только крестик, который она, поколебавшись секунду, всё же снова спрятала под ворот. После вчерашнего рисковать и оставлять его на виду не хотелось.       Последний взгляд в зеркало. Из отражения на неё смотрела бледная, но вполне приличная девочка. Не идеальная наследница, не звезда факультета, не позор рода, а просто уставшая Шарлотта, которая очень хотела есть и очень не хотела ни с кем разговаривать.       Она глубоко вздохнула, расправила плечи и толкнула дверь. Пора было спускаться к завтраку и делать вид, что ничего не случилось.       Вообще, надевать маски в семье Эйвери было делом привычным. Не то чтобы их кто-то этому учил специально, просто так складывалось само. Джеральд надевал маску строгого, но справедливого и любящего отца, хотя за ней скрывалось то, о чём Шарлотта теперь знала. Эллин надевала маску безупречной хозяйки поместья, хотя внутри неё, кажется, уже много лет шла своя, тихая война. Луиза — кукла, невинное дитя, хотя на самом деле она давно уже не была ребёнком и чувствовала куда больше, чем показывала (или Шарлотте это кажется?..). Даже бабушка Джейн, при всём её тепле, носила маску женщины, которая давно всё простила и отпустила, хотя на самом деле до сих пор перечитывала письма мёртвого сына в его пустой спальне.       Все притворялись. Все натягивали эти маски, даже когда случалось ужасное, сказать было некому, а слова застревали в горле и душили изнутри. Это был семейный инстинкт — держать лицо, когда всё рушится. Запирать боль в самой дальней комнате души и делать вид, что этой комнаты не существует.       Но у Шарлотты было, кому сказать.       Валькирии. Лили, Марлин, Мэри. Они бы выслушали, точно не стали осуждать и, наверное, нашли способ помочь. Или хотя бы просто сели рядом и молчали, и от этого молчания стало бы легче. В особенности Марлин. Нельзя, конечно, отделять её от остальных — они дружили вчетвером, а не вдвоём, и каждая из них была важна по-своему. Но всё равно, где-то глубоко, на том уровне, где не работают доводы рассудка, Шарлотта доверяла Марлин чуть больше. Почти как себе самой. Марла не стала бы охать и причитать, читать нотации, как Лили, и не стала бы утешать осторожными, мягкими словами, как Мэри. Она бы просто сказала: «Ну и дерьмо. Что будем делать?» И от этого «мы» стало бы легче дышать.       Но.       Это «но» висело над ней, как дамоклов меч. Она до дрожи в пальцах и противного холодка в животе боялась заикнуться хоть кому-то о том, что узнала. Потому что одно дело — жаловаться на строгую матушку или на дурацкие порядки в Шармбатоне, и совсем другое — рассказать, что твой отец — Пожиратель смерти, который убил собственного брата и стёр тебе память. Что у тебя за спиной какие-то там восемь жизней и одна скрытая, и сама основательница рода водит тебя по портретам, как личный проводник. Что где-то в Лютном переулке, возможно, прямо сейчас умирают люди, которых ты не смогла спасти. Что ты держишь в руках палочку человека, который доверился тебе, и, возможно, уже мёртв из-за этого.       Такое не расскажешь за чашкой чая. Такое вообще непонятно как рассказывать.       Поэтому Шарлотта твердо решила: сначала сама во всём разберётся — насколько это вообще возможно в одиночку. Прочитает дневник, найдёт ответы и поймёт, что делать дальше. А потом, когда картина станет яснее, когда она сможет объяснить всё без истерик и обрывочных фраз, тогда решит рассказывать или нет. И если да — то кому, как и когда.       А пока что — привычная, удобная маска. «Всё в порядке, папенька, я просто не выспалась».       Шарлотта направилась в обеденный зал, надеясь проскользнуть к своему месту незаметно, но надежды разбились о реальность в ту же секунду, как она переступила порог. За длинным столом, который ещё не был накрыт к завтраку, сидели трое. Джеральд, Эшли и Маркус. Все трое с папиросами. Над столом витал лёгкий, чуть сладковатый дым, который домовики потом будут выветривать полдня. Рядом с пепельницей лежала нераскрытая колода карт — видимо, братья собирались скоротать время за игрой в «Дурака».       — …Найди себе уже жену, Маркус! — говорил Джеральд, выпуская струйку дыма в потолок и не замечая вошедшей дочери. — Ты что, девственником хочешь остаться навсегда? Я, конечно, понимаю, что ты младше, но в свои семнадцать я уже…       Он осёкся, заметив Шарлотту. Папироса замерла в воздухе на полпути ко рту. Повисла короткая, но очень выразительная пауза, в течение которой Джеральд явно пытался придумать, как закончить фразу так, чтобы это можно было произнести при четырнадцатилетней дочери.       — …с отличием окончил курс по продвинутой трансфигурации, — закончил он, наконец, с таким невозмутимым лицом, что любой адвокат Визенгамота позавидовал бы.       Эшли хмыкнул, стряхивая пепел в пепельницу. У него был вид человека, который только что выиграл пари, хотя никакого пари не заключал.       — С отличием, значит, — протянул он, и в его голосе прозвучала та самая маслянистая, скользкая интонация, за которую Шарлотта его терпеть не могла. — А я-то думал, ты про другое. Про то самое, о чём мы все тут вспоминаем каждый семейный ужин. Как ты в семнадцать…       — Эшли, — перебил Джеральд ледяным тоном. — За столом моя дочь, имей совесть.       — О, разумеется, — Эшли картинно прижал руку к сердцу. — Я как раз о твоей дочери и думаю. Шарлотта, детка, не слушай папеньку. Жениться — это ужасная скука. Один раз женишься — и всё, прощай свобода, папиросы по утрам и тихие вечера в кабинете.       — Ты сейчас описываешь свой брак? — лениво поинтересовался Маркус, делая затяжку. — Или чей-то ещё?       Эшли метнул в него острый взгляд, но Маркус уже отвернулся к Шарлотте и чуть приподнял папиросу в приветственном жесте:       — Доброе утро, племянница. Не обращай на них внимания. Они оба женоненавистники в душе. Особенно твой отец, он просто хорошо маскируется.       — Я не женоненавистник! — возмутился Джеральд. — Я обожаю свою жену. Просто…       — Просто она тебя не обожает? — подсказал Эшли с той самой ухмылкой, от которой у Шарлотты всегда чесались руки запустить в него чем-нибудь тяжёлым.       Джеральд открыл рот, закрыл, потом затянулся папиросой с таким выражением лица, будто это была не папироса, а спасательный круг. Маркус хмыкнул в кулак, явно наслаждаясь представлением. Шарлотта стояла в дверях, размышляя, не повернуться ли ей и не уйти ли обратно в спальню, пока никто не заметил. Но было поздно. Отец уже жестом подозвал её к столу, и деваться было некуда. Она села на свободный стул — подальше от Эшли, поближе к Маркусу, который хотя бы не вызывал желания запустить в него чернильницей.       — А вообще, — Джеральд ткнул папиросой в сторону младшего брата, явно радуясь возможности перевести тему с собственной персоны, — мы тут с Эшли как раз обсуждали Маркуса. Точнее, его вопиющее нежелание продолжать род. Ты в курсе, что наш младшенький до сих пор холост?       — Я в курсе, что дядя Маркус владеет тремя отелями в Италии и ещё одним в Неаполе, — спокойно ответила Шарлотта, поправляя складку на скатерти. — По-моему, это несколько важнее его матримониального статуса.       Маркус просиял.       — Обожаю эту девочку. Джеральд, ты уверен, что она твоя дочь? Слишком умна для твоей наследницы.       — Она моя дочь, — отрезал Джеральд. — Просто умом пошла в нашу мать, а характером — в меня. Опасное сочетание.       — Это не сочетание, это катастрофа, — прокомментировал Эшли. — Но вернёмся к нашим баранам. Маркус. Жена. Когда?       — Никогда, — Маркус затушил папиросу и откинулся на спинку стула. — Мне и так хорошо. У меня есть бизнес, есть солнце, есть море, есть отличное вино. Зачем мне жена? Чтобы она пилила меня за каждую лишнюю папиросу, как твоя пилит тебя?       — Моя жена не пилит меня за папиросы, — возразил Джеральд.       — Потому что ты куришь тайком, — парировал Маркус. — Я видел твой тайник в кабинете.       Джеральд подавился дымом. Эшли расхохотался в голос. Шарлотта, сама того не желая, улыбнулась.       Вдруг Маркус лениво взял в руки лежащую колоду и начал тасовать карты с той особой, небрежной ловкостью, которая бывает только у людей, проведших за игрой не один десяток вечеров. Карты мелькали между его пальцами, будто живые.       — Джеральд, Эшли, — он кивнул каждому по очереди, — раз уж завтрака пока нет, может, перекинемся? Разомнём кости старине Эшли, пока он окончательно не закостенел от своей праведности?       — Я не закостенел, — фыркнул Эшли. — И праведность тут ни при чём. Просто я, в отличие от некоторых, не спускаю все свои галеоны на итальянские отели и сомнительные знакомства.       — А зря, — Маркус ловко срезал колоду одной рукой. — Сомнительные знакомства — это лучшее, что может случиться с человеком в твоём возрасте.       Шарлотта, которую, судя по всему, никто не собирался приглашать к игре, возмущённо выпрямилась на стуле.       — А меня? Почему вы меня игнорируете?       Маркус поднял на неё глаза, и в них заплясали те самые озорные искры, которые Шарлотта так хорошо знала по собственному отражению.       — Прошу прощения, племянница, — он склонил голову в шутливом поклоне, — никакого неуважения к твоей персоне. Но эта игра для взрослых. Жестокий мир, высокие ставки, проигравший потом до вечера ходит в дураках. Боюсь, твоя нежная психика не выдержит.       Шарлотта прищурилась. Вот теперь он точно напросился.       — Папенька, — она повернулась к Джеральду с самым невинным видом, на который только была способна, — научил меня играть. Всему научил, между прочим. Кроме жульничества, — добавила она с тяжёлым вздохом, бросив на отца укоризненный взгляд. — Хотя обещал!..       Джеральд поперхнулся кофе. Он поспешно вытер губы салфеткой и возмущённо уставился на дочь:       — Шарлотта! Я никогда не обещал учить тебя жульничать! Я вообще не жульничаю!       — Конечно, папенька, — Шарлотта кивнула с таким выражением лица, будто соглашалась с заведомой ложью. — Как скажешь.       Эшли снова расхохотался — на этот раз так громко, что, кажется, портреты в галерее проснулись. Маркус откинулся на спинку стула и смотрел на племянницу с откровенным восхищением.       — Джеральд, — произнёс он, — я снимаю шляпу, ты вырастил маленького монстра. Она переиграет нас всех раньше, чем мы успеем сдать первую карту.       — Я в курсе, — мрачно отозвался Джеральд. — И это меня пугает.       Шарлотта скрестила руки на груди и посмотрела на дядю Маркуса с тем самым выражением, которое обычно заставляло матушку хвататься за сердце, а отца — за папиросу.       — Значит так, дорогой дядюшка. Либо вы даёте мне сыграть. Один разочек, — она подняла указательный палец, — либо я сейчас пойду наверх и расскажу бабушке Джейн, что вы тут втроём сидите, курите, режетесь в карты и не даёте её любимой внучке играть. А заодно упомяну, что папенька обещал научить меня жульничать.       — Я не обещал! — взвыл Джеральд.       — Она тебя подставляет, — заметил Эшли с нескрываемым удовольствием.       — Я знаю, что она меня подставляет! — Джеральд схватился за виски. — Она делает это с пелёнок!       Маркус поднял руки, капитулируя.       — Всё, всё, сдаюсь! Один раз. Только чтобы бабушка Джейн не спустилась сюда и не устроила нам разнос. У неё, знаешь ли, очень острый язык и очень хорошая память на наши грехи.       Шарлотта просияла и подвинула стул ближе к столу. Эшли затушил папиросу, всем своим видом показывая, что он тут главный скептик и вообще против, но меньшинство. Джеральд просто вздохнул и приготовился проигрывать. Он уже знал: с этой девочкой спорить бесполезно. Она всегда добивается своего. Интересно, в кого она такая пошла?       Маркус ловко раздал по шесть карт каждому, и в центре стола, рядом с оставшейся колодой, легла козырная — двойка треф. Шарлотта, получившая свои карты, первым делом не стала оценивать расклад, а засмотрелась на одну из них. Дама треф. Карта была старая, но удивительно красивая: тёмный фон, тонкая золотая вязь по краям, а в центре — женская фигура с загадочной полуулыбкой и трефовым жезлом в руке. Не то чтобы Шарлотта была азартным игроком, но такие мелочи она ценила.       Маркус тем временем вертел в руках оставшуюся колоду и хмурился.       — Джеральд, я, конечно, всё понимаю, но почему у тебя в колоде пятьдесят две карты? Ты что, решил, что мы тут до обеда будем играть? В нормальных домах играют тридцатью шестью. Это же классика!       — Не пятьдесят две, а пятьдесят четыре, — поправил его Джеральд, выкладывая перед собой карты веером. — Ещё Джокеры есть. Они в колоде должны лежать на всякий случай.       — Кому вообще нужен Джокер? — фыркнул Эшли, разглядывая свои карты с таким видом, будто его только что оскорбили лично. — Это же магловская карта. Её придумали для американской игры в покер, если мне не изменяет память. И вообще, маглы вечно всё усложняют. То им пятьдесят четыре карты подавай, то ещё какую-то ерунду.       — Вообще-то, — Шарлотта оторвалась от созерцания дамы треф и подняла глаза на дядю, — Джокера придумали в Соединённых Штатах примерно сто лет назад, но его прообраз существовал ещё в средневековой Европе. В Таро, например, есть карта Дурака или Шута, и она считается одной из самых сильных в колоде. Так что не такое уж это и магловское изобретение, если копнуть поглубже.       За столом повисла короткая, но очень выразительная пауза.       — Она ещё и историю карт знает, — пробормотал Эшли, ни к кому конкретно не обращаясь.       — Она всё знает, — отозывался Джеральд с ноткой обречённой гордости в голосе. — Я уже смирился.       — И правильно сделал, — Шарлотта пожала плечами, возвращаясь к своей даме треф. — Кстати, папенька, а откуда вообще эта колода? Она старая, но очень красивая. Дама треф, например, выглядит так, будто её рисовали вручную.       — Потому что её рисовали вручную, — Джеральд взял колоду и перевернул верхнюю карту — это оказался король червей, с такой же тонкой золотой обводкой по краям. — Это фамильная колода Эйвери. Ей, дай Мерлин памяти, лет сто, если не больше. Мой дед, Луксуриус Эйвери, заказал её у какого-то французского мастера, который специализировался на магических картах. Они, кстати, немного зачарованы — не жульничают, но если долго смотреть на дам, они подмигивают.       Шарлотта немедленно уставилась на свою карту. Трефовая дама оставалась неподвижной. Она прищурилась. Подождала ещё немного.       — Не подмигивает.       — Значит, ты ей не нравишься, — невозмутимо ответил Джеральд.       — Или она просто ждёт, пока ты отвернёшься, — добавил Маркус. — Дамы, они такие.       — О, уж кто-кто, а ты-то точно разбираешься в дамах, — Эшли выпустил струйку дыма в потолок. — Особенно в тех, которые ждут, пока ты отвернёшься.       — Ревнуешь?       — К твоим дамам? Упаси Мерлин.       Шарлотта слушала эту перепалку, и ей вдруг стало почти тепло. Странное чувство: сидеть за одним столом с отцом и дядями, слушать их подколы, держать в руках карту, которую сто лет назад заказывал прадед, и делать вид, что всё в порядке. Может быть, в каком-то смысле всё действительно было в порядке. По крайней мере, здесь и сейчас.       Игра пошла своим чередом. Раздача была по часовой стрелке, так что первым ходил Джеральд на Маркуса. Как опытный картёжник, Джеральд сразу решил прощупать оборону соперника и зашёл с простой бубновой шестёрки — не самой сильной карты, но достаточно безопасной для разведки в начале длинной партии на большой колоде.       Маркус, сидевший слева от него, лениво покрыл её бубновой десяткой, даже не глядя на карты, всем своим видом показывая, что он тут не ради победы, а ради процесса. Поскольку играли в обычного подкидного дурака, Джеральд и Эшли тут же подкинули Маркусу ещё две шестёрки — пиковую и трефовую. Маркус отбился от них девяткой пик и валетом треф. Перевести ход Маркусу было нечем, да и некому. Защита завершилась успешно, и все карты первого кона отправились в отбой.       Все четверо поочерёдно добрали из толстой колоды карты до шести. Маркус, как успешно отбившийся, теперь сам атаковал Эшли. Тот поджимал губы и злился, когда ему приходилось брать карты, а брать на этой раздаче приходилось часто. Когда же ход наконец дошёл до Эшли, он агрессивно ходил на Шарлотту с мелкой трефы. Шарлотта, к собственному удовольствию, защищаясь, уверенно покрыла её своей любимой дамой треф. Карта легла на стол с мягким, приятным шлепком, и Шарлотта не удержалась — ещё раз мельком полюбовалась золотой вязью по краям, прежде чем перевести взгляд на соперников. Подкидывать ей никто не стал, и этот ход тоже ушёл в отбой. (Шарлотта даже не понимала, что потратила сильную козырную даму на такую мелочь).       Следующие несколько кругов прошли в том же духе. Джеральд играл расчётливо, почти математически — он всегда помнил, кто какие карты уже скинул в отбой, держал в уме вышедшие козыри и редко ошибался в прогнозах. Маркус играл рассеянно, часто отвлекаясь на разговор, но при этом умудрялся выходить сухим из воды в самый последний момент, технично сбрасывая балласт. Шарлотта же, к своему удивлению, держалась неплохо: то ли папенька действительно хорошо её научил, то ли новичкам везёт, то ли судьба и впрямь была к ней благосклонна.       После очередного напряжённого кона, когда все поочерёдно отбились, Маркус собрал карты со стола, аккуратно перевернул их рубашкой вверх и объявил:       — Бито, — он отложил их в общую кучу отбоя и довольно потянулся. — Джеральд, ты слишком предсказуем. Все знают, что ты всегда начинаешь с бубей.       — Ничего подобного, — возразил Джеральд. — В прошлый раз я начал с червей.       — И проиграл, — заметил Эшли.       — Я не проиграл, а тактически отступил. Не смейте меня, младшие, оскорблять — у меня тонкая душевная организация.       — Тактическое отступление — это когда ты сбрасываешь одну карту, а не забираешь всю колоду, — парировал Эшли, напоминая брату о его прошлом фиаско и поднимая из колоды сразу три карты взамен отыгранных. — Вот это, — он потряс веером перед носом брата, — называется не тактическое отступление, а бездарный проигрыш. Гляньте на него, у бедного мальчика «тонкая душевная организация»!       Шарлотта хихикнула. Джеральд метнул в неё притворно-суровый взгляд, но она уже привыкла к этому выражению его лица и ни капли не испугалась.       В один из моментов, когда Эшли в очередной раз со злостью подбирал карты — на этот раз целых четыре, потому что Маркус и Джеральд знатно завалили его парными семёрками и девятками. Маркус повернулся к Шарлотте и, понизив голос, спросил:       — Кстати, Шарлотта, Луиза передала тебе подарок от меня?       Шарлотта оторвалась от своих карт и удивлённо приподняла брови.       — Нет. Какой подарок?       — Ах, вот же мелкая паршивка, — Маркус хлопнул себя по лбу, но без всякой злости, скорее с усталой весёлостью. — Я же просил её передать тебе вчера вечером! Ты ушла к себе из-за самочувствия, а я привёз всем подарки из Италии и раздал за ужином. Ну, Луиза поклялась мне, что всё доставит в целости и сохранности. Видимо, забыла.       — Луиза никогда ничего не забывает, — заметила Шарлотта. — Особенно когда речь идёт о подарках. Скорее всего, она просто заснула. Мы вчера поздно легли.       — Ну так вот, — Маркус затушил папиросу и подался чуть ближе, — я, честно говоря, понятия не имел, что дарят девчонкам в твоём возрасте. Духи? Рано. Книги? Ты их и так читаешь в промышленных масштабах, я слышал. Украшения? Слишком банально. В общем, остановился я на сумочке. Маленькая такая, чёрная, от какого-то магловского бренда. Название, правда, вылетело из головы — что-то французское, длинное, с двумя «С» посередине, кажется... Ну, ты сама разберёшься, если что. Там ещё внутри был ярлычок, но я его, по-моему, выкинул, чтобы не шуршал.       Шарлотта нахмурилась, пытаясь вспомнить хоть один магловский бренд с двумя «С» посередине. В голову ничего не приходило. Впрочем, она не слишком следила за магловской модой. Наверное, какая-нибудь местная марка, не слишком известная. В конце концов, дядя Маркус хоть и был человеком обеспеченным, но вряд ли стал бы тратить целое состояние на сумочку для племянницы-подростка. Наверняка что-то скромное, милое, в пределах разумного. Она даже не стала уточнять.       — Спасибо, дядя Маркус, — искренне сказала она. — Я у Луизы потом заберу. Чёрная сумочка — это полезно. Если что, я её сама украшу, под свой вкус. Ленту какую-нибудь пришью или брошку приколю.       — Вот и славно, — Маркус довольно кивнул. — Я знал, что тебе понравится. Ты девочка практичная, в меня. Не то что некоторые, — он покосился на Эшли, который как раз в очередной раз со стоном подбирал карты.       — Я тебя сейчас обыграю, и ты пожалеешь о своих словах, — пообещал Эшли.       — Мечтай, братец. Мечтай.       Игра накалялась. Подошёл черёд Шарлотты атаковать Джеральда. Она аккуратно выложила на стол пиковую семёрку. Джеральд с совершенно невозмутимым видом потянулся к своим картам и выложил поверх неё десятку пик. Отбился. Всё бы ничего, но Маркус, сидевший рядом, вдруг азартно подался вперёд и протянул руку к столу с явным намерением подкинуть отбивающемуся Джеральду ещё одну карту — судя по всему, у него на руках тоже имелась десятка, только другой масти. Шарлотта, у которой тоже была десятка (червей, кажется), уже открыла рот, чтобы закричать «И я подкидываю!», но тут её взгляд упал на карту, которой Джеральд только что покрыл её семёрку.       Секунду назад там лежала десятка. А теперь — девятка. Отец прямо на глазах у всех ловко подменил карту в воздухе, надеясь, что из-за маневра Маркуса этого никто не заметит.       — Карте место! — вскрикнули Шарлотта и Маркус одновременно, да так громко, что Эшли, сидевший ближе всех к двери, вздрогнул.       Джеральд сделал самое невинное лицо из своего арсенала — то самое, которое он обычно использовал в суде, когда его подзащитного ловили на лжи.       — Понятия не имею, о чём вы. Я выложил девятку. Вы что, не видите? Вот же она.       — Папенька, — Шарлотта прищурилась, и в её голосе зазвенела та самая сталь, которую она унаследовала от него же, — я своими глазами видела, как ты выложил десятку. Ты её поменял, пока дядя Маркус тянулся за своей картой.       — Клевета, — заявил Джеральд. — Чистейшая клевета. У тебя нет доказательств.       — Доказательство — это моя десятка червей, которую я собиралась кинуть тебе вдогонку, но не успела, потому что ты провернул свою махинацию быстрее, чем я моргнула!       — Вот именно, — поддержал племянницу Маркус, скрещивая руки на груди. — Я тоже собирался кинуть десятку. Две десятки на руках у нас и одна твоя, которую ты пытался спрятать — это слишком много для честной игры. Ты попался, братец. Возвращай десятку на стол, ею и отбивайся!       Эшли, который до этого с кислой миной перебирал свои карты, вдруг оживился. Его лицо озарилось той самой мстительной радостью, какая бывает у человека, обнаружившего, что не он один сегодня окажется в дураках.       — Джеральд, — произнёс он с почти торжественной интонацией, — ты жульничаешь за семейным столом в присутствии собственной дочери и братьев. Это новый уровень падения, даже для тебя.       — Я не жульничал, а тактически импровизировал!       — Папенька, — Шарлотта положила свои карты рубашкой вверх и посмотрела отцу прямо в глаза, — если ты сейчас же не вернёшь десятку на место, я лично прослежу, чтобы бабушка Джейн узнала не только о том, что вы курите в обеденном зале, но и о том, что ты мухлюешь в картах с собственной дочерью. А ещё я расскажу ей, кто на самом деле съел её любимые шоколадные трюфели на Рождество, пока все думали, что это сделал бедный Батлер.       Джеральд открыл рот. Закрыл. Открыл снова.       — Это был не я, — сказал он слабым голосом.       — Конечно, папенька. Как скажешь.       Маркус расхохотался в голос. Эшли, забыв о своих картах, откинулся на спинку стула и смотрел на старшего брата с выражением глубочайшего, почти священного удовлетворения.       — Она тебя съест, — констатировал Маркус. — Не сейчас, так позже. Вырастил на свою голову шантажистку, Джеральд.       Джеральд обречённо вздохнул, вытащил из рукава настоящую десятку пик и шлёпнул её поверх Шарлоттиной семёрки. Припрятанная девятка с позором отправилась обратно в его руку. Шарлотта, всё ещё улыбаясь, тут же подкинула ему свою десятку червей. Маркус с готовностью добавил свою десятку бубей. Джеральду пришлось изрядно попотеть и выкинуть два ценных козыря, чтобы отбиться от этих десяток. Он посмотрел на карты, уходящие теперь в отбой, и пробормотал что-то неразборчивое, но явно не предназначенное для детских ушей.       Игра продолжалась, но атмосфера изменилась. Колода подходила к концу, и Шарлотта это чувствовала. Она внимательно следила за руками соперников, но не только за картами, а за лицами, интонациями и за тем, как Эшли больше не ворчал, а наоборот — сидел с таким видом, будто ему только что подарили метлу последней модели. Его губы то и дело подрагивали в с трудом сдерживаемой усмешке, а пальцы поглаживали край одной из карт, которую он держал ближе к груди.       Джеральд, напротив, был спокоен, как удав. Ни один мускул на лице не дрогнул, ни одна бровь не поползла вверх. Но Шарлотта слишком хорошо знала это выражение. Оно означало, что у отца на руках что-то есть, и это «что-то» ему очень, очень нравится. Маркус, как всегда, болтал без умолку, но Шарлотта заметила, что он стал чуть тише, чем обычно. Не молчал — просто говорил чуть медленнее, чуть ленивее, будто мысли его были заняты чем-то другим. Если бы у него был Джокер, он бы уже проболтался. Маркус не умел долго хранить интригу.       Значит, Джокер у кого-то из двух оставшихся… У Эшли — слишком довольного, слишком самоуверенного, или у Джеральда — слишком спокойного, слишком невозмутимого. Шарлотта перевела взгляд на свои карты. Джокера у неё не было. Но это не значило, что она проиграет. Она просто должна была понять, кто из двоих держит козырь в рукаве и переиграть его.       Игра продолжалась.       Джеральд, оправившись после провала с десяткой, снова взял инициативу в свои руки. Была его очередь атаковать, и он ходил на Маркуса. Тот, как всегда, отбился не глядя, даже не поморщившись. Из колоды поочерёдно добирались последние карты. Когда ход перешёл к Маркусу, он походил на Эшли мелкой картой, всем своим видом показывая, что он тут главный стратег и вообще выше этой суеты. Шарлотта, у которой на руках оставалось уже не так много карт, внимательно следила за столом.       Эшли больше не выглядел таким уж довольным — его ухмылка слегка поблекла, когда Маркус и подключившийся Джеральд подкинули ему две семёрки. Одна — треф, другая — бубей. Эшли с трудом отбился старшими восьмёрками, но карт у него заметно поубавилось. Зато Маркус, дозаправившись из остатков колоды, развалился на стуле с видом человека, который уже выиграл, но ещё не объявил об этом. Джеральд был непроницаем, как всегда.       А потом случилось то, чего Шарлотта не ожидала.       Эшли, дождавшись своей очереди атаковать, ходил на Шарлотту. Он спокойно выложил на стол валета червей. Обычный ход, ничего особенного. Шарлотта, прикинув шансы, аккуратно покрыла его королём треф. Сильная карта, надёжная защита. Она уже потянулась было к колоде, чтобы добрать карту, ожидая, что этот простой раунд сейчас закончится и пойдёт в отбой. Но тут Джеральд, у которого на руках оставалась куча карт, вдруг коварно прищурился и сказал:       — А вот теперь — Джокер.       Шарлотта моргнула. Джокер. Он достал из своего веера карту и со стуком положил её поверх её козырного короля треф. Не просто карту — разноцветную, с изображением шута в дурацком колпаке. Джокер. Первый. Она ждала, что он появится в игре, но не так! Не в качестве подкидной карты сверху её успешного отбоя.       — Что? — вырвалось у неё.       — Джокер, — повторил Джеральд с абсолютно невозмутимым лицом. — Бьёт всё, кроме другого Джокера. Правила знаешь. Раз я тебе его подкинул, ты должна либо покрыть его вторым Джокером, либо забирать всё, что на столе.       — Я знаю правила! — возмутилась Шарлотта. — Я просто думала, что… что Джокер один! Их что, два?!       — Два, — подтвердил Маркус, и по его лицу расползлась широкая, почти извиняющаяся улыбка. — Ты разве не заметила? Я думал, ты в курсе. Мы всегда играем с двумя Джокерами. Это фамильная традиция.       — Никакая это не традиция! — Шарлотта повернулась к отцу. — Вы вообще говорили, что тридцать шесть — классика, а Джокеры — магловская дрянь! Папенька, ты не говорил, что их два!       — Ты не спрашивала, — отозвался Джеральд, и в его голосе прозвучала та самая адвокатская интонация, от которой у Шарлотты всегда сводило скулы.       Она сжала губы. Просчиталась. Она думала, что в этой огромной колоде Джокер всего один, и всё это время строила стратегию на этом предположении, надеясь вычислить его владельца. А их два. Два! И один из них только что лёг на стол, нагло требуя от неё защиты, как будто её козырный король был жалкой шестёркой. Она попыталась вспомнить, кто забирал карты в последние круги, кто сколько поднимал, кто как хмурился или улыбался. Но теперь все её расчёты летели к Моргане.       — Ладно… — процедила она. — Два так два.       Отбиться от Джокера ей было абсолютно нечем. Шарлотта обречённо вздохнула и подняла карты — все, что скопились на столе за этот короткий, но сокрушительный для неё круг: её собственного короля треф, валета червей Эшли и, собственно, этого злосчастного Джокера Джеральда. Три карты. Не так уж много, но её идеальный план на быструю победу был разрушен. Она всё ещё могла выиграть. Или хотя бы не проиграть с позором. Она разложила новые карты веером и прищурилась, глядя на Джеральда. Тот сидел всё с тем же непроницаемым лицом, но Шарлотта готова была поклясться, что в уголках его губ прячется тень улыбки.       — Это нечестно! — она возмущённо ткнула пальцем в Джокера, который, кажется, насмехался над ней из её собственных рук своей дурацкой ухмылкой. — Ты не можешь просто подкинуть Джокера! О нём вообще речи не было! Если бы я атаковала Джокером, вот тогда — да, тогда можно было бы подкинуть второго. Но ты подкинул его к моему королю, а это разные карты! В обычном «Дураке» подкидывают только карты того же достоинства!       — Не-а, — Джеральд покачал головой с тем самым выражением лица, которое появлялось у него каждый раз, когда он был на сто процентов уверен в своей правоте. — Джокер — исключение, Чарли. Он независимая карта. Его можно подкинуть в любой момент, к любой карте, независимо от того, что лежит на столе. Это правило.       — С каких пор?! Ты сам его только что придумал!       — Это правило существует столько же, сколько существует эта колода, — Джеральд постучал пальцем по столу для убедительности. — Мой дед играл по этим правилам, мой отец играл по этим правилам, я играю по этим правилам и ты будешь играть по этим правилам.       — Твой отец был придурком! — выпалила Шарлотта и тут же прикусила язык.       За столом повисла пауза. Маркус поперхнулся дымом. Эшли медленно поднял бровь. Джеральд посмотрел на дочь долгим взглядом, в котором смешалось всё: и удивление, и что-то похожее на боль, и — как ни странно — тень гордости.       — Не спорю, — произнёс он наконец. — Но в карты он играл честно. И правило про Джокера придумал не он, а мой дед. Так что раз уж ты их подняла, играем дальше. Твой ход пропущен, так что я хожу.       Шарлотта сжала зубы и, пробормотав что-то про несправедливость мироздания, принялась заново пересчитывать свой расклад.       Колода стремительно таяла. Последние карты были расхватаны. Круг за кругом, карта за картой — и вот уже у Маркуса на руках осталось всего две карты, у Шарлотты три, у Эшли четыре, а у Джеральда — пять.       Эшли, который ещё в начале игры ворчал про «лишние карты» и «магловские штучки», теперь сидел с таким лицом, будто только что обнаружил смысл жизни. Изменившиеся правила с Джокерами, кажется, открыли для него новые стратегические горизонты. Его губы расплылись в довольной ухмылке, а пальцы так и поглаживали край одной из карт.       — Дядя Эшли, — Шарлотта, дождавшись своей очереди ходить, подкинула ему восьмёрку, от которой он с лёгкостью отбился девяткой, — можно вопрос?       — Валяй.       — Ты ведь сам говорил, что Джокеры — это магловская ерунда и что играть надо тридцатью шестью картами. А теперь сидишь и лыбишься так, будто тебе подарили фамильный перстень.       Эшли усмехнулся — на этот раз не язвительно, а почти дружелюбно.       — Я вошёл во вкус, — признался он. — И передумал. Знаешь, людям вообще свойственно менять своё мнение о чём-то. Особенно когда это «что-то» даёт им преимущество.       — То есть ты просто лицемерил, — подытожила Шарлотта.       — Я анализировал ситуацию и корректировал свою позицию в соответствии с новыми данными. Это не лицемерие, а гибкость ума.       — Это лицемерие, — хором сказали Джеральд и Маркус.       Эшли только пожал плечами, скидывая карты кона в отбой. Колода полностью опустела. На столе сиротливо лежала последняя карта — козырная двойка треф, определяющая козырь всей игры. Так как Маркус добирал карты последним, эта двойка перешла к нему.       — Козырь в рукаве, — прокомментировал Маркус, забирая её со стола. — Буквально.       — Заткнись, — беззлобно отозвался Джеральд.       Дальнейшие круги прошли в ожесточённой тишине. Оставшаяся четвёрка игроков сбрасывала последние ресурсы. Маркус, чей ход как раз настал, атаковал Джеральда своей последней крупной картой. Джеральд хладнокровно отбился. Шарлотта и Эшли подкинуть ничего не смогли, и этот ход ушёл в бито.       — Всё, господа. Маркус Эйвери — свободен. Прошу любить и жаловать, — Маркус с грохотом швырнул оставшуюся у него двойку треф в отбой и победно вскинул руки.       — Повезло, — буркнул Джеральд.       — Не везёт тому, кто не умеет играть, — парировал Маркус, откидываясь на спинку стула и закуривая новую папиросу с видом абсолютного победителя.       Теперь за столом осталось трое. Шарлотта, у которой на руках было две карты, Джеральд — с тремя, и Эшли — с тремя. Ход перешёл к Джеральду, и он яростно ходил на Эшли. Эшли, скрипнув зубами, прикинул шансы, понял, что козырей не хватает, и принял карты, увеличив свой веер до четырёх штук. Джеральд довольно хмыкнул.       Так как Эшли взял карты, право хода перешло к Шарлотте. Она сидела прямо перед Джеральдом. Взвесив все за и против, она выложила на сукно свою предпоследнюю карту — даму пик. Красивую, строгую, с мечом в одной руке и весами в другой. Такие карты ей нравились: в них чувствовался характер.       Джеральд, оказавшись под атакой дочери, на секунду задумался, а затем с тихим торжеством вытащил из своего веера карту. Это был Джокер. Тот самый, второй, который он бережно хранил до самого финала. Он с размаху накрыл им её даму пик.       Шарлотта замерла. Её ход был отбит. Но у неё на руках оставалась ещё одна, самая последняя карта, которую она до сих пор прятала от чужих глаз. Её собственный, поднятый ранее первый Джокер.       Согласно правилам Джеральда, Джокер бил всё, кроме другого Джокера. И теперь, когда отец сам выложил своего Шута на стол, Шарлотта имела полное, абсолютно законное право подкинуть своего!       С победным воплем Шарлотта выдернула из рук свою последнюю карту и с размаху влепила её прямо поверх Джокера Джеральда.       — Всё! — она швырнула карту на стол с такой силой, что та едва не улетела на пол. — Я вышла! Я не дурак! Покрыла твоего Джокера своим!       — Поздравляю, — сухо сказал Джеральд, ошарашенно глядя на то, как его собственное фамильное правило обернулось против него самого. Защищаться от второго Джокера ему было нечем, и ему пришлось с позором забрать все эти карты себе.       Теперь за столом остались только двое. Джеральд, у которого на руках из-за Шарлотты теперь скопилась куча карт, и притихший Эшли с четырьмя картами. Ход перешёл к Эшли, так как Джеральд только что принял карты.       — Ну что, Эшли, — произнёс Джеральд, мрачно раскладывая свой огромный веер, но пытаясь сохранить лицо, — кажется, кто-то тут говорил про «бездарный проигрыш»?       Эшли побагровел. У него на руках оставалось четыре карты, и ход был его, но деваться было некуда. Он зашёл с козыря — Джеральд, собравший половину колоды, без труда отбился старшей картой. Эшли ходил снова — Джеральд снова отбился, а затем, перехватив инициативу, сам пошёл в сокрушительную атаку. Он методично, карту за картой, выкладывал перед братом парные карты, которые Эшли просто физически не мог покрыть. Эшли отбивался из последних сил, но Джеральд закидывал его градом подкидных карт, пока у Эшли не иссякли все козыри.       — Дурак, — объявил Маркус, глядя на пустую руку Джеральда и на Эшли, заваленного картами. В его голосе прозвучало почти что сочувствие. Почти.       Эшли в бешенстве швырнул оставшиеся карты на стол.       — Это была подстава, — заявил он. — Вы все сговорились.       — Никто ни с кем не сговаривался, — возразил Джеральд, победно потирая руки. — Ты просто плохо играешь.       — Я отлично играю! Просто ты жульничаешь!       — Я не жульничал. В этот раз — точно нет. Спроси у Шарлотты, она следила за каждым моим движением.       — Это правда, — подтвердила Шарлотта, всё ещё сияя от того, как красиво она уделала отца его же оружием и не осталась в дураках. — Папенька играл честно. Ну… после того случая с десяткой.       Эшли что-то пробурчал себе под нос, явно не предназначенное для приличного общества, и начал ворчливо собирать карты со стола для новой партии. Шарлотта откинулась на спинку стула, чувствуя, как напряжение игры постепенно отпускает. Она выиграла. Ну, не выиграла на первом месте, но и в дураках не осталась, проявив тактическую гибкость. А для сегодняшнего утра это уже было огромным достижением.

***

      В кабинете Ориона Блэка пахло старым деревом и табаком. Тяжёлые шторы были задёрнуты, и только настольная лампа отбрасывала резкие тени на лица присутствующих. Сам Орион сидел за массивным дубовым столом, прямой как стрела, и смотрел на сыновей с тем самым выражением, которое не предвещало ничего хорошего. Вальбурга стояла у окна, скрестив руки на груди, и молчала. Её молчание было хуже любых криков.       Сириус и Регулус стояли перед столом, как два обвиняемых на процессе. Младший прижимал ладонь к покрасневшей скуле, старший потирал ноющее плечо, куда пришёлся один из неуклюжих, но чувствительных ударов. Оба были растрёпаны, тяжело дышали и старались не смотреть друг на друга.       — Итак, — произнёс Орион, и его голос прозвучал как удар молотка по дереву, — я хочу услышать, что именно произошло по порядку. Кто начал?       Повисла пауза. Братья переглянулись — впервые за всё утро, — и в этом взгляде промелькнуло что-то похожее на безмолвную дуэль: кто сдаст первым?       — Он, — сказали они одновременно и тут же ткнули пальцами друг в друга.       — Сириус меня ударил, — добавил Регулус, на секунду опередив брата. Голос у него был ровный, спокойный, без капли истерики. Именно это спокойствие всегда бесило Сириуса больше всего: младший брат умел выглядеть жертвой даже тогда, когда сам был зачинщиком. — Я просто стоял в коридоре, читал письмо. Он подошёл, начал требовать, чтобы я отдал ему мою личную корреспонденцию, а когда я отказался, то ударил меня в лицо. Вот сюда, — он убрал ладонь от скулы, демонстрируя наливающийся синяк.       — Он врёт! — взорвался Сириус, делая шаг вперёд. — Точнее, не врёт, но он… он меня спровоцировал! Он стоял там с этой своей ухмылочкой и намекал на всякое! Про моих друзей, про мои вещи, про…       — Про красную ленту? — невинно уточнил Регулус, даже не глядя на брата.       — Вот! — Сириус ткнул в него пальцем. — Вот прямо сейчас! Он опять это делает! Ты слышал, отец?! Он специально!       Орион поднял руку, и Сириус осёкся. В кабинете снова стало тихо. Глава семейства Блэк перевёл взгляд с одного сына на другого, и в его глазах читалась та особая, усталая суровость, которая появлялась только тогда, когда он имел дело с Сириусом.       — Регулус, — произнёс он, — ты утверждаешь, что твой брат напал на тебя без причины. Это так?       — Именно так, отец.       — А ты, Сириус, утверждаешь, что он тебя спровоцировал. Чем именно?       Сириус открыл рот и осёкся, потому что объяснять отцу, что Регулус дразнил его из-за красной ленты, которую он анонимно послал Шарлотте Эйвери, было… ну, невозможно. Это значило признаться во всём — в ленте, в письме, в том, что он вообще думает о девчонке, с которой якобы враждует с первого курса. Это значило дать Регулусу именно то, чего тот добивался.       — Он… он назвал меня маглолюбом, — выпалил Сириус, хватаясь за первое, что пришло в голову.       — Маглолюбом? — переспросил Орион, и его брови чуть приподнялись. Он перевёл взгляд на младшего сына. — Регулус, это правда?       Регулус чуть склонил голову к плечу, изображая задумчивость.       — Кажется, это слово прозвучало, — признал он. — Но не как оскорбление, отец. Скорее как… м-м-м, констатация факта. Сириус действительно питает симпатию к маглорождённым, он сам этого не скрывает. Разве это оскорбление — назвать вещи своими именами, м?       — Ты прекрасно знаешь, что это оскорбление! — рявкнул Сириус. — В этой семье это всегда было оскорблением! И ты говорил это с таким лицом, что…       — Сириус, — перебил его Орион, и в его голосе прозвучала сталь, — ты ударил брата первым. Это факт, который ты сам это подтверждаешь. Что касается провокации… — он снова посмотрел на Регулуса, — Регулус, ты знаешь, что в этом доме не принято бросаться подобными словами, даже если ты считаешь их правдивыми. Твой брат — наследник этого рода, и он заслуживает уважения, независимо от твоего личного мнения о его… знакомствах. Ты понял меня?       Регулус опустил глаза — достаточно, чтобы выглядеть почтительным, но недостаточно, чтобы выглядеть побеждённым.       — Да, отец. Я понял. Прошу прощения, если мои слова были восприняты как оскорбление. Я не хотел задеть честь брата… — он сделал крошечную паузу, — всего лишь констатировал очевидное.       Сириус сжал кулаки, но смолчал. Орион, кажется, сделал вид, что не расслышал последней фразы. Он поднялся из-за стола, и оба брата невольно вытянулись по стойке смирно.       — Наказание будет следующим, — объявил он. — Сириус, ты ударил брата первым, и это не первый твой проступок за последнее время. До конца каникул ты находишься под домашним арестом. Никаких прогулок, никаких писем, никакой корреспонденции. Ты будешь проводить время в библиотеке — приводить в порядок фамильные архивы, которые, признаться честно, давно в этом нуждаются. Если тебе скучно — читай. Книг в этом доме достаточно.       Сириус открыл рот, чтобы возразить — никаких писем?! Они же с Джеймсом договорились встретиться! — но осёкся под взглядом отца и лишь стиснул зубы. Орион тем временем повернулся к младшему сыну.       — Регулус, ты спровоцировал брата, и это недостойно твоего положения. Ты проведёшь ближайшую неделю, помогая Кикимеру с хозяйственными делами. Никакой магии, всё вручную. Я хочу, чтобы ты понял цену труда тех, кто служит этому дому.       Регулус поморщился. На одно короткое, почти неуловимое мгновение его лицо утратило свою обычную невозмутимость, и на нём проступило выражение глубочайшего, почти брезгливого отвращения. Помогать домовому эльфу? Ему, наследнику Блэков? Это было… унизительно. Не просто наказание, а оскорбление. Но он быстро взял себя в руки, и лицо его снова стало спокойным, хотя в уголках губ всё ещё таилась тень недовольства.       — Да, отец, — произнёс он, и только по тому, как он выговорил это «да», Сириус понял, чего брату стоило сохранить ровный тон.       — Кроме того, — добавил Орион, обводя обоих сыновей тяжёлым взглядом, — оба лишаетесь сладкого до конца каникул. Никаких десертов, никаких лакомств, никаких поблажек.       Сириус скорчил скорбную мину — ровно такую, какую от него ожидали. Опустил уголки губ, вздохнул, изобразил на лице вселенскую трагедию. Где-то в глубине души он едва сдерживал смех. Пускай лишают. Пускай забирают всё сладкое, какое только найдётся в этом доме. Всё равно родители не знали про конфеты от тёти Юфимии, которые лежали в ящике его стола, завёрнутые в яркий фантик. Они останутся при нём и он слопает их все до единой. Просто назло. Просто потому что может.       — Оба свободны, — завершил Орион. — И чтобы до конца каникул я больше не слышал ни о каких драках. Я ясно выразился?       — Да, отец, — произнесли оба хором. Без энтузиазма, но достаточно чётко, чтобы не нарваться на продолжение.       Сириус развернулся и вышел из кабинета первым, не глядя на брата. В коридоре он прислонился спиной к холодной стене и закрыл глаза. Домашний арест: никаких писем, никаких прогулок, никакой встречи с Джеймсом. Это было… паршиво. Очень паршиво. Но у него хотя бы оставались конфеты! И мысль о том, что Регулусу придётся целую неделю таскать вёдра и чистить кастрюли вместе с Кикимером — а эта картина будет греть его душу ещё очень, очень долго.       Дверь кабинета открылась, и мимо него, не замедляя шага, прошёл Регулус. На секунду их взгляды встретились. Младший брат уже не ухмылялся — его лицо было спокойным, почти равнодушным, — но где-то в глубине его глаз Сириус заметил тот самый опасный огонёк, который означал: партия ещё не окончена. Регулус проиграл битву, но не войну.       Сириус проводил его взглядом и мрачно усмехнулся. Ладно. Домашний арест — это паршиво, но у него хотя бы оставались конфеты от тёти Юфимии. Блэк спокойно обошелся бы без сладкого, но своё эго ему нужно было потешить тем, что родители ему — не указ. Он слопает конфеты от миссис Поттер все до единой. Просто назло и просто потому что может.       Вернувшись в свою комнату, он лег на кровать, закинув руки за голову, и посмотрел на тёмно-зелёный балдахин. Настроение было паршивое. Домашний арест, никаких писем, никаких прогулок, никакого Джеймса. И всё из-за чего? Из-за того, что он не сдержался и врезал Регулусу. Нет, ну правда, кто бы сдержался на его месте? Этот мелкий слизеринский хорёк стоял там с письмом от мелкой Эйвери и ухмылялся так, будто знал все тайны мироздания. И ведь знал же!.. Про ленту знал. Про то, что Сириус, как последний идиот, отправил её анонимно, а его вычислили в первую же секунду.       Он поморщился, вспоминая. И для чего он вообще это сделал? Отправил эту дурацкую ленту? Чтобы что? Чтобы Регулус потом тыкал ему в лицо его же собственным идиотизмом? Чтобы его заперли дома и он не пошёл гулять с Джеймсом? Отличный план, Блэк. Просто гениальный. Сам себя перехитрил.       А ведь всё началось с того дурацкого пари. Он тогда был уверен, что Шарлотта Эйвери ни за что не пройдёт в Шармбатон, и гордо заявил об этом. А когда она прошла — прошла, Мерлин её подери, ещё и с лучшими баллами среди всех претендентов! — ему пришлось расплачиваться. В пуантах, Моргана бы её настигла, перед всей школой, распевая ту идиотскую песню, которую она сама же и сочинила.       Он до сих пор помнил каждое слово этого кошмара. «Теперь он обязан признать при всех: Шарлотта Эйвери — стратег и успех!» Какая же она была довольная, когда он стоял там, в этих дурацких балетных туфлях, и выводил фальцетом: «Я бы в споре с ней снова проиграл…». Собственный голос дрожал от унижения, а она сидела за гриффиндорским столом и улыбалась — не так, как улыбаются победители, а так, как улыбаются люди, которые знают, что ты у них на крючке. И ведь знала. Знала, что он не отступится, не сбежит, не откажется. Потому что Блэки держат слово. Даже если это слово — признать себя дураком перед всей школой.       И вот теперь — красная лента. Он даже сам не мог толком объяснить, зачем её отправил. Просто… просто не хотел, чтобы она забыла. О Гриффиндоре. О Хогвартсе. О нём? Нет, не о нём. О доме. О том, что где-то там, за проливом, есть башня, где она всегда будет своей. Поэтому лента красная, а не розовая или зелёная. Не какая-нибудь сентиментальная ерунда, а именно красная. Как гриффиндорское знамя.       И вообще… красный ей к лицу. Он заметил это ещё на первом курсе, когда она впервые надела факультетский галстук. У неё такие смешные пушистые кудряшки, которые она всё время поправляла их за ухом, когда нервничала. А на носу, начиная со второго курса, сидели очки — нелепые, с тонкой золотой оправой, которые она постоянно теряла или забывала где-то, а потом щурилась, пытаясь прочитать, что написано на доске. Смешная. И глаза у неё были непонятного цвета — то ли зелёные, то ли карие, в зависимости от освещения. Он так и не разобрался до конца.       Сириус фыркнул в потолок. Нет, ну правда, что за глупости лезут в голову? Какая разница, какого цвета у неё глаза? Она его терпеть не может. Он её тоже. Вроде бы. Они с первого курса только и делали, что цеплялись друг к другу: он однажды дёрнул её за косичку, она обзывала его Псиной, он подстраивал мелкие пакости, она мстила с изобретательностью, достойной слизеринца. Это было… весело. Честное слово, весело. Ему нравилось, как она бесилась — у неё в такие моменты ноздри раздувались, а глаза начинали метать молнии. Никто больше не реагировал на его выходки так бурно и так… искренне. Валькирии? Да они просто подпевали своей королеве! А она сама была настоящей колючкой.       Может, поэтому он и отправил эту ленту. Не потому что влюбился, как дурак, и не потому что хотел признаться в чём-то. А просто чтобы она знала: он помнит всё. Помнит её и их войну. Помнит, как она стояла посреди Большого и с царственным видом протянула ему текст песни, а он, скрипя зубами, взял его, потому что проиграл. И плевать, что она его унизила — он сам виноват, не надо было спорить. Но в этом была вся Шарлотта Эйвери: если уж она выигрывала, то делала это красиво. И он уважал её за это. Уважал и ненавидел одновременно.       Сириус перевернулся на бок и сунул руку в ящик стола. Пальцы нащупали шуршащий фантик. Он вытащил одну конфету и задумчиво развернул. Интересно, что она подумала, когда получила его письмо? Выбросила ли ленту в первую же секунду? С неё станется. Наверняка прочитала, фыркнула, назвала его идиотом и зашвырнула ленту в самый дальний угол. Или, что ещё хуже, рассказала Валькириям, и они теперь хохочут над ним всей гриффиндорской башней.       Ну и пусть. Плевать. Он сделал то, что сделал. И, если честно, ему не было стыдно. Почти. Ну… разве что самую малость.       Он закинул конфету в рот и закрыл глаза. Завтра его ждала библиотека, фамильные архивы и компания пыльных фолиантов. А сегодня у него ещё оставалось немного времени, чтобы побыть наедине со своими мыслями. Даже если мысли эти были путаными, противоречивыми и совершенно не поддавались логике. Как и всё, что было связано с Шарлоттой Эйвери.

***

      Завтрак в Эйвери-мэноре начался не с кофе и не с овсянки, а с бабушки Джейн. Она вошла в обеденный зал первой из неприсутствовавших и замерла на пороге. Её ноздри чуть расширились. Она медленно, с выражением крайнего неодобрения принюхалась и перевела взгляд на троих сыновей, которые всё ещё сидели за столом с картами и пепельницей.       — Что это… за вонь? — вопросила она, и в её голосе прозвучала та самая интонация, от которой даже взрослые мужчины начинали чувствовать себя провинившимися мальчишками. — Вы что, курили здесь? При моей внученьке? При Шарлотте?       Джеральд, Маркус и Эшли переглянулись. Повисла та самая неловкая пауза, какая обычно предшествует коллективному вранью.       — Мама, мы…       — Молчать! — Джейн взмахнула рукой, и все трое синхронно закрыли рты. — Джеральд, ты старший. Ты должен понимать, что можно делать в присутствии детей, а что нельзя. Ты вообще с дуба рухнул? Куришь здесь папиросы при четырнадцатилетней дочери! А если бы она взяла с тебя пример? Если бы она решила, что это нормально — сидеть в прокуренной комнате и дышать этой гадостью? Ты об этом подумал?!       — Мама, я…       — Я не закончила! — Джейн шагнула ближе к столу, и Шарлотта заметила, как Маркус инстинктивно отодвинулся вместе со стулом. — Не дай Бог ты снова решишь, что ты Герострат! Помнишь, чем это закончилось в прошлый раз? Учебник по Истории магии и половина стола в гостиной Слизерина! А теперь ты, значит, решил, что тебе мало и хочешь спалить всю столовую?! Меня тогда вызвали в Хогвартс, и я стояла перед директором Диппетом, красная как помидор, и не знала, куда глаза деть!       Джеральд побледнел. Шарлотта, которая до этого момента старалась сидеть как можно тише, невольно подалась вперёд. Она знала эту историю, но никогда не слышала версию бабушки. Это было слишком хорошо, чтобы пропустить.       — А этот твой дружок, мальчишка Блэк! — продолжала Джейн, и её палец устремился в грудь Джеральду, будто тот всё ещё был первокурсником. — Как там его звали? Орест? Орфей? Вечно вы вдвоём что-то вытворяли! Он был младше тебя на курс, а ума ни на кнат больше!       — Орион, — слабо поправил Джеральд.       — Орион! Точно! — Джейн всплеснула руками. — Орион Блэк. Два сапога пара! Весь Хогвартс ходил ходуном, когда вы двое объединялись. А профессор Слизнорт, царство ему небесное, бедняга, сколько он с вами натерпелся…       — Мама, — осторожно вставил Маркус, — Слизнорт жив и здоров. Он всё ещё преподаёт в Хогвартсе.       — Жив? — Джейн нахмурилась, будто эта новость слегка сбила её с праведного гнева. — Ну… значит, долгожитель. Ему положено. С такими учениками, как вы, либо седеешь раньше времени, либо живёшь вечно. Третьего не дано.       Шарлотта прикусила губу, чтобы не рассмеяться в голос. Бабушка была в ударе. Но тут Джейн перевела взгляд на стол и заметила карты, которые Эшли так и не успел убрать.       — А это что такое? — её глаза сузились. — Во что это вы тут играете? При моей внучке? При Шарлотте?       Трое братьев переглянулись. И ответили одновременно, но каждый своё.       — В шахматы, — сказал Джеральд с абсолютно невозмутимым лицом.       — В плюй-камни, — одновременно с ним произнёс Маркус, видимо, ляпнув первое, что пришло в голову.       — В «Дурака», — честно ответил Эшли.       Под столом раздались два глухих удара — Джеральд и Маркус синхронно пнули младшего брата по ногам. Эшли охнул, но было поздно. Джейн уже смотрела на них с выражением глубочайшего, почти вселенского разочарования.       — В «Дурака», — повторила она. — На деньги? В присутствии Шарлотты? И она тоже играла?       — Нет! — хором ответили все трое.       — Да, — одновременно с ними сказала Шарлотта.       В обеденном зале повисла такая тишина, что стало страшно. Джейн медленно перевела взгляд на внучку. Потом на сыновей. Потом снова на внучку.       — И кто же выиграл? — спросила она.       — Я не проиграла, — с достоинством ответила Шарлотта.       — А кто проиграл?       — Дядя Эшли.       Джейн кивнула с таким видом, будто ничего другого и не ожидала. Потом повернулась к сыновьям и упёрла руки в бока.       — Значит так, — произнесла она. — Карты я конфискую, папиросы — тоже. И если я ещё раз узнаю, что вы учите мою внучку играть на деньги, курить или поджигать учебники… вы будете иметь дело лично со мной. Всем всё ясно?       — Да, мама, — хором ответили трое взрослых мужчин, голосами провинившихся школьников.       Шарлотта, попытавшись спрятать улыбку, подумала, что утро определённо удалось.

***

      В целом, сам завтрак прошёл на удивление мирно — если не считать того, что бабушка Джейн весь приём пищи просидела с таким лицом, будто её только что заставили проглотить лимон целиком. В воздухе всё ещё витал едва уловимый запах табачного дыма, и никакие заклинания не могли выветрить его до конца. Джейн, недолго думая, поделилась своим возмущением с невестками — разумеется, в самых красочных выражениях.       — Эллин, дорогая, ты только представь, — произнесла она, элегантно промокая уголки губ салфеткой, — захожу я утром в обеденный зал, а там эти трое сидят в клубах дыма, как три дракона над сокровищем! При Шарлотте! Ты можешь себе это вообразить?       Эллин медленно повернула голову к мужу. Джеральд, который как раз тянулся за тостом, замер на полпути.       — Джеральд, — произнесла она ледяным тоном, — ты курил папиросы на голодный желудок в присутствии нашей дочери?       — Эллин, я…       — Ты вообще соображаешь, что делаешь? — продолжала она, не повышая голоса, но от этого её слова звучали только страшнее. — Мало того, что сам травишься этой дрянью, так ещё и Шарлотту заставляешь дышать? Ей четырнадцать! У неё растущий организм! Ты хоть понимаешь, что мог навредить её лёгким?       — Я проветрил комнату! — слабо запротестовал Джеральд. — И мы курили до того, как она пришла, она почти не…       — Почти? — перебила Эллин. — То есть ты признаёшь, что она всё-таки надышалась этим? Прекрасно. Просто прекрасно. Может, мне ещё напомнить тебе, что ты отец, а не школьник на каникулах? Или ты решил, что раз у нас гости, то можно забыть обо всех приличиях?       — Эллин, прошу тебя, при гостях…       — При гостях? — Эллин прищурилась. — Ах, при гостях! Ну, разумеется. При гостях нельзя говорить, что глава рода ведёт себя как безответственный мальчишка. Что ж, тогда я скажу тебе это без гостей. Позже. Когда мы останемся наедине. И поверь, — она чуть понизила голос, но от этого он стал только страшнее, — это я ещё мягко говорю. Очень мягко.       Джеральд осознал, что спорить бесполезно, и просто кивнул, уткнувшись в свою тарелку с видом человека, который уже мысленно подсчитывает, сколько ночей ему предстоит провести в кабинете. Маркус, сидевший напротив, сочувственно покосился на брата, но благоразумно промолчал. Эшли, напротив, выглядел донельзя довольным — видимо, роль главного неудачника этого утра наконец-то перешла к кому-то другому. Мелисса же, услышавшая откровения Джейн, только нелепо улыбнулась — той самой улыбкой, которая могла означать что угодно: от «я полностью с вами согласна» до «пожалуйста, не втягивайте меня в это». Мужа она отчитывать не стала — то ли не хотела, то ли не считала нужным, то ли просто привыкла к тому, что Эшли всё равно делает что хочет. Она лишь пожала плечами, бросила на Эшли короткий взгляд — не осуждающий, скорее усталый, — и вернулась к своему чаю.       Шарлотта наблюдала за всем этим с молчаливым удовлетворением. Ох уж этот матриархат в семье Эйвери. Формально главой рода считался отец — он действительно решал все важные вопросы и управлял финансами. Но стоило бабушке или матушке открыть рот, то все эти взрослые, солидные мужчины превращались в провинившихся мальчишек, которых отчитывают за разбитую вазу. В этом было что-то глубоко правильное. Что-то, что давало Шарлотте надежду: какие бы тайны ни хранил этот дом, какие бы грехи ни лежали на плечах его обитателей, здесь всё ещё оставалось место для справедливости. Пусть даже в форме материнского выговора за папиросы.       Она перевела взгляд на блюдо с выпечкой. Вишнёвый пирог — её любимый, с хрустящей корочкой и истекающей сладким соком начинкой — стоял прямо перед ней. Батлер знал своё дело: пирог поставили так, чтобы Шарлотте было удобно до него дотянуться. Она потянулась было рукой, но вдруг отдёрнула её.       — Нет, — сказала она вслух, ни к кому конкретно не обращаясь.       Луиза, сидевшая рядом, удивлённо подняла брови:       — Что «нет»? Ты же обожаешь вишнёвый пирог! Ты всегда берёшь два куска.       — Я больше не хочу, — отрезала Шарлотта, не глядя на сестру. — Я и так скоро лопну от них. От всех этих пирогов, тостов, джемов… Нельзя же столько есть.       Она и сама не знала, зачем это сказала. Просто в последнее время каждый раз, когда она смотрела на еду, в голове что-то щёлкало. Что-то, связанное со словами Адриенн, с зеркалом, с тем, как платье сидит на талии. Она не была голодна. Честное слово, не была. И пирог пусть достаётся кому-нибудь другому.       Луиза пожала плечами, не став спорить, и потянулась за вторым куском сама. А Шарлотта сделала глоток чая — чёрного, без сахара, — и сказала себе, что это к лучшему. Меньше сладкого — меньше поводов переживать. И вообще, у неё сегодня были дела поважнее, чем подсчёт съеденных пирогов!       Чуть позже Маркус вспомнил, что чернила у него закончились ещё вчера, а затем поинтересовался, нет ли у Джеральда запасного флакона — нужно было срочно написать письмо для управляющих отелем, пока те не решили, что их хозяин пропал где-то в английских туманах и не вернётся. Луиза, которая как раз доедала второй кусок вишнёвого пирога, небрежно заметила, что у неё есть запасы — не коллекция, а просто несколько флаконов, которыми она почти не пользуется. Маркус просиял и рассыпался в благодарностях, а Луиза лишь пожала плечами с тем самым видом, который ясно говорил: «Ничего особенного, обращайтесь».       Шарлотта тем временем первой поднялась из-за стола. Она аккуратно положила салфетку рядом с тарелкой, поблагодарила за завтрак — коротко, но вежливо, — и, не дожидаясь, пока остальные закончат, направилась к выходу. Никто не стал её задерживать: Эллин лишь проводила дочь взглядом, Джеральд что-то обсуждал с Маркусом, Эшли мрачно ковырялся в овсянке, а кузены продолжали есть. Шарлотта выскользнула в коридор, чувствуя, как за спиной закрывается дверь.

***

      — Чарли, ты ни за что не поверишь, что я только что узнала!       Луиза ворвалась в спальню Шарлотты с таким лицом, будто только что обнаружила в саду единорога (плохое сравнение со стороны Чарли, учитывая то, что она видела на первом курсе в ночь Хэллоуина…). Глаза горели, щёки раскраснелись, а в руках она сжимала какую-то бумажку — видимо, черновик или обрывок пергамента, который она стащила исключительно из исследовательского интереса. Шарлотта, сидевшая на кровати с книгой, которую она даже не пыталась читать, подняла голову и приготовилась слушать.       — Я отнесла дяде Маркусу чернила, — затараторила Луиза, присаживаясь на край кровати и понижая голос до заговорщического шёпота, — ну, те, про которые я говорила за завтраком. Он ещё не вернулся из столовой, так что я зашла в его комнату, чтобы оставить флакон на столе. И там, Чарли, там лежало письмо! Уже запечатанное, но он, видимо, забыл его отправить! И я… ну, я не читала чужую переписку, честное слово, просто взгляд упал, а там такое!       — Луиза, — Шарлотта прищурилась, — ты читала чужое письмо?       — Я не читала! Я… случайно увидела несколько строчек! Это другое! — Луиза возмущённо всплеснула руками, но тут же снова перешла на шёпот. — Короче, слушай. Там было написано что-то вроде…       Она откашлялась и, явно гордясь своей дословной памятью, процитировала:       — «Здравствуй, Андреа! Я в Англии, всё как обычно — мои братья, с которыми тебе непременно стоит познакомиться, ведут себя как сущие глупцы. Я говорю это с любовью, разумеется. Мама жалуется на погоду в Англии и твердит, что лучше бы мы остались в Италии, и, признаться, я с ней почти согласен. Племянники радуют — Шарлотта, кажется, становится всё более похожей на Джеральда, а это, с одной стороны, прекрасно, а с другой — пугает до дрожи. Луиза, как всегда, сама невинность. Не смог насытиться твоими губами в прошлый раз, тоскую по тебе, любовь моя. Трачу последние чернила, а мне ещё писать руководителю отелей. Люблю тебя до луны и обратно — и даже дальше, до самой далёкой звезды, которую видно с моего балкона в Неаполе. Вечно твой, Маркус».       Повисла пауза. Шарлотта медленно закрыла книгу.       — Андреа… — повторила она, пробуя имя на вкус. — У дяди Маркуса есть девушка по имени Андреа. Он влюблён «до луны и обратно. И даже дальше»...       — До самой далёкой звезды с балкона в Неаполе! — подхватила Луиза, и её глаза сияли от восторга. — Ты представляешь?! У нашего дяди роман! Настоящий, итальянский, с губами и звёздами! Почему он молчал?! Почему не рассказал нам?!       — Может, как раз поэтому, — задумчиво произнесла Шарлотта. — Вспомни, сколько ему лет, и он до сих пор не женат. Бабушка его постоянно пилит, отец подкалывает, дядя Эшли ехидничает. А он молчит и письма прячет. Значит… есть причина.       Луиза нахмурилась, переваривая услышанное. А потом её лицо озарилось новой догадкой — той самой, от которой у Шарлотты заранее заболела голова.       — А вдруг она маглорождённая? — выпалила Луиза. — Или полукровка! Поэтому он её скрывает! Ой, Чарли, это же… это же ужасно! Он не может! Он — Эйвери! Мы чистокровные! Матушка бы этого не пережила! Что, если у них дойдёт до свадьбы?! Ты представляешь, какой это будет позор?!       — Луиза, — Шарлотта прищурилась, — ты вообще слышишь, что ты говоришь? Ты сейчас рассуждаешь точь-в-точь как матушка, когда она узнала, что я попала на Гриффиндор.       — Ничего подобного! — Луиза скрестила руки на груди. — Гриффиндор — это не преступление. Это просто другой факультет. А предательство крови — это совсем другое! Это… это хуже! Ты что, не понимаешь? Наш род веками сохранял чистоту, и тут вдруг дядя Маркус решает всё испортить из-за какой-то… итальянки!       — Ты даже не знаешь, кто она. Может, она чистокровная итальянская волшебница, и всё в порядке.       — Тогда почему он её скрывает? — Луиза победоносно вскинула подбородок. — Если она чистокровная, зачем прятаться? Зачем тайные письма? Почему не привезти её сюда и не познакомить с семьёй? Нет, Чарли. Тут что-то нечисто. И я уверена, что дело именно в крови. Он боится, что мы не примем её. И правильно боятся! Потому что это неправильно!       Шарлотта глубоко вздохнула. Ей хотелось сказать очень многое: о том, что любовь не спрашивает про кровь, все эти «чистокровные традиции» уже привели к братской могиле и казням на эшафоте и дядя Маркус наверняка помнит, что случилось с теми, кто в этой семье осмеливался любить не по правилам — даже если Луиза об этом не знает. Даже если со старого гобелена убрали всех, кто мог бы напомнить, их имена стёрты, лица забыты, а судьбы похоронены вместе с ними.       Но она не могла сказать всего этого. Луиза не знала об Аврелии. Не знала о Мире. Не знала о Виктории, об Аурелии, о Гуле и других предателях крови. Для неё семейный гобелен был просто красивой тканью с золотыми нитями. И Шарлотта не была уверена, что хочет открывать ей глаза. По крайней мере, не сейчас.       — Луиза, — произнесла она наконец, — давай договоримся. Ты никому не расскажешь о том, что увидела в письме. А я пока… я пока попробую узнать побольше. Может, дядя Маркус сам всё расскажет, когда будет готов. И тогда мы поймём, есть ли повод для паники, или это всё просто твои фантазии. Идёт?       Луиза поджала губы. Было видно, что она всё ещё настроена решительно — в конце концов, она была Эйвери до мозга костей, и принципы, вбитые в неё с детства, не могли исчезнуть за один разговор. Но спорить с Шарлоттой, когда та использовала свой «старшесестринский» тон, было делом заведомо проигрышным.       — Ладно, — буркнула она. — Я пока ничего не скажу. Но если выяснится, что она маглорождённая…       — Вот тогда и будем решать, — твёрдо сказала Шарлотта. — А пока — ни слова. Никому. Обещаешь?       Луиза кивнула, но в её глазах всё ещё плясали искры заговорщицы, которая только что узнала самый большой секрет этого лета. И Шарлотта прекрасно понимала, что удержать Луизу от сплетен будет почти невозможно. Почти.

***

      Чуть позже, когда завтрак окончательно остался в прошлом, а гости разбрелись по своим делам, Луиза предложила пойти в сад. Эдмунд и Арабелла, по её словам, хотели поиграть в догонялки — вернее, как подозревала Шарлотта, это была идея Эдмунда, а Арабелла просто согласилась за компанию. Шарлотта, которой не помешало бы проветрить голову после утренних откровений, кивнула, и сёстры двинулись по коридору в сторону лестницы.       Проходя мимо комнаты дяди Маркуса, Луиза вдруг замедлила шаг. Дверь была приоткрыта, и в щель было видно, как дядя сидит за столом, склонившись над пергаментом. Он макал перо в чернильницу — ту самую, которую Луиза ему одолжила, — и что-то сосредоточенно выводил на бумаге. Видимо, то самое письмо для Андреа, которое он так и не отправил вчера, теперь переписывал начисто.       Луиза, недолго думая, постучалась и, не дожидаясь ответа, толкнула дверь.       — Дядя Маркус! Мы вам не помешаем?       Шарлотта, которая уже поняла, что сейчас произойдёт, попыталась схватить сестру за рукав, но было поздно. Луиза уже зашла, а за ней, ведомая тем же неистребимым эйверевским любопытством, шагнула и сама Шарлотта.       При виде племянниц Маркус вздрогнул — едва заметно, но Шарлотта успела это заметить, — и поспешно отложил перо.       — Девочки! — произнёс он с той особой, чуть преувеличенной радостью, какая бывает у людей, которых застали за чем-то нежелательным. — А я думал, вы уже в саду. Эдмунд, кажется, вас ждал...       — Мы как раз туда идём, — пропела Луиза, усаживаясь на край его кровати с самым невинным видом. — Просто проходили мимо и решили зайти, поздороваться, да узнать, как у нашего любимого дядюшки дела. Кому это вы тут пишете, м-м-м?       — Да так… по работе, — быстро ответил Маркус, прикрывая письмо локтем. — Формальное письмо для управляющего отеля. Ничего интересного, скучные взрослые бумажки, которые будут неинтересны юным леди.       — А нам показалось, что мы видели имя, — продолжала Луиза, и её голос был слаще патоки. — Какое-то такое красивое… Андреа, кажется?..       Маркус замер. Его рука, тянувшаяся к перу, застыла в воздухе. Он перевёл взгляд с Луизы на Шарлотту и обратно — и в его глазах промелькнуло выражение загнанного зверя, который понял, что окружён.       — Вы… — он сглотнул. — Откуда вы…       — Ой, да мы случайно! — Луиза всплеснула руками. — Я заходила к вам утром, чернила оставить, а письмо лежало на столе совершенно открытое. Ну, я и увидела краем глаза. Буквально пару строчек.       — Ты читала моё письмо?! — Маркус прижал ладонь ко лбу с видом человека, который только что осознал масштаб катастрофы. — Луиза, это же личная переписка!.. Как ты могла?!       — Я не читала! — возмутилась Луиза. — Просто… просто взгляд сам упал! На слова «люблю тебя до луны и обратно»! Очень трудно не заметить, когда такие слова написаны большими буквами!       Маркус издал звук, похожий на сдавленный стон. Шарлотта, стоявшая у двери, скрестила руки на груди и молча наблюдала за происходящим. Ей было почти жаль дядю. Почти.       — Так кто такая синьора Андреа? — Луиза подалась вперёд, и её глаза загорелись тем самым огнём, который не предвещал ничего хорошего. — Она ваша невеста? Почему вы нас с ней не знакомите? Она красивая? Она итальянка? А волосы у неё тёмные или светлые? А глаза? А давно вы вместе? А бабушка знает? А почему вы скрываете? А она…       — Луиза! — взмолился Маркус. — Ради всего святого, дай мне слово вставить!       — Я слушаю, — Луиза сложила руки на коленях и изобразила внимательную ученицу. — Мы все во внимании. Правда, Чарли?       — Абсолютно, — подтвердила Шарлотта, не двигаясь с места. — Очень интересно.       Маркус переводил взгляд с одной племянницы на другую, явно лихорадочно соображая, как выпутаться из этой ситуации. Потом он вздохнул — тяжело, обречённо, как человек, который понял, что проиграл ещё до начала битвы, — и откинулся на спинку стула.       — Ладно… — произнёс он. — Давайте заключим сделку.       — Какую? — хором спросили сёстры.       — Вы никому — никому! — не рассказываете о том, что видели в письме. Взамен я… — он запнулся, подбирая слова, — я предлагаю вам — Мерлин, не верю в то, что предлагаю это своим племянницам, — взятку.       В комнате повисла тишина. Луиза медленно расплылась в улыбке. Шарлотта приподняла бровь.       — Сколько? — деловито спросила Шарлотта.       — Вы меня грабите, — констатировал Маркус. — Вы обе — бандитки. Но я готов заплатить. Назовите цену.       — Пять галеонов! — выпалила Луиза.       — Три, — немедленно возразил Маркус.       — Восемь, — сказала Шарлотта, вступая в торг.       — Четыре, и это моё последнее слово.       — Десять, — невинно улыбнулась Чарли. — Или мы идём к бабушке Джейн прямо сейчас. Она, кажется, тоже собиралась прогуляться по саду… Луиза, я ведь права?       — Да-да, Чарли! Все именно так! — поддакнула ей Лу.       — Вы хуже моих братьев!.. — простонал Маркус. — Вы хуже Джеральда и Эшли вместе взятых. Откуда в таких милых девочках столько коварства?       — Это семейное, — хором ответили сёстры.       Маркус обречённо полез в карман мантии, отсчитал десять галеонов и положил их на стол. Луиза тут же сгребла монеты, а Шарлотта осталась стоять, не сводя с дяди пристального взгляда.       — Теперь рассказывайте, — потребовала она. — Кто она?       Маркус помолчал, собираясь с мыслями. Потом медленно заговорил, тщательно подбирая слова:       — Её, вы итак это знаете, зовут Андреа. Она итальянка, чистокровная волшебница. Мы познакомились в Неаполе — её семья владеет небольшим рестораном на побережье. Очень скромным и старым. Она… она замечательная. Правда, я не встречал ещё настолько чудесных людей. Но есть одна проблема...       — Какая? — Луиза подалась вперёд.       — Она бедная, — выпалил Маркус и тут же осёкся, будто сам удивился тому, что сказал. — То есть, не то чтобы совсем нищая, но её семья не принадлежит к высшему кругу… И она иностранка!.. А вы знаете, как ваша бабушка относится к иностранкам.       — Бабушка? — Чарли нахмурилась. — А что с ними не так? Она, вроде бы, ничего не говорила про итальянок…       — Она считает итальянок слишком наглыми, — доверительно сообщил Маркус. — Говорит, что они слишком громко смеются, слишком много жестикулируют и вообще ведут себя неподобающе... ну, вы поняли о чем я говорю. А англичанки, по её мнению, куда более… сдержанны и воспитаны. Я не хочу, чтобы она узнала об Андреа раньше времени и устроила мне скандал. Поэтому я пока что держу это… в тайне. Держу до тех пор, пока не придумаю, как представить Андреа так, чтобы бабушка её приняла. Вот так вот.       — Значит, — медленно произнесла Шарлотта, — вы скрываете её не потому, что она маглорождённая или полукровка, а потому что она бедная итальянка и бабушка её не одобрит?       — Именно!.. — Маркус просиял с видом человека, который только что убедил самого себя в собственной лжи. — Это всё, что я скрываю. Больше… ничего. Андреа — чистокровная волшебница, просто… просто из очень скромной семьи. И я боюсь, что бабушка скажет, что я… ну, к примеру, мог найти кого-то получше.       Луиза, кажется, была удовлетворена этим объяснением. Она покивала, что-то пробормотала про «бедных, но достойных» и спрятала галеоны в карман. Шарлотта же продолжала смотреть на дядю. Что-то в его рассказе не складывалось — какая-то деталь, которую она не могла ухватить… Но она не стала допытываться дальше. По крайней мере, пока.       — Мы никому не расскажем, — пообещала она. — Но вы должны помнить: мы на вашей стороне. Если вам понадобится помощь — ну, с бабушкой или с кем-то ещё, — вы можете на нас рассчитывать.       Маркус посмотрел на неё и в его взгляде промелькнуло что-то, чего она не ожидала. Что-то похожее на благодарность. И, возможно, на облегчение.       — Спасибо, девочки, — сказал он. — Вы даже не представляете, как это важно для меня.

***

      Шарлотта сидела на кровати, скрестив ноги, и вертела в руках дневник Миры. Вечер после ужина выдался тихим — гости разбрелись по своим комнатам, Луиза, утомлённая догонялками в саду, уснула почти сразу, а родители, кажется, снова о чём-то спорили в гостиной, но тихо, без криков. Ей никто не мешал.       Она вздохнула и открыла дневник где-то посередине — там, где страницы были особенно потрёпанными, а чернила — выцветшими, будто на них когда-то попадала влага. Почерк Миры был всё тем же — каллиграфическим, элегантным, с завитушками на заглавных буквах, — но здесь, в этой части дневника, он стал более резким, более рваным. Будто рука, выводившая эти строки, дрожала.       «Ритуал прошёл скверно, но, кажется, успешно. Я чуть не умерла. Сама Смерть коснулась меня — её дыхание обожгло холодом, её пальцы сомкнулись на моём горле, и я почувствовала, как моё тело перестаёт мне подчиняться. Мышцы отказали. Сердце замерло на несколько мгновений — я считала. Пять ударов пропущено. Потом ещё два. Я лежала на каменном полу, не в силах пошевелить даже мизинцем, и смотрела в потолок. Где-то на границе между мирами я видела Её — Смерть. Она не сказала ни слова. Смерть смотрела на меня. Я подмигнула ей, и она смутилась. Хах.       Реддл мог уйти. Мог бросить меня, умирающую, в объятиях Хаоса. Ритуал требовал жертвы, и я была готова, но он не знал этого. Он мог просто исчезнуть, оставить меня там, на холодном полу, с пеной на губах и остановившимся сердцем. Но он остался. Сидел рядом, держал мою руку и ждал. Впервые в жизни меня не бросили на краю бездны. Это впечатляет.       Симптомы после ритуала таковы: глубокая слабость в теле, до такой степени, что подъём по лестнице кажется подвигом. Необъяснимое чувство тревоги — будто что-то внутри меня сопротивляется тому, что я сделала. Полный отказ от еды: при одной мысли о пище желудок сжимается в спазме. Учащённое дыхание, особенно в покое, когда я пытаюсь заснуть. Должно ли так быть? Я не знаю. В книгах не писали о последствиях. Никто не проводил этот ритуал до меня. Я — первая.       Силы не восстанавливаются. Либо они это делают, но так медленно, что я не замечаю. Прошло три дня, а я всё ещё не могу колдовать в полную мощь. Даже простейшее заклинание левитации даётся с таким трудом, будто я — первокурсница, впервые взявшая в руки палочку. Это унизительно. Это раздражает.       Но оно того стоило.       Я чувствую Её присутствие теперь. Она рядом. Она ждёт. Скоро я буду повелевать самой Смертью, и никто — слышите, никто! — меня не остановит. Я сверну шею каждому, кто встанет у меня на пути. Я пройду по их трупам, если потребуется. Потому что я достойна целого мира. И даже больше. Ждите.»       Шарлотта медленно закрыла дневник и уставилась в стену. В комнате было тихо.       — Реддл… — прошептала она, пробуя слово на вкус.       Она знала, что Мира была Пожирательницей смерти. Знала, что она участвовала в их… собраниях? Ритуалах? Хрен понять. Но это имя она слышала впервые. Реддл… что это за фамилия такая? Не французская, не итальянская. Английская? Звучит как-то… обычно. Слишком обычно для того, чтобы принадлежать человеку, который сидел рядом с хоть и умирающей, но всё равно гордой Мирой и держал её за руку, пока она балансировала на границе между жизнью и смертью. Кто он такой? Помощник? Друг? Сообщник? И почему Мира, которая никогда ни о ком не отзывалась с теплотой, написала о нём почти что с благодарностью?       Шарлотта откинулась на подушку и прикрыла глаза. Ритуал. Мира проводила какой-то ритуал — судя по описанию, некромантический, — и едва не умерла. Она упоминала Хаос. Она упоминала Смерть — с большой буквы, будто это имя собственное. Она говорила, что теперь повелевает Смертью. Безумие. Чистое, абсолютное безумие, возведённое в ранг религии.       И всё же… этот загадочный Реддл. Кто он такой? И жив ли он сейчас? Если Мира проводила ритуал в начале пятидесятых, а сейчас семьдесят четвёртый, прошло больше двадцати лет... Может, он тоже Пожиратель и всё ещё где-то там, среди них. При таком раскладе он знал (или знает, тут зависит от того, жив ли он или нет) её отца. И, возможно, он знал, что случилось с Аврелием. Есть ли вероятность, что он знал… всё?       Шарлотта потёрла виски. Голова начинала гудеть от количества вопросов, на которые у неё не было ответов. Но одно она понимала ясно: этот дневник — не просто записки сумасшедшей. Это ключ. Ключ к тому, что происходило в семье Эйвери в те годы, ключ к Пожирателям, ключ к отцу. И, возможно, ключ к ней самой.       Эйвери убрала дневник обратно в подушку и задвинула её к изголовью. Завтра она прочитает ещё, а пока нужно было сделать то, что она откладывала весь день, но что не давало ей покоя с самой ночи. Семья Авраама. Она должна была узнать, что с ними. Живы ли они? Успели ли спрятаться, когда Пожиратели ворвались в лавку? Или…       Она отогнала эту мысль и решительно поднялась с кровати. Мантия, в которой она ходила прошлой ночью, всё ещё была грязной и провоняла дымом, так что на этот раз она достала из шкафа другую — тёмно-серую, плотную, с глубоким капюшоном, который почти полностью скрывал лицо. Никаких украшений, никаких брошек, только крестик, спрятанный под воротом, и палочка Авраама, которую она сунула во внутренний карман. Свою собственную она тоже взяла на всякий случай. Сегодня она не собиралась повторять прошлую ошибку.       Летучий порох она взяла у Батлера ещё до ужина, когда домовик пришёл забирать поднос с нетронутым чаем. Она не стала ничего объяснять — просто попросила, и он, помедлив ровно секунду, молча положил на край стола два мешочка. «Маленькая госпожа, — произнёс он, и в его огромных глазах плескалась тревога, — будьте осторожны. Очень осторожны. Я не смогу вам помочь, если… если что-то случится». Она кивнула и спрятала мешочки в карман мантии. Сейчас, стоя посреди спальни и проверяя, всё ли на месте, она снова коснулась их пальцами — один, чтобы уйти, и второй, чтобы вернуться.       Она подошла к двери и прислушалась. В коридоре было тихо. Все уже разошлись по комнатам. Луиза спала. Родители, кажется, тоже, хотя до этого спорили в гостиной. Шарлотта бесшумно выскользнула за дверь и, стараясь не дышать, двинулась к карточному кабинету — туда, где прошлой ночью всё началось. И где сегодня всё должно было закончиться.

***

      Она вывалилась из камина в том же самом проулке, что и прошлой ночью, и замерла, не в силах сделать ни шагу.       Лютный переулок было не узнать. Тот безумный, пульсирующий, отвратительный и живой организм, который она видела вчера, исчез. Вместо него перед ней лежали руины. Выбитые витрины зияли чёрными провалами, как выбитые зубы в оскале мертвеца. Несколько зданий выгорели дотла — от них остались только обугленные остовы, и в воздухе до сих пор висел запах гари, смешанный с чем-то сладковатым и тошнотворным. Вывеска «Эзотерический магазин» чудом уцелела, но стекло в двери было разбито, а внутри не горел свет. Улица, ещё сутки назад кишевшая народом — торговцами, ворами, вампиршами, зазывалами, пьяницами, — теперь была почти пуста. Только несколько фигур в лохмотьях бродили между обломков, опустив головы, как побитые собаки. Никто не кричал, не торговался, не зазывал посетителей в бордель. Тишина стояла такая, что собственные шаги казались оглушительными.       Шарлотта натянула капюшон поглубже и двинулась к лавке Авраама. В голове билась одна и та же мысль: «Почему?» Почему Пожиратели напали именно на Лютный? Что им здесь было нужно? Это место всегда жило по своим законам, оно было рассадником всего запретного, да, но Пожиратели никогда не трогали его. Лютный переулок был нужен им самим — здесь можно было купить что угодно, нанять кого угодно, спрятаться от кого угодно. Зачем уничтожать то, что приносит пользу?       И самое главное… это не могло быть связано с ней. Просто не могло. Она была здесь случайно. Она не говорила никому, куда идёт. Никто не знал. Даже отец не знал. Это совпадение. Просто ужасное, чудовищное совпадение, которое случилось именно в ту ночь, когда она оказалась здесь. И оттого, что она не могла найти другого объяснения, на душе скребли кошки.       Шарлотта подошла к вывеске «Эзотерический магазин» и толкнула дверь лавки — та поддалась с тихим, жалобным скрипом, — и вошла внутрь. Внутри было темно, только одинокая масляная лампа горела на столе, отбрасывая дрожащие тени на стены, заставленные пустыми стеллажами. Половина амулетов исчезла — то ли разбита, то ли разграблена. Повсюду валялись осколки стекла, рассыпанные травы, обрывки пергаментов. Но не это заставило её замереть на пороге.       Марта сидела на стуле у дальней стены. Она была жива — Шарлотта увидела это по тому, как вздымалась и опускалась её грудь, — но лучше бы она этого не видела. Половину лица женщины закрывала грубая, наспех наложенная повязка, сквозь которую проступало тёмное, влажное пятно. Там, где должен был быть правый глаз, теперь была только впадина — пустая, затянутая запёкшейся кровью. Губы Марты были плотно сжаты, но даже сквозь них Шарлотта разглядела, что что-то не так. Что-то отсутствовало…       Язык.       Ей вырвали язык.       Лицо женщины было серым, как пепел, и совершенно неподвижным — она не плакала, не стонала, не двигалась. Просто сидела и смотрела в стену единственным уцелевшим глазом. И в этом глазе не было ничего. Ни боли, ни страха, ни надежды.       Шарлотта прижала ладонь ко рту и почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Ей хотелось закричать, хотелось броситься к Марте, хотелось сделать хоть что-то, но тело отказывалось слушаться. Она просто стояла и смотрела на эту женщину, у которой отняли голос, отняли лицо, отняли всё и которая всё ещё дышала, хотя зачем, было совершенно непонятно.       — Что тебе здесь нужно?       Голос раздался за спиной. Шарлотта резко обернулась. Авраам стоял в дверном проёме, ведущем в заднюю часть лавки. Он выглядел… опустошённым. Не раненым — на нём не было повязок, не было крови, — но будто из него вынули всё, что делало его человеком. Плечи опущены. Глаза — чёрные, пустые, как два колодца. Голос — глухой, безжизненный, лишённый даже той мрачной теплоты, с которой он говорил с ней прошлой ночью. Он смотрел на неё так, будто она была не человеком, а досадной помехой. Или напоминанием собственной трагедии. Или и тем, и другим.       — Я… — Шарлотта сглотнула, пытаясь подобрать слова, но они застревали в горле. — Я пришла проверить, живы ли вы. После того, что случилось… я не знала… я должна была…       — Должна была? — перебил он, и в его голосе прозвучало что-то похожее на горький смех, только без самого смеха. — Ты ничего никому не должна, девочка. Особенно мне. Ты уже сделала достаточно.       — Я не хотела, чтобы так вышло!.. — выпалила она, делая шаг вперёд. — Я не знала, что Пожиратели нападут! Я вообще не понимаю, почему они здесь оказались! Это не могло быть из-за меня, я просто пришла за…       — Не из-за тебя? — Авраам наконец поднял на неё глаза, и в них полыхнуло что-то тёмное, страшное. — Ты правда в это веришь? Ты — дочь Джеральда Эйвери. Ты пришла в мой дом и в ту же ночь Пожиратели смерти, одним из которых является твой отец, устраивают облаву на Лютный переулок. Они врываются в мою лавку. Они калечат мою жену. Они… — его голос дрогнул, и он осёкся, не в силах произнести то, что хотел. — И ты говоришь мне, что это не связано?!       — Мой отец не знал, что я здесь! — голос Шарлотты сорвался. — Никто не знал!.. Я пробралась тайком, я никому не говорила! Я сама до сих пор не понимаю, почему Пожиратели напали на Лютный! Может, они искали кого-то другого! Может, это была случайность! Ты думаешь, я бы пришла сюда, если бы знала?!       — Случайность, — повторил Авраам, и это слово прозвучало как ругательство. — Случайность. В ту самую ночь, когда дочь Джеральда переступает мой порог — случайно. Когда она требует у меня палочку — случайно. Когда она уходит, оставляя меня безоружным, а через минуту врываются они — тоже случайно. Слишком много случайностей, тебе не кажется?       Шарлотта замолчала. Ей нечего было ответить. Она сама не находила объяснения. Она просто чувствовала — нутром, сердцем, — что это не могло быть связано с ней. Но факты, один за другим, складывались в уродливую, неопровержимую картину, и отрицать это становилось всё труднее.       Авраам смотрел на неё, тяжело дыша. Потом покачал головой — медленно, обречённо.       — Ты не знаешь, — произнёс он тише. — Ты действительно не знаешь. Я вижу это по твоим глазам. Но это ничего не меняет. Ты как-то связана с грехом твоего отца. Я не знаю как — может, кровью, может, проклятием, может, самой судьбой, — но связана. И пока ты рядом, беда будет следовать за тобой по пятам.       Шарлотта молчала. Потом медленно опустила руку в карман мантии и достала палочку. Его палочку. Длинную, тёмного дерева, с потёртой рукоятью. Ту самую, которую он добровольно отдал ей прошлой ночью, в знак доверия. Ту самую, которую она унесла с собой, сама того не заметив.       — Я пришла вернуть вам это, — тихо сказала она, протягивая палочку.       Авраам уставился на неё так, будто увидел призрак. Его взгляд метался между её лицом и палочкой, и в этом взгляде смешалось всё: недоверие, боль, гнев — и что-то ещё, чему Шарлотта не могла подобрать названия. Может быть, память. Может быть, надежда, которая умерла, едва родившись.       — Ты сохранила её… — произнёс он хрипло.       — Я не хотела её забирать, честное слово… Так вышло. Я должна была вернуть её раньше.       Он медленно, почти нерешительно протянул руку и взял палочку. Пальцы сомкнулись на знакомой рукояти, и на мгновение его лицо дрогнуло — будто он снова стал тем, кем был до всего этого. Но только на мгновение.       — Слишком поздно, — сказал он, и голос его снова стал пустым. — Моему сыну она бы не помогла. Моей жене она уже не поможет. Мне — тем более.       Он сунул палочку в карман и резко повернулся к столу. Шарлотта услышала, как он выдвигает ящик, и через секунду он швырнул к её ногам коробку — ту самую, которую показывал прошлой ночью. Старую, деревянную, с потёртыми уголками. Крышка отлетела, и по полу рассыпались колдографии, письма, веер Виктории Эйвери.       — Забирай, — процедил он. — Забирай всё. Это всё, что осталось от твоей проклятой семьи. Я больше не хочу иметь с этим ничего общего. И с тобой — тоже. А теперь — убирайся. Убирайся из моего дома, Дитя Каина. И больше никогда не возвращайся.       Шарлотта стояла, не в силах пошевелиться. Ноги будто приросли к полу, а в голове звенела пустота — та самая, какая бывает, когда происходящее настолько не укладывается в сознании, что мозг просто отказывается его обрабатывать. Она смотрела на рассыпанные у её ног вещи и не могла заставить себя наклониться. Не могла заставить себя поверить, что этот человек, который прошлой ночью говорил с ней, сейчас смотрит на неё с такой ненавистью.       — Ты оглохла? — голос Авраама разорвал тишину, как удар хлыста. — Я сказал: проваливай! Убирайся из моего дома! Немедленно!       Шарлотта вздрогнула и, словно очнувшись от транса, опустилась на колени. Пальцы дрожали, когда она собирала рассыпанные вещи обратно в коробку. Колдография Аурелии — уголок загнулся. Веер Виктории — кажется, сломался при падении, одна из ажурных вставок треснула. Письма, неизвестно от кого были написаны и кому, теперь валялись на грязном полу. Шарлотта запихивала всё это в коробку, не разбирая, не глядя, чувствуя только, как жжёт в груди — не от гнева, не от обиды, а от чего-то, чему она не знала названия.       — Простите… — прошептала она, не поднимая головы. — Простите меня… я не хотела…       — Твои «прости» ничего не исправят! — рявкнул Авраам, и в его голосе послышалось что-то, что было страшнее гнева — отчаяние. — Ты можешь извиняться сколько угодно, но это не вернёт моему сыну жизнь! Это не вернёт Марте глаз! Это не вернёт ей голос! Убирайся! Исчезни! И передай своему отцу, что я проклинаю его так же, как он проклял меня, когда убил Аврелия!..       Дитя Каина Шарлотта схватила коробку, прижала к груди и, не помня себя, бросилась к выходу. Она вылетела из лавки, споткнулась о порог, едва не упала, удержалась на ногах и побежала — прочь, по разбитой мостовой, мимо выгоревших зданий и побитых собак, туда, где в конце проулка виднелся камин. Она не оборачивалась. Она знала, что если обернётся — увидит его лицо, и это лицо будет преследовать её до конца жизни.       Она добежала до камина, дрожащими руками выхватила из кармана второй мешочек с летучим порохом, швырнула горсть в холодный зев и выкрикнула адрес. Зелёное пламя взметнулось, поглотило её и Лютный переулок исчез, остался только гул в ушах, и коробка, прижатая к груди, и тихий, сдавленный всхлип, который она больше не могла сдерживать.